Волкодав. Первые шаги

Щербин вышел из парадной, дневной свет упал на его лицо, подчеркнув глубокие тени под глазами и сероватый оттенок кожи. Он провёл рукой по щетине, пытаясь собраться с мыслями. Один из коллег попросил подменить его на ночной смене. Илья рассчитывал приехать домой и наконец-то отоспаться, но планы нарушил звонок Быкова. Он подошёл к машине, открыл дверь и тяжело опустился на сиденье. Мужчины обменялись быстрым крепким рукопожатием.

— Выглядишь не очень. Всё нормально? — спросил Быков, плавно трогая машину с места. Его взгляд на мгновение скользнул по лицу Ильи, прежде чем вернуться к дороге.

— Да я с ночной смены. Коллега заболел, — ответил Щербин, откинув голову на подголовник. Его голос звучал ровно, но в нём ощущалась усталость, накопившаяся за долгие часы дежурства.

— Почему не сказал? Я могу и один съездить, — предложил Быков, ловко вписываясь в поток машин.

— Всё нормально, едем. Отосплюсь, когда мы арестуем Державина, — Илья попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

Быков усмехнулся — это была скорее грустная, чем весёлая усмешка. Она скользнула по его лицу и тут же исчезла, оставив после себя лишь тень задумчивости.

— Я что-то не то сказал? — заметил это Щербин.

— Всё так. Только вот… Не одним Державиным едины, — Быков бросил короткий взгляд на спутника. — Поверь, даже если мы его арестуем, работы у нас не убавится.

— Тогда отоспимся на пенсии. Благо, мы выходим на неё пораньше, — попытался пошутить Илья, но шутка прозвучала плоско.

— У тебя есть жена, девушка? — неожиданно сменил тему Быков.

— Есть девушка, — коротко ответил Щербин.

— И как у вас?

— Сложно. Иногда даже очень, — Илья посмотрел в окно, наблюдая, как мимо проплывают дома. — Но это… нормально, наверное.

— Понимаю, — кивнул Быков. — Но ты её любишь?

— Конечно, люблю, — без колебаний ответил Илья. — А с чего такие откровенные беседы?

— А к тому, чтобы ты не забывал про свою девушку, — Быков слегка сжал руль. — Работа работой, но любимый человек… — он тяжело выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую ношу. — Я познакомился со своей супругой, когда только-только закончил Петропольский государственный университет и начал работать в комитете. Тогда мы еще работали при прокуратуре. Я полностью отдавался работе, со временем это превратилось в манию. Когда комитет стал независимым органом, я уже был настоящим трудоголиком. А главное… Тормозов у меня не было от слова «вообще». Брался за любые дела, лез на рожон. А о супруге забыл. Думал, с рождением дочери что-то поменяется, но природу человека не изменишь.

Он сделал паузу, взгляд его стал рассеянным, будто он смотрел не на дорогу, а в прошлое.

— Это я всё говорю к тому, что отоспаться-то на пенсии можно будет. Вопрос в том, будешь ли ты лежать в постели один или с любимым человеком, — закончил Быков, и в его голосе прозвучала не просто мудрость, а боль прожитых лет и осознание упущенных возможностей.

Илья ничего не ответил, погрузившись в глубокие раздумья. Мысли вихрем крутились в его голове: слова Быкова эхом отдавались в сознании, но он упорно отталкивал их, не желая признавать их правоту. В груди нарастало неприятное чувство.

— Спасибо, что поделились опытом, — произнёс он, стараясь звучать непринуждённо, хотя в голосе всё же проскользнула натянутость. — Значит, мы приступаем к реализации вашего с Волкодавом плана?

— Да, Волкодав сообщил, что ПО установлено, — подтвердил Быков, глядя вперёд сквозь лобовое стекло.

— Хотите вновь попросить айтишников попробовать отследить сообщение?

— Нет, результат будет тот же, что и со звонком. Компьютерщики четко дали понять, что наш человек в маске умеет укрываться.

— И как мы будем действовать? — немного взволнованно спросил Щербин.

— По наитию, Илья, по наитию. Наша главная задача, чтобы после нашего визита они разболтались между собой, — Быков слегка повернул голову. — Чем больше они расскажут, тем лучше для дела.

— А вы уже придумали какое-нибудь объяснение этой записи, чтобы её можно было использовать? — Илья невольно подался вперёд, чувствуя, как внутри нарастает азарт предстоящей операции.

— У меня есть идея, — промолвил Быков.

— Поделитесь? — нетерпеливо спросил Щербин.

— Чуть позже. Мы приехали, — коротко отрезал Быков, паркуя машину у здания.

Илья и Быков поднялись на пятый этаж, где располагались апартаменты Державина. У входа их встретили двое охранников — массивные фигуры в чёрных костюмах, с непроницаемыми лицами и цепким взглядом. Один из них жестом приказал им остановиться, после чего приступил к осмотру на наличие оружия. Быков не стал возмущаться — ради конечной цели можно потерпеть. Державин находился в просторной бильярдной. Он был одет в красный спортивный костюм с гербом России на груди и государственным флагом на правой руке. В руках он держал кий, его поза была расслабленной, но в глазах читалась насторожённость. Акелла сидел рядом на стуле.

— А, майор Быков и его молчаливый друг, — Державин поднял взгляд, в его голосе звучало явное пренебрежение, затем кивнул. — Входите.

— Спасибо, что согласились на встречу, — произнёс Быков, сохраняя невозмутимость.

— Как-то мы часто встречаемся, — бросил Державин, ударяя кием по шару. Звук удара эхом разнёсся по комнате. — Не злоупотребляйте моим гостеприимством.

— Мы не надолго, — сказал Быков, его взгляд скользнул по интерьеру: массивные шкафы с дорогой отделкой, тяжёлые шторы. — У меня возникли вопросы по пропаже Стрелкова.

— Ну задавайте, — Державин снова ударил по шару, не отрывая взгляда от игры.

— Не к вам, а к вашему сотруднику, — Быков резко перевёл взгляд на Акеллу, его тон стал жёстче.

— С радостью на них отвечу, — проговорил Акелла, изображая готовность к сотрудничеству.

— Вы сказали, что после осмотра объекта Стрелков уехал, и вы не знаете, куда, — Быков сделал шаг вперёд.

— Всё верно, — подтвердил Акелла.

В комнате вновь раздался резкий удар кия по шарам.

— Хм, интересно. А вот заявителю о пропаже Стрелкова вы сказали, что Евгений сбежал, испугавшись ответственности за ребёнка, и передали ей крупную сумму наличными, — произнёс Быков, внимательно наблюдая за реакцией Акеллы.

— Каюсь, переврал немного, — заявил Акелла с лёгкой ухмылкой, словно признавался в мелкой шалости. Эти слова слегка смутили Быкова, на его лице промелькнула нотка удивления, но он тут же взял себя в руки. — То, что у Жени была женщина, это не было новостью. Незадолго до своего исчезновения он рассказал мне, что она беременна от него. Рассказывал он это без радости в голосе, ему не нужно было всё это: дети, семья, ответственность.

Акелла говорил спокойно, почти равнодушно.

— Он рассказал вам, что планирует уехать из города? — спросил Быков.

— Нет, но тут всё очевидно. Мужик просто решил соскочить. Не он первый, не он последний, — уверенно ответил Акелла, пожимая плечами. Его поза оставалась расслабленной, но пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Зачем вы пришли к его женщине и сказали, что Евгений сбежал? — продолжил Быков, не отводя взгляда.

— Лучше знать правду, какой бы горькой она ни была, чем пребывать в неведении, вы так не считаете, товарищ майор? — Акелла слегка приподнял брови, будто искренне ожидал ответа.

— А деньги? — не отвечая на вопрос, гнул свою линию Быков.

— А что деньги? Мне стало жалко бабу. Жить сейчас недёшево, а она одна, скоро ещё и ребёнок появится. Захотелось ей как‑то помочь. Вот и решил дать немного денег, — Акелла произнёс это с напускной небрежностью.

— Немного?! — не смог сдержаться Щербин. Его голос дрогнул от возмущения. Акелла лишь улыбнулся.

— Я могу распоряжаться своими деньгами как хочу, ведь так?

— Так, — коротко кивнул Быков, понимая: пора выводить разговор в нужное русло. — Есть ещё кое‑что, — после паузы начал он. — Скажите, а гражданин Стрелков не был знаком с Правдорубовой Ксенией Валентиновной?

Державин, который в этот момент заносил кий для очередного удара, вдруг замер. Его рука дрогнула, и кий едва не выскользнул из пальцев. В глазах промелькнуло еле заметное удивление, смешанное с тревогой. Заметив, что Щербин наблюдает за ним, Борис Игоревич резко ударил по шару — слишком резко.

— А почему вы спрашиваете? — настороженно произнёс Акелла.

— Видите ли, в день своей пропажи Евгений Стрелков позвонил Правдорубовой, но не со своего телефона, а с телефона прохожего, — Быков говорил медленно, взвешивая каждое слово. Его взгляд скользил по лицам собеседников, фиксируя малейшие изменения в их мимике.

— И что с того? — резко вклинился в разговор Державин. Его голос прозвучал громче, чем требовалось, а пальцы крепче сжали кий.

— В тот же день Правдорубова была убита. Выстрелом в голову, практически в упор. Вот что, — сказал Быков, выдерживая паузу.

— К чему вы ведёте? — Державин отложил кий.

— Я ни к чему не веду, лишь рассуждаю, — спокойно ответил Быков, не отступая ни на шаг. — Получается, что ваш сотрудник позвонил Правдорубовой в день её убийства, а сам пропал. А затем другой ваш сотрудник приходит к беременной женщине пропавшего, заверяет её, что тот сбежал, хотя мне он говорил, что не знает, куда отправился он, и оставляет ей внушительную сумму. Интересная картина вырисовывается, не находите?

— Нет, не нахожу, — отрезал Державин, его лицо потемнело от сдерживаемого гнева. — На этом наша беседа закончена. Попрошу вас покинуть мою частную собственность.

— У меня есть ещё пара вопросов, — настаивал Быков, сохраняя невозмутимость.

— С этого момента я и мои люди не будем отвечать на ваши вопросы, — постепенно повышая голос, сказал Державин.

— Тогда я буду вынужден вызвать вас и ваших людей на допрос официально, — твёрдо произнёс Быков, глядя прямо в глаза Державину.

— Послушай ты, — взорвался Державин, его голос прогремел, как удар грома. Он шагнул вперёд, нависая над Быковым. — Я сказал, встреча окончена. Бери своего щенка, пока он в штаны не наложил, и выметайтесь из моего жилища!

— Борис Игоревич, сохраняйте спокойствие, вы разговариваете с представителем власти, — произнёс Быков, не сдвинувшись с места. Его поза была неподвижной, словно высеченной из гранита, а взгляд — твёрдым, немигающим. Он смотрел Державину прямо в глаза.

— Представителем власти?! — Державин откинул голову назад и искренне рассмеялся. Звук его смеха разнёсся по просторной бильярдной, резкий и почти издевательский. — Слушай, я могу приказать своим людям взять тебя и твоего мальчишку за шкирку и выкинуть вас на лестницу так, чтобы вы кубарем до самого первого этажа катились. Если в этой комнате у кого‑то и есть власть, то это я.

— Вы так в этом уверены? — спросил Быков.

Державин шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Быкова. Холодный, хищный взгляд, словно у зверя, почуявшего добычу, впился в собеседника. Но Быков не дрогнул, его глаза оставались такими же твёрдыми, а дыхание ровным. На мгновение в душе Державина шевельнулось странное чувство: не только раздражение, но и некое подобие уважения к этой несгибаемой стойкости. Он медленно наклонился к уху Быкова и прошептал, понизив голос до угрожающего шёпота:

— Послушай, я могу отдать и другой приказ, и вы вообще не выйдете из этой комнаты.

Щербин, наблюдавший за напряжённым диалогом, понял: ситуация накаляется слишком сильно. Он видел, как Быков, увлечённый противостоянием, начинает заходить слишком далеко. Не теряя ни секунды, Илья решил взять всё в свои руки.

— Юрий Артёмович, нам пора, — произнёс он, приближаясь к Быкову. Его голос звучал спокойно, но в нём читалась недвусмысленная настойчивость. Он положил руку на плечо напарника, слегка сжав его, словно напоминая о необходимости сохранять хладнокровие.

— Послушай своего напарника, майор, — тихо, но с явной угрозой в голосе сказал Державин, отступая на шаг.

Быков молча повернулся. Не проронив больше ни слова, он вместе с Ильёй направился к выходу. До машины они шли молча. Холодный воздух слегка освежил разгорячённые лица, но напряжение не отпускало. На лице Быкова читались гнев и недовольство — его глаза горели сдержанной яростью, а кулаки непроизвольно сжимались. Внутри него всё бурлило: Державин не боялся его, не видел в нём даже подобия угрозы. Это осознание жгло, как раскалённое железо. Шагая по улице, Быков мысленно прокручивал разговор, анализируя каждое слово, каждый жест. Он понимал: Державин чувствует себя неуязвимым. Сейчас Быков с неприятной ясностью осознал: справиться с Державиным законными методами практически невозможно. Слишком глубоко этот человек вцепился в город, слишком крепко держал в руках нити власти. Его влияние простиралось далеко за пределы этой роскошной квартиры, оно пронизывало чиновничьи кабинеты, бизнес-структуры, даже правоохранительные органы. Альянс с Волкодавом — единственная возможность.

Державин свирепствовал. Его лицо побагровело, на виске пульсировала синяя жилка. Он сжал кий двумя руками — костяшки пальцев побелели от напряжения — и с яростным рыком обрушил его на бильярдный стол. Древесина глухо застонала, но выдержала. Кий не сломался. Это лишь сильнее вывело Державина из себя. Ему нужен был объект, на котором он сможет выместить кипящий внутри гнев. И такой объект был.

— Значит, никто не сможет связать убийство Правдорубовой и пропажу Стрелкова, да? — прорычал он, резко переводя взгляд на Акеллу. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели неистовым огнём.

— У Быкова нет прямых улик, — попытался оправдаться Акелла.

— Сам факт, что он связывает эти дела, уже говорит о многом! — Державин сделал шаг вперёд, нависая над собеседником. — Ты слишком часто стал говорить эту фразу, — продолжил он, понизив голос до угрожающего шёпота. — «Я исправлю…» Но ничего не исправляется. Становится только хуже.

Акелла сглотнул, но промолчал. В глубине души его обожгло унижение, такого пренебрежительного отношения он не испытывал уже очень давно. Даже в самые неудачные дни Державин не позволял себе подобной грубости.

— Идти к бабе Стрелкова было вашей идеей, — наконец уколол он, понимая, что это может стать фатальным решением. Но ему необходимо было показать Державину: ошибки совершают все. И это сработало.

— Пора решать проблемы радикальным методом, — произнёс Державин, немного смягчившись. Но в этом «смягчении» было больше угрозы, чем в предыдущей вспышке гнева.

Акелла устремил на него напряжённый взгляд, готовый выслушать приказ. Державин завёл руки за спину и подошёл к окну. Осенний воздух, пробирающийся через приоткрытую форточку, принёс с собой запах сырости и опавших листьев. Борис Игоревич окинул взглядом улицы города. Это был его город. И пора всем напомнить, кто здесь хозяин.

— Быков… Видит Бог, я хотел обойтись с ним по‑человечески, — начал он, не оборачиваясь. Его голос звучал задумчиво — Но он и вправду Бык, прет вперёд, не замечая ничего. Значит, поступим по‑другому. Я хочу, чтобы твои люди похитили его жену и дочь. Затем позвонили ему и дали адрес, куда явиться. Когда он придёт, я буду его ждать. Я заставлю его встать на колени и слезно умолять меня пощадить его женушку и дочурку. И только когда он окончательно потеряет человеческий вид, я выстрелю ему в голову. Он умрёт стоя на коленях — униженный, испытывающий животный страх за жизнь своей семьи. Ты меня услышал?

— Услышал, — покорно ответил Акелла. — А что с его напарником?

— Он молодой парнишка… Зачем ломать ему жизнь? — произнёс Державин, но затем задумался — Хотя урок преподать ему всё же надо. Пусть он будет хромать всю жизнь, — дополнил он.

— Хорошо. Я всё организую.

— Сегодня вечером, — отрезал Державин. Это был именно приказ — не просьба, не уговор. Тон не допускал возражений.

— Маловато времени… — пробормотал Акелла.

Державин резко развернулся. Ему не нужно было ничего говорить, одного взгляда было достаточно.

— Будет сделано, — выдохнул Акелла и встал со стула, готовясь покинуть комнату.

— Акелла, — окликнул его Державин, когда тот уже подошёл к двери. — Ещё ты облажаешься, одну лошадь я заменю прямо на переправе.

Акелла ничего не ответил. Смысл слов был ему прекрасно понятен. Он молча вышел, плотно закрыв за собой дверь.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Державин снова подошёл к окну. Его пальцы впились в подоконник с такой силой, что костяшки побелели, а на коже проступили синие прожилки вен. Он смотрел вниз, на суетящиеся автомобили и спешащих по тротуарам людей, но видел не просто городской пейзаж — он видел своё творение. Этот город когда-то лежал в руинах. Не в буквальном смысле, конечно, но в моральном — точно. Улицы кишели криминальными группировками, полиция была парализована коррупцией, прокуратура тонула в бумажной волоките. Власть оказалась бессильна перед волной насилия и беззакония. Именно тогда он взял дело в свои руки. Он выстраивал систему медленно, методично, как искусный архитектор возводит дворец: шаг за шагом, камень за камнем. Он не просто наводил порядок — он создавал новый порядок, где каждая шестерёнка знала своё место, а каждый винтик выполнял строго отведённую функцию. И теперь, спустя годы, он смотрел на этот город как на своё детище. Его взгляд скользнул по зданиям, по извилистым артериям дорог, по крошечным фигуркам людей внизу — таких незначительных, таких уязвимых. Где-то вдали раздался звук полицейской сирены — резкий, тревожный. Державин усмехнулся. Даже стражи порядка играли по его правилам. Он знал, никто не посмеет встать у него на пути. Никто.

***

Головин уверенно шагал по коридору — широкая поступь, расправленные плечи, взгляд устремлён вперёд. Каждый его жест излучал не просто уверенность, а откровенное самодовольство.

У двери своего кабинета он замедлил шаг — секретарша, молодая девушка с аккуратно уложенной причёской, подняла на него глаза и торопливо произнесла:

— Владлен Павлович, вас просил зайти к себе Константин Владимирович.

Головин остановился, окинул её высокомерным взглядом — чуть приподнял подбородок, словно разглядывал что‑то мелкое и незначительное.

— Передайте, что если Константин Владимирович хочет со мной поговорить, то пусть сам ко мне зайдёт, — произнёс он с явным удовольствием, растягивая слова. Затем распахнул дверь и вошёл в кабинет, громко хлопнув ею за спиной.

Костя не заставил себя долго ждать. Спустя считанные минуты он переступил порог кабинета Головина. Владлен Павлович восседал за массивным стеклянным столом, небрежно разложив перед собой документы. Его пальцы лениво перелистывали страницы, а взгляд скользил по строчкам с деланой сосредоточенностью.

— Константин Владимирович, проходите, — снисходительно бросил Головин, кивком указывая на стул напротив. — Только побыстрее, у меня много работы.

Костя шагнул вперёд, опустился на стул и спокойно спросил:

— Чем занимаетесь?

— Не думаю, что вас это касается, — отрезал Головин, не поднимая глаз. Но затем, будто передумав, замер, задумчиво постучал пальцем по столу и добавил с едва заметной ухмылкой: — Хотя… Василий Георгиевич назначил меня главой комитета по взаимодействию с министерством обороны. Нужно определить основные направления нашего сотрудничества.

Его голос сочился издёвкой — он явно наслаждался моментом, желая уколоть Костю, напомнить ему о недавнем поражении.

— Помимо этого, у меня есть и другие дела, как у заместителя генерального директора, — продолжил он, намеренно подчёркивая свой статус.

— Вы прямо человек‑оркестр, — сдержанно улыбнулся Костя. — Не устали?

— Если только чуть‑чуть, — шутовски вздохнул Головин, театрально потирая переносицу.

— Ну, думаю, скоро вы сможете отдохнуть, — произнёс Костя загадочно, глядя прямо в глаза собеседнику.

Эти слова мгновенно возымели эффект. Головин отложил бумаги, его пальцы замерли на краю стола. В глазах вспыхнул острый интерес, смешанный с настороженностью.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, слегка наклонившись вперёд.

— Видите ли, Владлен Павлович, — начал Костя, выдерживая паузу, — мне в руки попали интересные данные, связанные с махинациями в африканском отделе «Петрополис Групп». Не поверите, но один из сотрудников компании подделывал документы, воровал редкоземельные металлы и затем продавал их.

Он сделал ещё одну паузу, наблюдая, как лицо Головина медленно теряет самодовольную маску.

— Представьте, как я удивился, когда узнал, что вы являлись этим сотрудником, — наконец выдал Костя, не отводя взгляда.

— Не понимаю, о чём вы, — бросил Головин, стараясь сохранять спокойствие. Он выпрямился в кресле, пытаясь вернуть утраченную уверенность, но взгляд уже не был таким надменным, как минуту назад.

— Конечно, понимаете, — с холодной усмешкой ответил Костя. Он откинулся на спинку кресла, широко расставив ноги, расправив плечи — теперь он был охотником, а Головин — загнанной жертвой. — Глава охраны шахты, который помогал тебе воровать металлы, оказался весьма предусмотрительным человеком. Каждая ваша встреча, каждый приказ, каждая договорённость пополняла его копилку компромата. И сейчас эта копилка находится у меня.

Костя сделал паузу, давая словам осесть в сознании собеседника. Его голос звучал ровно, почти буднично, но в каждом слове чувствовалась железная уверенность.

— Этих данных достаточно, чтобы начать против вас внутреннее расследование с последующим увольнением со всех постов и возбуждением уголовного дела, — продолжил он, пристально глядя в глаза Головина.

— Я не отвечаю за африканское направление! — резко возразил Головин, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Если вы обнаружили какие‑то несоответствия, задавайте вопросы ответственным людям.

— О, поверьте, я задам вопросы, — заверил Костя. — Только вы уверены, что хотите этого? Сотрудники африканского отдела с радостью подтвердят всё, что я захочу, лишь бы сохранить свои должности.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. За окном монотонно шумел городской трафик, но здесь, внутри, время словно замерло. Головин сжал кулаки, пытаясь найти выход из ловушки.

— Раз ты зашёл ко мне, значит, хочешь что-то предложить, — наконец произнёс он, стараясь говорить твёрдо.

— Правильно, — кивнул Костя. — Мы оба знаем, что вы делали это по указке Сухарева. Я хочу, чтобы вы дали мне на него компромат.

— С чего вы взяли, что он у меня есть? — попытался возразить Головин.

— Ты кто угодно, но точно не идиот, — спокойно ответил Костя. — Сухарев всегда считал и считает тебя шестеркой. Как бы ты ни старался выслужиться перед ним, настоящего уважения ты не заслужил и никогда не заслужишь. В глубине души ты знаешь: если прижмёт, Сухарев сольёт тебя, как расходный материал. Я никогда не поверю, что ты не подстраховался.

— А ты, значит, не сольёшь меня? — язвительно бросил Головин, пытаясь скрыть тревогу за напускной бравадой.

— Если дадите мне что‑то стоящее на Сухарева, я не стану пускать в ход свои данные, — чётко произнёс Костя.

— И с чего я должен тебе доверять?

— А ты и не должен, — спокойно пояснил Костя. — Только вот и Сухареву ты верить не можешь. Как только против тебя начнётся расследование, он отвернётся от тебя. Не удивлюсь, если еще и накинет пару обвинений вдогонку.

— Какие обвинения? — хрипло спросил Головин.

— Я не знаю, — честно ответил Костя. — Но учитывая, что он смог найти компромат на Разумовскую и Иосифа Гавриловича, думаю, и на тебя у него что‑то есть. Я лишь предлагаю спасти себя.

— Ты предлагаешь мне предать Сухарева, — прошептал Головин, словно пробуя на вкус эти слова.

— Я предлагаю предать того, кто предаст при первой же удобной возможности, — твёрдо ответил Костя. — Не обольщайся своим положением. Сухарев дал его тебе лишь для того, чтобы посильнее замазать в своих тёмных делах.

— Если я замазан в его делах, зачем мне его выдавать? Чтобы пойти как соучастник? — Голос Головина звучал всё тише, словно он уже проигрывал внутренний диалог.

— Соучастник — это не организатор, — терпеливо пояснил Костя. — Их наказывают послабее. Если поможете мне, я замолвлю словечко, сделаю так, чтобы к тебе отнеслись с пониманием. Фамилия Черновых творит чудеса.

Он замолчал, давая Головину время осмыслить сказанное. В воздухе витало напряжение — тяжёлое, почти осязаемое. За окном медленно сгущались вечерние тени.

— И какой компромат тебе нужен? — наконец спросил Головин, словно переступая через невидимую черту. В его голосе звучала горечь человека, только что заключившего сделку со своей совестью.

— Мне нужно всё, что у тебя есть, — жадно произнёс Костя.

Головин невольно задержал взгляд на этих глазах. Лицо Кости оставалось спокойным, почти бесстрастным, но глаза… Они пылали нечеловеческим огнём — холодные, пронзительные, как у хищного зверя, почуявшего слабину жертвы. От этого взгляда по спине пробежал неприятный холодок.

— Какие у меня есть гарантии? — с трудом выдавил Головин.

— Никаких гарантий нет и не будет, — отрезал Костя, окончательно отбросив маску дипломата. Его голос стал жёстким, почти металлическим. — Либо ты даёшь мне компромат на Сухарева, либо ставишь крест на своей карьере и жизни. После скандала и тюремного срока тебя не возьмут даже уборщиком в приличную компанию.

— Мне нужно время, чтобы обдумать всё, — попытался отступить Головин.

— Нет, — резко оборвал его Костя. — Ответ мне нужен прямо сейчас.

Головин улыбнулся. Это была улыбка проигравшего — горькая, вымученная, с тенью обречённости. Он понимал: либо пойдёт на дно, либо попытается всплыть. Но хорошего варианта не было.

— Ладно, — выдохнул он наконец.

Владлен поднялся с кресла, его движения были медленными, будто каждое стоило ему огромных усилий. Он подошёл к массивному книжному шкафу, провёл рукой по корешкам книг. Затем взял с полки томик «Науки побеждать». На одной из страниц было аккуратно вырезанное углубление. Дрожащими пальцами Головин достал флешку — крошечный металлический предмет, который сейчас решал его судьбу. Несколько секунд он смотрел на неё, а затем медленно, неуверенно протянул Косте.

— Забавно, вы все собираете друг на друга компромат, готовя удар, — произнёс Костя, принимая флешку. Металл обжёг пальцы, словно раскалённый уголь. Он сжал кулак, пряча флешку в карман пиджака, и тут же почувствовал, как огромная, невидимая тяжесть спала с плеч.

— Что там? — спросил он, стараясь скрыть нетерпение.

— Посмотришь и узнаешь, — устало ответил Головин. — Поверь, там достаточно, чтобы похоронить карьеру Сухарева.

— Услада для моих ушей, — довольно произнёс Костя. — Именно этого я и хочу.

— А я думал, ты другой, — тихо сказал Головин, глядя на него с непонятной смесью сожаления и презрения. — Более мягкий, не кровожадный.

— Я был таким, — спокойно ответил Костя. — Но Сухарев заставил меня быстро повзрослеть. Он преподал мне урок: в большом бизнесе надо уметь показать зубы.

— Что будешь делать дальше? — спросил Головин, хотя уже знал ответ.

— Изучу данные.

— И?

— И предъявлю их Сухареву.

— Он догадается, кто их тебе дал.

— Конечно, — кивнул Костя с загадочной усмешкой. — Но мы решим это.

Он поднялся со стула — плавно, уверенно, как победитель, одержавший верх в долгой и изнуряющей битве. Головин тоже встал, но его движения были вялыми, словно у человека, потерявшего опору.

— Ты же понимаешь, что если попытаешься обмануть меня, попытаешься рассказать Сухареву о том, что только произошло, это ничего не изменит? — спросил Костя, пристально глядя в глаза собеседнику. — Даже наоборот, это ещё сильней осложнит твоё положение.

— Понимаю, — глухо ответил Головин, опустив взгляд.

— Отлично, — удовлетворённо кивнул Костя.

Они обменялись короткими кивками. Без рукопожатий, без слов, без намёка на взаимное уважение. Затем Костя развернулся и покинул кабинет. Головин остался один. Он медленно подошёл к мини-бару, дрожащими руками достал бутылку коньяка, наполнил бокал и тут же осушил его. Затем налил ещё один и снова выпил. Ещё недавно он ощущал себя победителем, хозяином положения. А сейчас… Сейчас он был растоптан человеком, которого уже успел списать со счетов. Он опустился в кресло, уставился в окно, где небо затягивали тучи. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что его ждёт. И это незнание рождало в нём панический страх — холодный, липкий, парализующий.

А Костя, стоя в лифте, смотрел на своё отражение в зеркальной стене. Он видел перед собой не того Костю, который пришёл в компанию после университета, не того, кого обыграли на голосовании, не того, кто не знал, что делать. Теперь он был другим. Эта ситуация закалила его, словно сталь в огне. Он вырос. И теперь чётко видел ходы в шахматной партии, которую начал. В зеркале на него смотрел человек, который знает, что делать, чтобы сохранить и приумножить наследие отца.

***

Анна Денисовна едва вздрогнула, когда дверь её кабинета распахнулась и на пороге возник Костя. После того злополучного голосования по оружейному запрету они не обменивались ни словом, старательно избегая любых пересечений — словно два корабля, намеренно держащиеся на расстоянии в бурном море. От неожиданности Анна Денисовна резко выпрямилась в кресле — её рука, только что листавшая документы, замерла в воздухе. Она машинально поправила лацкан пиджака, где поблёскивала изящная брошь в виде Петропавловского собора. Тёмно‑серый костюм подчёркивал строгость облика, но сейчас даже эта безупречная выправка не могла скрыть искреннего изумления.

— Костя… — произнесла она рассеянно, будто не веря собственным глазам. Её голос, обычно твёрдый и уверенный, прозвучал непривычно мягко, с лёгкой дрожью. Она медленно поднялась.

— Здравствуйте, Анна Денисовна. Можно? — спросил Костя, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Конечно, проходи, — ответила она.

Они переместились в зону для отдыха. Мягкие диваны, обитые благородной серой тканью, контрастировали с холодным блеском хромированных деталей.

— Какими судьбами? — спросила Разумовская, невольно запнувшись на полуслове. Её голос прозвучал чуть выше обычного.

— Мне нужна помощь, — признался Чернов, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Помощь?! После всего… Ты просишь помощи у меня?

— Так уж получилось, что вы единственная, кто может мне помочь, — твёрдо произнёс Костя, поднимая глаза.

— Я рада, что ты всё ещё… — начала она, но не успела закончить.

— Анна Денисовна, давайте кое-что проясним, — перебил её Костя, наклонившись вперёд. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость. — То, что вы сделали, я этого не забыл. Вы предали мою семью. Я понимаю… Вы сделали это ради дочери. Но вы просто сдались.

— А что я могла? — тихо спросила она, опустив плечи. В её глазах мелькнула боль, не оправдания, а искреннего раскаяния.

— Поговорить со мной, обсудить всё. Мы бы вместе что-то придумали. Вы могли перенести это чёртово голосование, но вы не сделали ничего. Сухарев поймал вас на крючок, а вы даже не попытались соскочить с него.

— Ты прав, не попыталась, — призналась Разумовская. — Я растерялась, испугалась. — Она замолчала, сглотнув. — И очень об этом сожалею.

Её искренность была очевидна: взгляд, полный стыда и сожаления, слегка подрагивающие губы, неуверенная поза.

— Я буду честен, нашим отношениям нанесён невероятный урон, — продолжил Костя, чуть смягчив тон. — Я не знаю, когда смогу простить вас полностью. Но сейчас у нас есть возможность заложить первый кирпич в фундамент наших новых отношений. Если вы готовы.

— Я готова, — без колебаний ответила Анна Денисовна.

Костя достал из кармана пиджака флешку Головина. Его пальцы на мгновение замерли, словно он взвешивал в руке не просто металлический носитель, а судьбу. Взгляд застыл на ней.

— Что это? — спросила Анна Денисовна, нахмурившись.

— Серебряная пуля, — произнёс Костя, переводя взгляд на женщину. — На этой флешке есть данные. Я хочу, чтобы вы просмотрели их и поделились своим мнением.

— О каких данных идёт речь? — уточнила она, осторожно взяв флешку. Металл холодно блеснул в свете настольной лампы.

— Поверьте, вы будете удивлены и, возможно, даже рады, — сказал Костя, передавая ей носитель. Его пальцы слегка коснулись её руки, но тут же отстранились.

— Хорошо, я посмотрю, — кивнула Разумовская, сжимая флешку в ладони.

— Только, Анна Денисовна, я прошу вас заняться этим немедленно, — серьёзно добавил Чернов. — Уделите этому всё своё время. Это очень важно. Мне нужен ваш вердикт как можно быстрее.

— Я займусь этим немедленно и не уйду из офиса, пока всё не просмотрю, — решительно заявила она.

— Не нужно таких жертв, вы мне нужны в здравии, — неожиданно вырвалось у Кости. Он запнулся, словно сам удивился своим словам. — В смысле… нужны компании, — поправился он, слегка покраснев.

Костя поднялся с дивана, сдержанно кивнул и стремительно, возможно даже слишком, покинул кабинет. Его шаги по коридору звучали резко, отдаваясь эхом в тишине. Анна Денисовна осталась одна. Она медленно подошла к рабочему столу, включила компьютер и осторожно вставила флешку в разъём. Экран моргнул, отображая содержимое. Её пальцы замерли над клавиатурой — в глазах читалась смесь тревоги и надежды.

***

Телефон Быкова буквально разрывался от нескончаемых звонков. Выйдя из кабинета начальника, он достал аппарат и взглянул на дисплей. Незнакомый номер. Интуиция подсказала, что это точно не спам. Глубоко вздохнув, он принял вызов.

— Слушаю, — произнёс он сдержанно, отходя в тихий угол коридора, подальше от суеты.

— Почему я не могу до вас дозвониться? — раздался в трубке искажённый голос.

— Я был на совещании, — ответил он, невольно понизив голос. — Что стряслось?

— Державин, — коротко бросил Волкодав. В ту же секунду сердце Быкова сжалось, а в голове зазвучал тревожный набат. Он инстинктивно двинулся к выходу, ускоряя шаг.

— Он приказал похитить вашу жену и дочь, — слова Волкодава обрушились, словно удар грома в ясный летний день. Время будто замедлилось: шум вокруг растворился, остались лишь эти страшные слова, эхом отдающиеся в сознании.

— Что?! — испуганно спросил Быков. Он бросился к лестнице, перепрыгивая через ступени.

— Я уже еду к вам домой, — попытался успокоить его Волкодав, но в его голосе тоже слышалась напряжённость.

— Я выезжаю немедленно! — почти прокричал Быков, едва не сбивая с ног проходящих мимо сотрудников.

Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он достал ключи от машины, рука дрожала — пришлось сделать усилие, чтобы попасть в замочную скважину.

Около дома Быкова стоял старый Chevrolet Tahoe. В квартире царил напряжённый хаос: пятеро мужчин в тёмных куртках и масках. Четверо замерли в коридоре, словно тени, а один — высокий, с хищной пластикой — стоял над женой Быкова, которая в панике собирала дочку.

— Давай шустрее! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от стен.

Выходя из парадной, мужчина краем глаза заметил: водительская дверь Tahoe приоткрыта. В этот момент из-за угла дома возник Волкодав — стремительно, бесшумно, как призрак. Первым делом он обрушил кулак на затылок похитителя, замыкавшего группу. Удар был точным, беспощадным — мужчина рухнул, не издав ни звука. Волкодав мгновенно ринулся вперёд, закрывая собой жену и дочь Быкова. Его тело стало живой стеной — несокрушимой, непроницаемой. Следующий противник бросился вперёд с криком. Волкодав встретил его обликом, затем ударом локтя в челюсть — хруст, глухой стон, тело отлетает в стену. Второй похититель потянулся к кобуре, но реакция Волкодава была молниеносной: серия ударов — и противник валится на пол, захлёбываясь кровью. Двое решили атаковать одновременно. Один — с ножом, второй — с дубинкой. Их движения были резкими, но несогласованными. Волкодав отступил на шаг, уклоняясь от лезвия, затем резко шагнул вперёд, перехватив руку с ножом. Вывернув её, он заставил противника вскрикнуть от боли, а затем отправил его в нокаут ударом ребра ладони в кадык. Второй, потеряв равновесие, попытался ударить дубинкой, но Волкодав уже был рядом. Локоть в переносицу — хруст сломанной кости, и второй противник падает, хватаясь за лицо. Последний из нападавших отступил к машине, выхватывая пистолет. Его руки дрожали, но он успел поднять оружие. Волкодав рванулся вперёд — быстрее, чем тот успел прицелиться. Прыжок, захват за ноги, бросок на асфальт. Противник ударился о бетон, и Волкодав, не теряя ни секунды, обрушил на него серию ударов — жёстких, выбивающих дух. В этот момент раздался пронзительный скрежет шин. Из-за поворота вылетел автомобиль Быкова — он резко затормозил, распахнул дверь и выскочил наружу. Его лицо было искажено яростью, глаза горели безумием. Передернув затвор пистолета, он направил оружие на одного из поверженных.

— Стой! — крикнул Волкодав.

Быков не слышал. Его палец дрожал на спусковом крючке. Волкодав метнулся в его сторону, клык. Пистолет вылетел, зазвенев по асфальту.

— Возьмите себя в руки, майор, — твёрдо, но без резкости произнёс Волкодав. Его голос, низкий и спокойный, пробился сквозь пелену ярости, окутавшую Быкова. — Они уже не представляют угрозы.

— Они собирались похитить мою семью! — проревел Быков. — Эти твари хотели…

— Вот о семье и думайте, — перебил Волкодав, отступая на шаг и широким движением руки указывая в сторону. Его поза оставалась расслабленной, но в каждом движении читалась готовность мгновенно отреагировать на любую опасность.

Быков резко обернулся. Его взгляд упал на жену и дочь. Женщина стояла на коленях прямо на холодном асфальте, обхватив ребёнка дрожащими руками. Её лицо было залито слезами, но она упорно закрывала собой дочку, словно пыталась стать для неё живой бронёй.

Что‑то надломилось внутри Быкова. Ярость схлынула, оставив после себя щемящую пустоту и жгучее чувство вины. Он рванулся к ним — не как офицер, не как боец, а как муж и отец, который едва не потерял самое дорогое.

Он упал рядом с ними на колени, дрожащими руками обхватил их лица, стирая слёзы своими ладонями. Его губы дрожали, когда он осыпал их поцелуями — в мокрые щёки, в перепуганные глаза, в спутанные волосы.

— Простите, простите меня, — шептал он, и его собственный голос прерывался от рыданий.

Дочь, до этого молча прижавшаяся к матери, вдруг подняла голову и обхватила отца за шею маленькими ручками.

— Папа, ты пришёл, — прошептала она, и это простое признание заставило Быкова сжать её ещё крепче.

В этот момент улицу заполнил нарастающий вой полицейских сирен. Красные и синие отблески замигали на фасадах домов, раскрашивая сцену в тревожные тона.

Волкодав обернулся на звук, его профиль чётко вырисовывался в мерцающем свете.

— Я вызвал подкрепление, — пояснил Быков, не отрывая взгляда от семьи. Его голос всё ещё дрожал, но в нём уже звучала твёрдость. — Тебе надо идти.

— Позаботься о семье, — кивнул Волкодав. — И свяжись со мной. Номер у тебя есть. Нам нужно кое-что обсудить.

Не дожидаясь ответа, он сделал шаг назад, растворяясь в густой темноте переулка. Его фигура на мгновение замерла в проёме между домами, очерченная призрачным светом уличных фонарей, а затем исчезла, словно её и не было. Быков проводил его взглядом, затем снова повернулся к жене и дочери. Полицейские машины уже тормозили у подъезда, из них выскакивали люди в форме, но всё это теперь казалось далёким и неважным.

— Всё позади, — прошептал он, прижимая семью к себе.

Юрий Артёмович поднялся на крышу своего дома. Была уже глубокая ночь. Небо, плотно затянутое чёрными тучами, роняло на землю ледяные капли дождя. Они стучали по бетонным плитам, создавая монотонный, почти гипнотический ритм. Быков стоял у самого края, ссутулившись, обхватив себя руками. Его потряхивало — не от пронизывающего холода, а от груза сегодняшних событий, от горького осознания, что привычный мир рухнул, оставив после себя лишь осколки. Он достал пачку сигарет, дрожащими пальцами вытащил одну. Огонь зажигалки вспыхнул, озарив его лицо — опухшее, уставшее, с тёмными кругами под глазами, с не высыхающими мокрыми тропинками на лице. Пламя дрожало в его руках, отражаясь в остекленевшем взгляде.

— Не ожидал, что вы позвоните так быстро, — раздался за спиной спокойный, чуть приглушённый голос Волкодава.

Быков медленно обернулся. В темноте силуэт Волкодава казался почти нереальным — лишь контуры.

— Думаю, наш разговор слишком важен, чтобы затягивать, — произнёс Быков, стараясь говорить твёрдо.

Волкодав шагнул ближе. Ноздри Волкодава уловили мощный алкогольный шлейф, исходящий от Быкова. Запах водки витал в сыром воздухе, смешиваясь с запахом дождя и мокрого бетона.

— Как ваша семья? — уточнил Волкодав.

Быков тяжело вздохнул.

— Моя супруга приняла решение пожить какое-то время отдельно от меня, — проговорил он, глядя в пустоту. — Эту ночь она проведёт у тётки, а завтра уедет к родителям в другой город.

— В нынешней ситуации это разумное решение, — кивнул Волкодав.

— Ага, разумное, — раздражённо бросил Быков, резко повернувшись к собеседнику. — А ты у нас не только борец с бандитами, но и семейный психолог?

Волкодав не ответил. Он молча достал флешку. Шагнул ближе, протянул её Быкову.

— Тут запись разговора Акеллы и Державина, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом.

Быков уставился на флешку.

— И каков улов? — наконец спросил он, с трудом отрывая взгляд от флешки.

— На записи чётко слышно, как Державин отдаёт приказ похитить вашу семью и заявляет о желании вас убить. Думаю, этого хватит для обвинений.

Быков сжал флешку в кулаке. Пальцы дрожали, но он старался держать себя в руках.

— А что насчёт дела Правдорубовой? — спросил он, поднимая глаза на Волкодава.

— К сожалению, они уделили ему не так много времени, — ответил тот, чуть склонив голову. — Послушаете и решите сами, будет ли этого достаточно.

Быков кивнул, медленно убирая флешку во внутренний карман куртки.

— Осталось только придумать, как легитимизировать появление этой записи, — пробормотал он, глядя куда-то вдаль, за пелену дождя.

— Вы посмотрели те данные, что я дал вам в первый раз? — спросил Волкодав.

— Да, — коротко ответил Быков.

— И каков улов?

— К сожалению, небогатый, — вздохнул Быков, проводя рукой по мокрым волосам. — Я совместил свои наработки с тем, что дал мне ты. Максимум, что я смогу предъявить Державину, — это пару экономических преступлений: неуплата налогов, сокрытие доходов, отмывание денег. Но мы оба хотим большего.

Он замолчал, глядя на город внизу. Огни домов и фонарей расплывались в мокрой дымке, превращаясь в размытые пятна света. Где-то вдали раздался раскат грома — глухой, угрожающий.

— Мы получим больше, — тихо, но твёрдо произнёс Волкодав. Его голос звучал как лезвие, холодное и острое.

— Звучит так, будто у тебя уже есть план, — с кривой усмешкой бросил Быков. В его глазах мелькнул слабый проблеск интереса.

— Есть.

— Поделишься? — без особой надежды спросил Быков, затягиваясь сигаретой. Дым смешался с моросящим дождём, превратившись в призрачную завесу между ними.

— Я собираюсь вывести из игры двух главных поощрителей Державина. Акеллу и Варшавера.

Быков замер, пристально вглядываясь в лицо Волкодава.

— Как именно? — наконец спросил он, выбрасывая окурок в лужу. Тот зашипел, испустив последний клуб дыма.

— Навещу Акеллу и проведу гражданский арест, — с едва заметной иронией произнёс Волкодав. — Что касается Варшавера… Послезавтра он посетит подпольное казино. Там моя напарница вступит с ним в контакт и выкрадет у него компромат на Державина.

— Напарница? — недоверчиво уточнил Быков. — Та самая, которая была с тобой во время перепалки со спецназом?

— Да, — подтвердил Волкодав, не отводя взгляда. — Кстати, как там сотрудники?

— Все выписаны из больницы. Каких-то серьёзных травм нет, кроме разве что самолюбия, — хмыкнул Быков.

— Я старался работать с ними деликатно, — признался Волкодав.

— В отличие от бандитов, — подметил Быков с горькой усмешкой.

Они замолчали. Дождь усилился, барабаня по бетонным плитам крыши. Где-то вдали вновь прогремел раскат грома, отразившись эхом в лабиринте городских улиц.

— Впрочем, не мне тебя судить, — произнёс Быков. — Если бы не ты, мне бы сегодня предъявили обвинения в превышении полномочий и преднамеренном убийстве.

— Все мы иногда теряем контроль, — ответил Волкодав не как Укор, а скорее как констатацию факта.

— С чего ты решил, что у Варшавера есть что-то на Державина? — спросил Быков, возвращаясь к сути разговора. Его тон стал жёстче, почти требовательным.

— Как мы знаем, Варшавер помогает легализовывать Державину криминальные деньги. Каким бы гениальным финансистом ни был Варшавер, даже он не может всё держать в голове.

— И ты надеешься, что у него есть какие-то записи, которые помогут нам? — продолжил Быков, задавая вопросы с методичностью следователя. — Но ты не знаешь наверняка, существуют ли эти записи вообще?

— Да.

— И тем не менее отправляешь свою подружку в его логово? — голос Быкова прозвучал как финальный удар в серии — резкий, точный, без намёка на снисхождение.

Волкодав ответил не сразу. Он сделал шаг к краю крыши, устремив взгляд в тёмную бездну города. В этот момент он вновь осознал, какому риску подвергает Соню, отправляя её одну, без маски, в дом Варшавера. Перед глазами промелькнуло её лицо — нежное, но в то же время способное за долю секунды превратиться в непроницаемую маску холодной решимости. Он вспомнил её зелёные глаза — два изумруда, сверкающие то искренностью, то ледяной иронией. В них всегда таилась загадка: никогда не угадаешь, что скрывается за этим взглядом. Её волосы… Рыжие, как пламя факела, они вспыхивали в свете уличных фонарей, будто живые, ее улыбка, которая сбивала с толку больше всего. То она была тёплой, почти детской — с лёгким прищуром и искренним смехом. То превращалась в тонкую, язвительную усмешку.

— Она осознаёт опасность, но готова рискнуть. В случае успеха у нас в руках окажется путеводная карта теневой деятельности Державина, — произнёс Волкодав. Модулятор голоса нивелировал малейшие нотки тревоги и волнения, превращая его речь в ровный, бесстрастный поток слов.

— Я могу попытаться получить ордер на обыск жилища Варшавера, — предложил Быков, потирая переносицу. — Тогда твоей напарнице не придётся рисковать.

— Слишком рискованно, — покачал головой Волкодав. — Вам могут его не дать. А Варшавер в этот момент примет контрмеры. Он не дурак — почувствует слежку и спрячет всё, что можно.

— Если у вас получится… что будет дальше? — настаивал Быков. В его голосе звучала почти болезненная потребность знать всё до мельчайших деталей. Он словно пытался нащупать слабые места в плане, чтобы хоть как-то вернуть ощущение контроля над ситуацией.

— Тогда останется только одна фигура — сам Державин, — ответил Волкодав, глядя вдаль.

— Звучит всё как-то ненадёжно, — вздохнул Быков. — Что, если у твоей подруги ничего не получится? Или у Варшавера ничего не будет? Что, если ты не справишься с Акеллой? Что, если Державина кто-то предупредит и он успеет покинуть город?

— Майор, — прервал его Волкодав, поворачиваясь к собеседнику. — Боюсь, нам придётся просто следовать моему плану, каким бы неидеальным он ни был. Альтернативы пока нет.

Быков недовольно выдохнул. Молчание повисло между ними — тяжёлое, пропитанное сомнениями и невысказанными опасениями.

— Помимо записи разговора на флешке есть ещё кое-что, — добавил Волкодав. Его силуэт почти растворился в темноте, но голос звучал чётко.

— Что?

— Моя напарница выкрала документы из дома прокурора по просьбе людей Державина. Только вот с оплатой произошли трудности. Она забрала часть данных. Изучите их — возможно, придумаете, что с ними можно сделать.

— И почему ты даёшь мне их только сейчас? — нахмурился Быков.

— Потому что я сам получил их только сегодня, — спокойно пояснил Волкодав.

— Твоя напарница не хотела ими делиться? — с едва уловимой усмешкой спросил Быков.

— У нас есть… небольшие проблемы, — признался Волкодав, чуть помедлив. — Иногда бывает трудно довериться другому человеку. Но... после нападения на вашу семью она поняла, что вы на нашей стороне.

— Понимаю, — коротко ответил Быков, не требуя пояснений. Его взгляд скользнул по городскому пейзажу — огни, дождь, размытые силуэты зданий. Он повернулся, но рядом уже никого не было.

Быков усмехнулся. Он направился к лестнице, шаги гулко отдавались в пустой тишине подъезда. В квартире царила гнетущая пустота. Он по привычке старался двигаться как можно тише, словно боясь разбудить супругу и дочку. Только вот ни первой, ни второй сейчас здесь не было. Осознание этого резануло по сердцу острой, нестерпимой болью. Он снял куртку, аккуратно повесил её на крючок, потом разулся, оставив мокрые следы на паркете. Прошёл в гостиную. На кофейном столике стояла бутылка водки — популярное в народе средство от всех тяжёлых мыслей. Рядом — одинокая рюмка. Быков достал ноутбук, включил его. Пока система загружалась, он наполнил рюмку до самых краёв. Водка обожгла горло, прокатилась по пищеводу, оставляя за собой жгучий след. Глубоко вздохнув, он вставил флешку в разъём. Экран ноутбука моргнул, отображая содержимое. Быков склонился ближе, вглядываясь в файлы. В этот момент мир сузился до мерцающего света монитора.

***

Костя находился в кабинете отца — святилище, куда даже Аркадий Арсеньевич заходил лишь по крайней необходимости. Здесь время остановилось в тот самый день, когда Владимир Семёнович покинул этот мир. Каждая вещь лежала именно там, где её оставил хозяин: потёртый кожаный ежедневник на углу стола, стопка документов, перетянутая потрёпанной резинкой, чашка с едва заметной трещиной, будто застывшая в моменте утреннего чаепития. Воздух в этой комнате казался гуще, пропитанный памятью и тишиной, словно сам кислород хранил отголоски прошлых разговоров и решений. Когда Брагин бесшумно переступил порог, Костя даже не обернулся. Он сидел в отцовском кресле — массивном, кожаном, с высокой спинкой, — и словно растворялся в нём. Его пальцы машинально поглаживали резные подлокотники, а взгляд был устремлён в одну точку, куда-то сквозь стену, сквозь время. Тело Кости находилось здесь, в этой комнате, наполненной призраками прошлого. Но мысли его витали где-то далеко, в лабиринте воспоминаний, сомнений и планов.

— Ужин готов, — произнёс Брагин, стараясь вернуть Костю в реальный мир. Его голос прозвучал мягко, но настойчиво, как осторожный толчок к пробуждению.

Костя медленно повернул голову. На мгновение его взгляд остался пустым, не узнающим, будто перед ним стоял незнакомец. Но через секунду пелена рассеялась — глаза прояснились, вновь обретя привычную остроту.

— Я не голоден, — ответил парень, его голос звучал глухо, словно доносился из глубины колодца.

— Давненько я сюда не заходил, — сказал Брагин, медленно обводя комнату взглядом. Он глубоко вдохнул, будто пытаясь вобрать в себя этот особенный воздух, насыщенный историей. — Всё как прежде…

— Я тоже, — машинально ответил Костя, его пальцы продолжали вычерчивать невидимые узоры на подлокотнике.

— И почему же сегодня ты здесь? — спросил Брагин.

— Мне… Мне нужны ответы, — ответил Костя, и в его голосе прозвучала нотка неуверенности, которую он тщетно пытался скрыть.

— Стены и предметы не смогут тебе их дать, — мягко, но твёрдо сказал Брагин.

— Стены и предметы — это всё, что от него осталось, — грустно ответил Костя, его взгляд вновь устремился в пустоту.

— Ты ошибаешься, — возразил Брагин, подходя ещё ближе. Его голос наполнился теплом и убеждённостью. — Его главное наследие — не стены и не вещи. Не компания и даже не добрые дела, которые он совершал. Его главное наследие — это ты. Его сын, его прямое продолжение. Всё, что он создавал, он создавал с мыслью о том, что однажды ты займешь его место и продолжишь его дело.

Костя сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Он медленно поднял глаза на Брагина, в них читалась смесь боли и решимости.

— Если люди, которые мешают мне продолжить его дело… — начал он, но запнулся, словно слова обжигали язык.

— У тебя есть всё, чтобы решить эту проблему, — твёрдо перебил Брагин.

— Да, есть, — кивнул Костя. — Вопрос в том, как я хочу её решить.

— Пояснишь? — уточнил Брагин, слегка наклонив голову, его взгляд был внимательным.

— Сухарев и Головин посягнули на наследие отца, — заговорил Костя, и его голос постепенно наполнялся гневом. — Они унизили меня, выставили идиотом на голосовании, разрушили мои отношения с Анной Денисовной, заставили покинуть совет директоров. Пресс-конференция Сухарева… Он мог подписать соглашение по-тихому, а затем выпустить краткий пресс-релиз. Но он поступил иначе. Собрал пресс-конференцию, пригласил прессу, сделал всё напоказ. Он знал об отношении отца к производству оружия. Ему хотелось показать публично, что воля Владимира Чернова для него ничего не значит. Они должны за всё это ответить. И ответят. Вопрос в том… — Костя замолчал, его дыхание участилось, а пальцы снова сжали подлокотники кресла.

— Как именно? — закончил за него Брагин, его голос оставался спокойным, почти бесстрастным.

Костя утвердительно кивнул.

— И что ты думаешь по этому поводу? — продолжил Брагин, не отводя взгляда.

— Часть меня хочет растоптать их, унизить, лишить всего, что у них есть, — заговорил Костя, и его голос зазвучал жёстко, почти яростно. — Заставить их почувствовать всё то, что чувствовал я. Я хочу сжечь весь их мир, чтобы осталось одно пепелище. Хочу, чтобы они поняли, что значит потерять всё.

— Это жестоко, — безэмоционально оценил Брагин.

— Да. Но они этого заслуживают, — твёрдо ответил Костя.

— А что тебе говорит другая часть? — мягко спросил Брагин, наклоняясь чуть вперёд.

Костя глубоко задумался. Его взгляд снова устремился куда-то вдаль, за пределы комнаты. Он закрыл глаза, словно пытаясь заглянуть вглубь себя, найти там ответ, который бы примирил ярость и рассудок.

Мама учила меня состраданию, — тихо произнёс Костя, открывая глаза. Его взгляд скользнул по фотографии матери, стоящей на рабочем столе отца. — Говорила, что нужно прощать людей, как бы тяжело ни было. И делать это надо не для других, а для себя. Потому что обида, злость, ненависть будут пожирать тебя заживо, заберутся в самые удалённые углы твоей души и отравят её.

— Надежда Анатольевна была мудрой женщиной, — задумчиво проговорил Брагин, его голос звучал мягко, будто он разговаривал не столько с Костей, сколько с собственными воспоминаниями.

— И доброй, — добавил Костя, проводя пальцем по резному узору на подлокотнике кресла. — Но могу ли я сейчас позволить себе быть добрым? Не воспримут ли это как слабость? — спросил он, и в его голосе прозвучала мучительная неопределённость. Казалось, он обращался не только к Брагину, но и к призракам родителей, надеясь, что они каким-то чудом смогут дать ему ответ.

— Доброта не обязательно идёт рука об руку со слабостью, — возразил Брагин, внимательно глядя на юношу. — Твой отец был добрым человеком, об этом говорят его дела. И вряд ли найдётся человек, который сможет назвать его слабаком.

Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь не направлять воспитанника, а лишь мягко указывать на многообразие путей.

— Я должен защитить семейное дело, — твёрдо произнёс Костя, сжимая кулаки. — Благородство проявлять я не обязан.

— Как и не обязан проявлять кровожадность, — парировал Брагин.

— Как бы поступил мой отец? — снова спросил Костя. В этом вопросе читалась отчаянная потребность в ориентире.

— Я не знаю, — честно ответил Брагин. — Но я знаю другое. Владимир Семёнович был убеждён, что мир строят люди, причём все люди. Каждый из нас вносит свою лепту в эту всеземную стройку. Кто-то кладёт один кирпичик, кто-то два, кто-то строит целый этаж.

Он подошёл к окну, за которым сгущались вечерние сумерки, и продолжил:

— Вопрос в кирпичах. Можно положить кирпичик добра, искренности, любви, человеколюбия, справедливости. А можно строить из кирпичей злобы, ненависти, жажды наживы, алчности. Какие кирпичи выберешь ты?

— Я не уверен, что у меня есть выбор, — прошептал Костя, опустив взгляд на свои руки.

— Выбор есть всегда, — твёрдо сказал Брагин, поворачиваясь к нему.

— Даже после всего, что произошло за последнее время? — спросил Костя, поднимая глаза.

— Костя, с тобой не произошло ничего такого, чего бы не испытывал каждый из нас, — мягко начал Брагин. — Нас всех предавали. Мы все падали. Терпели неудачи. Всем казалось, что они подвели себя, друзей, родителей, не важно. Каждый из нас сталкивался с тем, что не знает, что делать. И мы все сталкивались с выбором: как быть дальше. Предавать ли в ответ? Бить за то, что тебя побили? Ненавидеть за то, что ненавидят тебя? Разрушать ли в ответ на разрушения?

— Выбрать кирпичи добра бывает тяжело, — проговорил Костя.

— Конечно, — согласился Брагин. — Отвечать добром на зло всегда трудно. Это требует невероятного мужества. Разумеется, Сухарев и Головин должны понести ответственность за свои деяния, с этим я не спорю. Но сейчас тебе надо ответить на один вопрос: почему ты хочешь их наказать? Потому что они унизили тебя, причинили тебе боль? Тогда да, унизь их в ответ, причини им боль, разрушь их мир, в общем, делай всё, что хочешь. Но не смей прикрываться отцом и его наследием. Ты сделаешь это не ради него, а во имя себя, своего эго. Если ты хочешь продолжить стройку отца, то ты должен строить его кирпичами. Понимаешь, о чём я?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Слышно лишь отдалённый шум природы за окном.

— Спасибо за разговор, — наконец произнёс Костя. Он поднялся со стула, подошёл к Брагину и крепко обнял его.

— Всегда пожалуйста, — ответил мужчина, обнимая юношу в ответ.

— А что, если я выберу вариант, который вам не понравится? — спросил Костя, отстраняясь, но всё ещё держа руки на плечах наставника.

— Уверен, что ты сделаешь правильный выбор, — спокойно ответил Брагин.

— Почему?

— Потому что ты правильно воспитан, — улыбнулся Брагин.

— Ты был хорошим воспитателем, — сказал Костя.

— Я не про себя, — мягко возразил Брагин. — Тебя воспитали твои родители. Они и сейчас тебя воспитывают, несмотря на то, что их с нами уже нет.

Костя молча кивнул. Его взгляд невольно скользнул к портрету матери на стене. Она смотрела на него с фотографии — спокойная, мудрая, с той самой улыбкой, которая когда‑то могла развеять любую детскую тревогу. Аркадий Арсеньевич аккуратно, почти бесшумно, вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. Он понимал: сейчас наступил тот самый момент, когда Костя должен определиться с выбором. И сделать это он должен сам, без него. Оставшись в одиночестве, Костя медленно подошёл к отцовскому столу. Он провёл рукой по полированной поверхности, ощущая под пальцами едва заметные царапины — следы прожитой жизни. В голове роились мысли, сталкиваясь, переплетаясь, образуя причудливый узор сомнений и решимости.

Саша обрушивал на боксёрскую грушу яростные удары — один за другим, без передышки. Кулаки врезались в плотную кожу с глухим, сочным звуком, отдаваясь вибрацией в костяшках. Его тело покрылось испариной, футболка прилипла к спине, а дыхание стало рваным, прерывистым. Он давно потерял счёт времени, оно словно остановилось. Каждый удар помогал строить плотину, хрупкую, но необходимую преграду, которая хоть ненадолго сдерживала бурный поток мыслей, рвущийся наружу. Мысли о завтрашнем дне.

— Воды? — раздался из‑за спины спокойный, чуть приглушённый голос Брагина.

Саша резко обернулся. Молча стянув перчатки, Саша взял протянутую бутылку, сорвал крышку и припал к горлышку. Холодная вода стекала по подбородку, капала на взмокшую футболку.

— Не хочешь поговорить? — снова заговорил Брагин.

— О чём? — отрываясь от бутылки, хрипло спросил Саша.

— О том, что тебя беспокоит, — мягко продолжил Брагин. — Сегодня я выступаю в роли мудрого наставника и психотерапевта, — добавил он с лёгкой улыбкой.

Саша молча опустился на скамью для жима. Глубоко вдохнув, он наконец произнёс:

— Завтра мы приступаем к выполнению моего замысла. Того, о котором я тебе рассказывал.

— Так, — Брагин выпрямился, готовясь к ещё одному раунду эмоциональной поддержки. — И ты переживаешь, что что‑то пойдёт не так, я угадал?

— Да, — коротко ответил Саша. Его пальцы сжали пластиковую бутылку, выдавливая из неё последние капли.

— Ну, скрывать не буду, твой план довольно авантюрный, — признал Брагин, подбирая слова. — Но в нём есть определённые плюсы. Тебе предстоит вновь встретиться с Акеллой…

— Я не за себя переживаю, — резко перебил Саша, поднимая взгляд.

— А за свою подружку? — тихо уточнил Брагин.

— Я подвергаю её опасности, — прошептал Саша, и эти слова, наконец озвученные, будто обрушились на него всей тяжестью.

— Да, как и себя, — спокойно возразил Брагин. — Вы оба это осознаёте. И оба готовы пойти на риск. Добровольно.

— Я понимаю это. Но легче не становится, — глухо произнёс Саша. На костяшках ещё виднелись свежие царапины. — Когда я начинал всё это, я думал, что буду рисковать один. Опасность будет грозить только мне. Всё пошло не по плану. Сначала я впутал в это тебя. Теперь Соню.

— Вы шли с ней к одной цели, когда ваши дороги пересеклись. Ты ни во что её не впутывал, — твёрдо возразил Брагин. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась глубокая сосредоточенность.

— Забавно, что про себя ты ничего не сказал, — заметил Саша, поднимая взгляд. В его зрачках отражались тусклые блики потолочных ламп.

— Меня ты тоже не впутывал. Я сам принял решение, — повторил Брагин. — И это было осознанное решение, а не вынужденный шаг.

— Я как минимум поставил тебя в положение, когда ты должен был его принять, — упрямо настаивал Саша, проводя рукой по влажным от пота волосам.

— Сейчас это уже неважно, — мягко перебил Брагин. — Тебе нужно думать о завтрашнем бое. Акелла уже побеждал тебя.

Саша резко выпрямился, его пальцы впились в край скамьи.

— В этот раз всё будет иначе.

— Почему ты так в этом уверен? — спросил Брагин, внимательно наблюдая за ним.

— Потому что я зол. Очень зол. И он станет тем, на ком я вымещу всю свою агрессию, — процедил Саша сквозь стиснутые зубы. Его глаза потемнели, а на шее проступила пульсирующая вена.

— Агрессия — это не плохо, но это обоюдоострое лезвие, — спокойно продолжил Брагин, складывая руки на груди. — С одной стороны, она может дать тебе заряд, толчок для действия. С другой, она же может сделать тебя слабым и уязвимым. Агрессия подобна огню: либо греет, либо обжигает, зависит от расстояния. Помнишь, в десятом классе ты принимал участие в городских соревнованиях по боксу?

— Помню, — коротко кивнул Саша, его взгляд затуманился от воспоминаний.

— Ты регулярно выступал, но никогда не побеждал. Второе место — вот твой потолок. И тут — подарок судьбы. Противник, с которым тебе предстояло сразиться, был слабее тебя: ниже ростом, неопытнее. Ты был уверен в своей победе. Уже чувствовал, как займешь недосягаемое первое место. Помнишь, что тогда произошло?

— Этот парень сказал мне, что сегодня я опять буду вторым, — прошептал Саша.

— О да, я помню твой взгляд, — кивнул Брагин. — Казалось, ты превратишь того мальчишку в горстку пепла. Выйдя на ринг, ты забыл про тактику. Бросался на него в атаку, отбросив любые защитные действия. Во время очередной атаки парнишка подловил тебя, пробив твою печень. Ты не смог продолжить бой. И вновь занял почётное, но надоевшее второе место.

— Только вот завтра меня ждут не соревнования по боксу, — резко возразил Саша, поднимаясь со скамьи.

— Вот именно, — согласился Брагин, не отводя взгляда. — Акелла будет стремиться не победить, а убить. Не дай гневу вновь застелить тебе глаза. Тебе нужно сражаться, а не драться.

— Забавно. Похожие вещи мне говорил один… человек, с которым я познакомился во время своего путешествия, — произнёс Саша, проводя пальцем по царапине на костяшке. Взгляд его уплыл куда‑то вдаль, будто он вновь видел перед собой того человека — его лицо, жесты, интонации.

— Что за человек? — мягко поинтересовался Брагин, не спеша нарушать возникшую паузу.

— Может, как‑нибудь расскажу, но не сейчас, — покачал головой Саша, возвращаясь в реальность.

Брагин не настаивал.

— Получается, всё, что мне остаётся, — это шагнуть в завтрашний день и всё? — спросил Саша.

— Иногда надо просто сделать что‑то и посмотреть, что будет, — спокойно ответил Брагин. — У тебя есть всё, чтобы победить. Исходя из твоих рассказов, могу сделать вывод, что твоя подружка тоже тёртый калач. Она в состоянии выполнить свою часть плана.

Саша тихо рассмеялся.

— Ладно, стоит признать, стало легче. Спасибо за беседу, — с лёгкой улыбкой сказал он. Его плечи чуть расслабились, будто сбросили невидимую ношу.

— Для этого и нужны близкие люди, — тепло отозвался Брагин. Он шагнул ближе, положил руку на плечо Саши и слегка сжал. — Пощади свои руки. Завтра они тебе пригодятся, — добавил он с напускной строгостью, но в глазах светилась искренняя забота.

— А сколько уже времени? — вдруг спросил Саша.

— Почти девять вечера, — ответил Брагин, достав из кармана телефон.

— А ужин готов? Что‑то я проголодался из‑за всех этих нервов, — признался Саша.

— Готов, — тепло ответил Брагин. — Прими душ, а я займусь сервировкой стола.

Через полчаса они сидели за накрытым столом. Брагин поставил на середину тушёное мясо с овощами — аромат наполнил комнату, пробуждая ощущение уюта. Рядом дымились лепёшки, а в графине переливалась янтарная настойка. За ужином к ним присоединился Костя. Все трое были рады, что у них есть те, с кем можно разделить трудную минуту. В этот вечер столовая перестала быть просто помещением с мебелью и посудой. Она превратилась в островок — маленький, но надёжный, окружённый бушующим морем неопределённости. Здесь было тепло, пахло домашней едой, звучали негромкие голоса и смех. Здесь можно было на мгновение забыть о завтрашнем дне, о рисках, о врагах. Костя поднял стакан с водой, словно предлагая молчаливый тост. Саша и Брагин ответили ему взглядами, без слов, но с пониманием. И этого было достаточно.

***

Сухарев вошёл в кабинет Разумовской, и дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной. В переговорной зоне, за столом из полированного дуба, сидела Анна Денисовна. Её поза была безупречно прямой, словно она удерживала невидимую корону на голове. По правую руку от неё расположился Костя — в дорогом, идеально выглаженном костюме, с привычным выражением лёгкой самоуверенности на лице. По левую — Головин, и его вид резко контрастировал с общей атмосферой: воротник расстёгнут, а в воздухе явственно ощущался терпкий запах алкоголя.

Сухарев медленно обвёл взглядом собравшихся. В его глазах, холодных и проницательных, застыло удивление, приправленное настороженностью. Он невольно задержал взгляд на Головине, едва заметно поморщившись от запаха, затем перевёл взгляд на Разумовскую.

— Что происходит? — спросил он, обращаясь к ней. Голос звучал ровно, но в интонации сквозила напряжённая настороженность.

— Присядьте, Василий Георгиевич, — спокойно, почти вкрадчиво произнесла Разумовская, жестом указывая на кресло напротив. Её движения были размеренными, выверенными, словно она дирижировала невидимым оркестром. — У нас есть тема для разговора.

Сухарев молча опустился в кресло.

— На какую? — произнёс он, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Взгляд его скользнул по Косте, затем снова вернулся к Разумовской. — И что тут делает Константин? Он не является членом совета директоров.

— Он является акционером, — невозмутимо ответила Разумовская. Её поза оставалась безупречной: нога на ногу, руки сцеплены в замок, лежат на коленях. В глазах, однако, читалась твёрдая решимость.

— Может быть, начнём? У меня много работы, — нетерпеливо произнёс Сухарев, слегка постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Его взгляд метался между Костей и Разумовской, словно он пытался предугадать следующий ход в этой незримой партии.

— Начнём, — отчеканил Костя, резким движением включая проектор. Его голос прозвучал как выстрел стартового пистолета, извещающий о начале забега. — Недавно я получил кое-какие данные и попросил Анну Денисовну провести их детальный анализ.

Разумовская кивнула, её пальцы ловко скользнули по пульту дистанционного управления. На экране за её спиной вспыхнул первый слайд — таблица с цифрами, выстроенными в зловещую последовательность.

— В ходе анализа я выяснила, что вы, Василий Георгиевич, вели деятельность, направленную на подрыв экономического благополучия компании, — продолжила она, голос звучал холодно и ровно, как лезвие скальпеля. — На протяжении длительного времени вы срывали переговоры, занижали финансовые показатели, заключали фиктивные договоры, нарушали логистические цепочки и предпринимали иные действия, подрывающие стабильность организации.

Она переключила слайд — на экране появились сканированные копии документов, графики с резко падающими кривыми, фрагменты электронных писем. Каждый элемент был аккуратно пронумерован и снабжён пояснениями.

— Мотив ваших действий следующий: ввергнуть компанию в кризис, чтобы легитимизировать поднятие вопроса о снятии оружейного запрета, — заключила Разумовская.

Сухарев сидел неподвижно. Он даже не обернулся, чтобы изучить доказательства своей вины, выставленные на всеобщее обозрение. В его сознании молнией пронеслось: если Разумовская решилась на такой диалог, у неё есть веские, неопровержимые доказательства. В противном случае это был бы неоправданный риск — шаг, не свойственный её осторожной, расчётливой натуре.

— К чему это представление? — наконец произнёс он, голос звучал ровно, но в глубине глаз плескалось раздражение.

— Я, как председатель совета директоров, требую от вас объяснений, — с ледяной строгостью отчеканила Разумовская. Её пальцы, украшенные минималистичными кольцами, всё так же покоились на коленях.

— Да вы что, — иронично прошипел Сухарев, и в его улыбке промелькнуло что‑то хищное. — А мне кажется, вы здесь в роли второй скрипки, не так ли? — Он медленно перевёл взгляд на Костю, словно пытаясь прочесть в его глазах истинные намерения.

— У нашей встречи есть два возможных финала, — начал Костя, его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

— И какие же? — вальяжно спросил Сухарев, откинувшись на спинку кресла.

— С имеющимися данными Анна Денисовна может инициировать внутреннее расследование, которое неизбежно перетечёт в судебный иск от лица компании против вас, — произнёс Костя, чеканя каждое слово. — Вы нанесли серьёзный ущерб организации. Пока конкретных цифр нет, но я уверен: речь идёт о миллиардах. Вас ждёт судебное разбирательство, а в финале — тюремный срок и колоссальные штрафы.

Сухарев усмехнулся, его взгляд метнулся к Головину, который всё это время молчал, уставившись в пол. Тот выглядел так, словно мечтал раствориться в воздухе, лишь бы поскорее закончить этот мучительный разговор.

— Ты уверен, что хочешь этого? — обратился Сухарев к Косте, и в его голосе зазвучали насмешливые нотки. — Ты раздуешь огромный скандал, а это репутационные риски. Партнёры не захотят вести дела с компанией, которая судится со своим генеральным директором. И его заместителем, — он бросил короткий взгляд на Головина, — ты ведь не думал, что соскочишь?

— Скандал уже раздулся, — твёрдо возразил Костя. — Но на данный момент он не покинул стен этого кабинета. Если вы сомневаетесь, что я пойду на это, вы ошибаетесь. Я пойду до конца. Да, суд нанесёт урон, но, как говорится, невозможно приготовить омлет, не разбив пару яиц. — Его взгляд не дрогнул, он смотрел прямо в глаза своему сопернику.

Сухарев на мгновение замолчал, оценивая ситуацию. В воздухе витало ощущение, будто невидимые весы колебались, взвешивая возможные исходы.

— Но есть и другой финал… — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала нотка заинтересованности.

— Есть, — подтвердил Костя. — Вы с Головиным добровольно покидаете все занимаемые вами посты.

Сухарев улыбнулся.

— Помимо руководящих должностей вы являетесь акционерами компании, — продолжил Костя, не давая собеседнику перехватить инициативу. — Ваши пакеты акций оцениваются в три миллиарда долларов каждый. Вы выставите их на продажу по дисконтной цене, скажем, по полтора миллиарда за пакет. И пропишете в условиях сделки пункт, согласно которому передадите половину суммы от продажи в оборот компании.

— И почему я должен согласиться на это? — поинтересовался Сухарев, слегка наклонив голову. В его голосе звучала ленивая насмешка.

— Потому что при таком раскладе все останутся в плюсе, — твёрдо произнёс Костя. — Я смогу встать у руля компании и начать исправлять ситуацию, которую создали вы. А вы… Вы избежите наказания. Никаких судов, арестов, штрафов. А всё это будет, поверьте мне. Я задействую все связи семьи, чтобы наказать вас по полной. Вы сядете, а ваша семья, которая привыкла к шикарному образу жизни, будет вынуждена оплачивать ваши штрафы. Причём, оплатив один, они получат новый, который будет больше предыдущего. Я даю вам шанс уйти, сохранив лицо. Вы уйдёте на покой, получив при этом семьсот пятьдесят миллионов долларов за продажу акций.

Сухарев медленно провёл ладонью по лицу.

— Откуда такое благородство? — наконец спросил он. — Я посягнул на волю твоего отца, вышвырнул тебя из совета директоров, рассорил тебя с Анной Денисовной. Если бы я был на твоём месте…

— Вы не на моём месте, и я не вы, — резко оборвал его Костя.

— Ты понимаешь, что тебя ждёт? — Сухарев подался вперёд, в его взгляде вспыхнула последняя искра отчаянного сопротивления. — Я управлял компанией с момента смерти твоего отца. Я — то, что двигает этот локомотив. Убери меня, и он встанет.

— Вы себя переоцениваете, — холодно заверил Костя.

— Ты думаешь, что, встав у руля компании, сможешь отменить соглашение с министерством обороны? — В голосе Сухарева зазвучала агония, последний укус перед неминуемым поражением. — Первый денежный транш от министерства уже поступил на счета компании. Думаешь, тебе дадут провернуть фарш обратно?

— Это уже моя проблема, — спокойно ответил Костя. — Ну и раз вы вспомнили о соглашении с министерством обороны, скажите вот что: а Пирогов знает о ваших планах обкрадывать армию?

Сухарев резко напрягся. Его пальцы сжались в кулаки, а на виске запульсировала тонкая жилка.

— Всё растрепал? — злобно бросил он, метнув испепеляющий взгляд на Головина.

— Не вините Владлена Павловича, — вмешалась Разумовская, её голос звучал холодно и бесстрастно. — Он лишь пытается минимизировать для себя ущерб. К искам от компании прибавятся иски от министерства обороны. А это уже совсем другой уровень. Так какой финал вы выбираете?

Сухарев замер, словно пытаясь уловить малейшее колебание воздуха, прочесть несказанные мысли в глазах своих оппонентов. Затем медленно откинулся на спинку кресла, его плечи слегка опустились.

— Должен признаться, ты смог меня удивить, — произнёс он, глядя на Костю. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с горечью поражения. — Когда-то ты был зелёным мальчишкой. Сейчас я вижу перед собой настоящего бизнесмена — сурового, строгого, готового размазать своих противников. Прям как твой отец.

— Ещё раз упомянешь моего отца, и счастливого финала у тебя не будет, — подавшись вперёд, злобно произнёс Костя. Его глаза вспыхнули ледяным огнём, а голос опустился до угрожающего шёпота.

Сухарев оставил это без комментариев.

— Нам нужно время, чтобы подготовить отставки. Это сложный процесс, — произнёс он.

— Ничего сложного, — отрезала Разумовская, её голос прозвучал как удар молотка по столу. — Вы сами сложите с себя полномочия. Других членов совета я извещу лично. Пресс-служба известит об этом прессу. На всё про всё у вас есть двадцать четыре часа. В противном случае договорённости отменяются.

— Смело, Аня, смело, — сухо усмехнулся Сухарев. — Узнаю боевую подругу Володи. В день голосования за снятие запрета ты была другой, испуганной и жалкой. Подумай об этом, Костя. Твой главный союзник предал тебя раз. Поверь моему опыту, предаст и второй, если потребуется.

— С Анной Денисовной я разберусь сам, — твёрдо ответил Костя. — И ещё, если вдруг у её дочери начнутся проблемы, я знаю, кого винить. Разговор на этом окончен. Вам нужно успеть написать заявление об уходе и собрать личные вещи.

Головин и Сухарев молча покинули кабинет. В коридоре они остановились, обменялись короткими взглядами, но не произнесли ни слова. Всё было понятно без слов: их карьера, их влияние, их власть — всё осталось там, за дверью, в кабинете, где остались Костя и Анна Денисовна.

— Вот и всё, — прошептал Костя. В его голосе звучала не столько победа, сколько тяжкий груз ответственности, только что обрушившийся на плечи. Он подошёл к окну, за которым сгущались вечерние сумерки, и уставился на огни города, будто пытаясь прочесть в них ответы на грядущие вопросы.

— Хотела бы я думать так, — не согласилась Разумовская, её голос прозвучал сдержанно, но в нём явственно ощущалась тревога. Она осталась сидеть за столом. Компания осталась без генерального директора и его заместителя. В совете директоров теперь недобор. К кризису экономическому добавился кризис управленческий.

Костя обернулся.

— Мы должны были это сделать, — произнёс он твёрдо, констатируя неизбежное.

— Я понимаю, — кивнула Разумовская, поднимая на него взгляд. — Но теперь нужно действовать решительно. Права на ошибку нет.

— Согласен, — коротко бросил Костя, возвращаясь к столу.

— Уже думал, что будешь делать? — спросила женщина.

— Да, — ответил он, не колеблясь. — Сухарев и Головин — это лишь верхушка айсберга. Многие сотрудники компании помогали им. Я намерен начать внутреннее расследование, выясню имена каждого и уволю их.

— Массовые чистки — последнее, что сейчас нужно компании, — попыталась образумить его Разумовская, слегка повысив голос. В её глазах читалась не просто осторожность, а опыт человека, видевшего, как подобные решения рушат организации изнутри.

— Анна Денисовна, если организм болен, нельзя обрывать лечение на полпути, — возразил Костя, глядя ей прямо в глаза. — Придётся очистить компанию до конца.

Разумовская помолчала, взвешивая его слова. Затем медленно произнесла:

— Ну, после всего произошедшего вряд ли найдётся человек, который будет с тобой спорить. Но есть ещё один вопрос, — в её голосе прозвучала непривычная неуверенность.

Костя посмотрел на неё с немым вопросом.

— Что будет со мной? — наконец выговорила она. — Слава прав, я предала тебя.

— Опасаясь за свою дочь, — мягко, но твёрдо ответил Костя. — Мы можем продолжить строить фундамент наших отношений. Я хочу, чтобы вы возглавили комиссию, которая будет искать людей, замешанных в делах Сухарева. Помогли укомплектовать совет директоров и убедились, что новым генеральным директором изберут меня.

— Не слишком ли много доверия? — в её взгляде мелькнула тень сомнения.

— Анна Денисовна, впереди у меня сложный путь, — Костя сделал шаг ближе, его голос звучал ровно, но весомо. — Мне необходимо выдернуть компанию из кризиса, поставить её на новые рельсы. Мне нужен человек с вашими знаниями и опытом. Однако, если вы считаете, что не готовы…

— Я готова, — твёрдо заверила Разумовская, выпрямляясь в кресле. — Я сделаю всё, что от меня потребуется.

— Спасибо, — сдержанно ответил Костя, едва заметно кивнув. — Сейчас надо проследить, чтобы Сухарев и Головин ушли тихо, мирно и быстро. Как быстро продадутся их акции?

— Быстро, — уверенно ответила Разумовская, снова обретя привычную собранность. — «Петрополис Групп» всё ещё крупнейшая компания в стране. Многие захотят получить наши акции. К тому же начальник Виктора Евгеньевича наверняка проявит интерес и захочет увеличить свой пакет. Ты не против?

— Не против. Пусть увеличит, но не слишком сильно. Я также должен увеличить свой. И я хочу, чтобы у нас появился новый акционер. Человек со стороны бывает полезен. Получится всё это реализовать?

— Конечно, — без колебаний подтвердила Разумовская. — Значит, план следующий: пока управлением компании займётся нынешний совет. Сразу после продажи акций Сухарева и Головина он будет распущен. Первым решением новый совет изберёт тебя генеральным директором компании.

— Отличный план, — подтвердил Костя, готовясь покинуть кабинет.

— Подожди, — остановила его Анна Денисовна, поднимаясь с кресла. В её голосе прозвучала чистая искренность. — Спасибо тебе, что не отвернулся от меня. Я сделаю всё возможное, чтобы ты вновь мог мне доверять.

— Это будет непросто, — признался Костя, оборачиваясь. В его взгляде читалась не обида, а трезвая оценка реальности. — Но всё в ваших руках.

— Отец тобой бы гордился, — прошептала Разумовская, провожая его взглядом. В её голосе звучала не лесть, а глубокая, почти материнская теплота.

Выйдя в коридор, Костя остановился у большого панорамного окна. За стеклом раскинулся вечерний город — миллионы огней, словно россыпь звёзд на земном небосклоне, мерцали в сгущающихся сумерках. Он закрыл глаза и впервые за последнее время сделал полный, свободный вдох. Воздух больше не жёг горло от напряжения, не сдавливал грудь от ощущения бессилия. Он просто был — свежий, прохладный, наполненный едва уловимым ароматом полированной мебели и едва заметной ноткой весеннего ветра, пробивающегося сквозь вентиляцию. Он победил. Осознание этого медленно, волнами разливалось по телу — от кончиков пальцев до макушки. В висках больше не стучала бешеная дробь тревоги, в плечах не ощущалась свинцовая тяжесть бесконечных бессонных ночей. Сухарев и Головин скоро уйдут из компании, и он начнёт исправлять их ошибки. Перед ним расстилался длинный путь — извилистый, требующий предельной сосредоточенности. Нужно восстановить оружейный запрет. Вернуть компанию на путь, избранный его отцом. Вернуть в неё душу, вновь привить ей идеалы, которые когда‑то сделали «Петрополис Групп» не просто прибыльным предприятием, а миссией. Владимир Семёнович использовал компанию не как инструмент для личного обогащения, а как инструмент для стройки нового, лучшего мира. Сейчас Костя ощутил, что перенял от него эстафету. Он продолжит стройку отца, используя те же кирпичи. Справедливость — не как абстракцию, а как ежедневный выбор. Доброта — не как слабость, не как уступчивость, а как силу, требующую мужества: способность прощать, но не закрывать глаза на зло; быть мягким с теми, кто нуждается в поддержке, и твёрдым с теми, кто сеет хаос. Вера в людей — даже в тех, кто ошибается. Потому что каждый достоин шанса на исправление, если ему дать опору и направление. Любовь к человечеству — не к абстрактному идеалу, не к воображаемому совершенному миру, а к живым, несовершенным, падающим и встающим людям. К тем, кто каждый день делает маленькие шаги к лучшему будущему, несмотря на усталость, страх и сомнения. Город за окном продолжал жить своей жизнью — где‑то смеялись, где‑то спорили, где‑то строили планы. И он тоже будет строить. Не просто компанию. Мир. Такой, каким его видел отец. Такой, каким он должен быть.

***

Перед тем как отправиться в казино, Соня и Саша встретились для последнего обсуждения плана. Они выбрали уютное кафе на окраине города, где полумрак, негромкая джазовая музыка и аромат свежесваренного кофе создавали иллюзию уединения. Однако между ними чувствовалось явное напряжение. Оба старались выглядеть уверенно, но их пальцы непроизвольно сжимали чашки, а взгляды постоянно устремлялись к часам. Они нервничали сильнее, чем хотели показывать. Но сейчас это было неважно.

Такси девушки остановилось у величественного здания. Фасад из полированного мрамора с позолоченными вставками, массивные бронзовые двери, обрамлённые фигурами античных нимф. Здесь располагались пятизвёздочная гостиница и ресторан высокой кухни, но истинная жемчужина скрывалась внизу — в подвальных помещениях был построен настоящий рай для любителей азарта. Соня прошла через парадный вход, едва кивнув швейцару в ливрее. Она уже бывала здесь и знала все тонкости: что сказать охранникам, куда двигаться по лабиринту коридоров, ведущих к игровому залу. За тяжёлой звукоизолированной дверью начинался иной мир. Пространство утопало в приглушённом свете бронзовых бра. Здесь царили свои законы. Игровые автоматы мерцали неоновыми огнями, зазывая гостей обещанием мгновенного богатства. Рулетка вращалась с гипнотическим шуршанием, а крупье в безупречных смокингах двигались с отработанной грацией. Столы для покера и блэкджека были окружены напряжёнными фигурами игроков, чьи лица то озарялись азартом, то каменели от разочарования. И главное, ни окон, ни часов — ничто не должно было напоминать о реальном мире, о времени, о долгах и обязательствах. Через вентиляцию в воздух добавлялся чистый кислород, тонкая уловка владельцев, помогающая посетителям оставаться бодрыми и свежими, продлевать игру, увеличивать ставки. Соня уверенно прошла вглубь зала, к зоне блэкджека. Среди полумрака и мерцания огней она сразу заметила Варшавера. Он восседал за столом, словно король на троне, окружённый четырьмя телохранителями. Те стояли неподвижно, но их взгляды, острые и цепкие, непрерывно сканировали помещение, фиксируя малейшее движение, малейший признак угрозы. Роман Валерьевич был не просто игроком — он был мастером. Его математический и аналитический склад ума превращал каждую игру в изящную шахматную партию. Он играл по‑крупному, ставки исчислялись десятками тысяч долларов, а его лицо оставалось бесстрастным, будто высеченным из мрамора. Пальцы с безупречным маникюром ловко тасовали карты, а глаза, холодные и проницательные, считывали каждую деталь. В разгар партии Варшавер заметил Соню. Его взгляд медленно скользнул по ней, задерживаясь на деталях. Чёрное приталенное платье с глубоким V‑образным вырезом, подчёркивающим линию шеи и соблазнительное декольте, классические лодочки на среднем каблуке в тон платья, придающие образу элегантную строгость, серьги‑капли из изумруда, мерцающие при каждом движении. А завершали образ сумочка‑клатч из матовой кожи с фактурой «под рептилию» и помада насыщенного вишнёвого оттенка с матовым эффектом, делающая губы притягательно‑загадочными. Варшавер едва заметно улыбнулся. Он был игроком не только в отношении карт, но и в отношении женщин. И сейчас перед ним разворачивалась новая, многообещающая партия.

Соня несколько раз намеренно попадала в поле его зрения, неспешно перемещаясь по залу. Она задержалась у бара, изучая ассортимент напитков, её пальцы легко скользили по полированной поверхности стойки, а взгляд то и дело обращался в сторону стола, где играл Варшавер.

— Помочь с выбором? — раздался низкий, бархатный голос за её спиной.

Соня медленно обернулась. Перед ней стоял Варшавер — в тёмном полосатом двубортном костюме с широкими лацканами. Полосатая синяя рубашка и узорчатый красный галстук добавляли образу дерзкой элегантности, а из‑под манжет выглядывали золотые часы. Его внешний вид напоминал банкира с Уолл‑стрит конца восьмидесятых — смесь роскоши, власти и лёгкого вызова.

— Если вы разбираетесь в алкоголе так же, как и в костюмах, я соглашусь, — кокетливо ответила Соня, чуть приподняв уголок губы в полуулыбке. Игра началась — тонкая и опасная.

К ним плавно, почти бесшумно, подошёл бармен — высокий, подтянутый мужчина с безупречной причёской и в безупречно отглаженном жилете.

— Один «чёрный русский» для меня и один «белый русский» для дамы, — вежливо, но с лёгкой ноткой властности произнёс Варшавер, не сводя взгляда с Сони.

— Интересный выбор, — протянула она, играя бровью.

— Вам не нравится? — в его голосе прозвучала едва уловимая настороженность.

— Нравится. «Белый русский» — мой любимый коктейль, — Соня слегка наклонила голову, позволяя свету бра отразиться в изумрудных каплях серёг. — Кофейный ликёр и сливки придают ему мягкость и нежность, а водка даёт внутренний стержень. Получается интересная смесь мягкости и жёсткости, — её голос звучал томно, с лёгкой хрипотцой, будто она делилась не просто мнением о напитке, а сокровенной тайной.

— Интересное описание, — облокотившись на полированную стойку из тёмного дерева, тихо ответил Варшавер. Его глаза жадно скользили по её лицу, задерживаясь на вишнёвых губах, на изящной линии подбородка, на тонком изгибе шеи.

— Кроме того, название напоминает о нашей стране, — Соня плавно обвела рукой пространство вокруг. — А то, знаете, здесь можно на секундочку подумать, что мы в Лас‑Вегасе. Всё это сияние, шум, атмосфера…

— В этом и смысл, — произнёс Варшавер, наконец оторвав взгляд от её лица и окинув взглядом зал.

— В каком смысле? — Соня чуть подалась вперёд, позволяя вырезу платья приоткрыться чуть больше.

— Видите ли, я всегда любил карточные игры: покер, блэкджек. Это игры, которые заставляют тебя анализировать, создавать тактику, просчитывать варианты, обращать внимание на мельчайшие детали в поведении людей. Это игры, в которых ты зависишь не только от фортуны, хотя и от неё тоже, но ещё и от себя. В начале девяностых я посетил Лас‑Вегас и сразу в него влюбился. Мне хотелось создать свой, пускай и небольшой, Лас‑Вегас здесь, в Петрополе.

Его голос звучал мечтательно.

— Значит, это ваше заведение? — как бы невзначай спросила Соня.

— Нет, не моё, — Варшавер усмехнулся. — Я скорее… идейный вдохновитель. А вы любите карточные игры?

— Не особо. Я больше предпочитаю рулетку, — Соня небрежно взмахнула рукой, и свет отразился от матовой поверхности её клатча.

— Рулетка… — задумчиво повторил Варшавер, постукивая пальцами по стойке. — Слишком большие риски.

— Риск — дело благородное, — парировала она, приподняв подбородок.

— Только если можешь трезво оценить его. Большинство людей на это не способны, — в его тоне проскользнуло едва заметное высокомерие.

— А вы способны? — Соня немного приблизилась, её голос опустился до полушёпота, обволакивая, маня. Аромат её духов — тонкий, с нотками жасмина и сандала, достиг его обоняния.

— Способен, поверьте. Я часто работаю с рисками и знаю, когда они оправданы, а когда нет, — его взгляд стал твёрже.

— И чем же вы таким занимаетесь? — спросила Соня, изображая невинное любопытство.

— Я же сказал, работаю с рисками, — он улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

В этот момент бармен вернулся, неся два коктейля. «Чёрный русский» Варшавера отливал глубоким кофейным цветом, а «белый русский» Сони манил кремовой пенкой и нежным ароматом.

— Меня зовут Роман, — взяв свой стакан, произнёс мужчина, глядя ей прямо в глаза.

— Соня, — ответила она. Беря свой стакан, она как бы невзначай коснулась его руки.

— Выпьем, Соня, за знакомство, — его голос звучал низко.

— За знакомство, — повторила она, и их бокалы мягко соприкоснулись с тихим звоном.

— А это ваши друзья? — Соня едва заметно кивнула в сторону охранников, застывших неподалёку каменной стражей. Её взгляд скользнул по их массивным фигурам, а затем вернулся к Варшаверу с лёгкой игривой искрой.

— А это… Нет, это моя охрана, — с непринуждённой улыбкой пояснил Варшавер, слегка разведя руками. В его голосе звучала лёгкая самоирония, будто он сам находил ситуацию немного комичной.

— У‑у‑у, да вы опасный человек, — протянула Соня, лениво водя пальцем по краю бокала. Кончик ногтя слегка постукивал по стеклу, создавая едва уловимый ритм.

— Совсем нет. Однако моя профессия, как я уже говорил, связана с рисками, — он пожал плечами, но в глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск.

— Что же это за профессия такая? Я прям сгораю от любопытства, — Соня придвинулась чуть ближе, её голос стал тише, обволакивая, словно шёлковый шарф.

— Ничего интересного. Я финансовый консультант, — ответил Варшавер буднично, но в интонации проскользнула едва заметная настороженность.

— Помогаете людям с деньгами стать ещё богаче? — она приподняла бровь, в голосе зазвучала лёгкая насмешка.

— Не людям. Одному человеку, — поправил он серьёзно, почти резко. Затем, смягчившись, добавил: — А чем занимаетесь вы?

— Небольшим бизнесом. Тоже, кстати, связанным с риском, — Соня небрежно покрутила бокал, наблюдая, как свет играет на поверхности коктейля.

— Бизнесом? — Варшавер слегка приподнял брови, искренне удивлённый.

— Да, а что? — она изобразила лёгкую обиду, чуть надув губы. — Вас так удивляет, что девушка может заниматься бизнесом?

— Нет‑нет, ничего, — поспешил оправдаться Варшавер. — Просто мне показалось, что вы немного молоды для этого.

— Он достался мне от отца, — коротко ответила Соня, её взгляд на мгновение стал отстранённым, но она быстро вернула себе игривое выражение.

— В какой сфере? — не унимался Варшавер, наклоняясь ближе.

— В разных, — она улыбнулась, намеренно оставляя простор для фантазий.

— Теперь вы разожгли во мне любопытство, — он притворно вздохнул, в глазах заплясали весёлые искорки.

— Оставляю ваше любопытство неудовлетворённым. В девушке должна быть загадка, — она кокетливо подмигнула, отпив глоток коктейля.

— А что тебя… — Варшавер сделал паузу, внимательно наблюдая за её реакцией на переход на «ты», — сегодня привело сюда?

— Если честно, не знаю, — Соня изобразила задумчивость. — Не хотелось провести сегодняшний вечер дома, вот и пришла в первое место, которое пришло в голову. А вы часто здесь бываете?

— Нет необходимости обращаться ко мне на «вы». Я, конечно, не так молод и очарователен, как ты, но всё же, — он улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что‑то тёплое, почти человеческое.

— Должна признаться, вы очень даже неплохо выглядите для человека, который работает с рисками, — Соня окинула его оценивающим взглядом, задержавшись на безупречном костюме.

— Спасибо. Да, я здесь пусть и не самый любимый, но частый гость, — он слегка наклонил голову, признавая очевидное.

— Почему не любимый?

— Всё просто: я выигрываю, а казино такие люди не любят, — Варшавер усмехнулся.

— Почему же вас не внесут в чёрный список?

— Не знаю, — слукавил Варшавер с невинным выражением лица. — Наверное, потому что я оставляю хорошие чаевые.

Соня на мгновение замерла, затем её плечи слегка поникли. Она тяжело вздохнула, потупила взгляд, словно внезапно погрузилась в невесёлые мысли. Поза сменилась, она ссутулилась, скрестила руки на груди, будто пытаясь отгородиться от мира.

— Всё хорошо? — спросил Варшавер, мгновенно подметив перемену в её настроении. Его взгляд, прежде игривый, стал пристальнее, будто он пытался прочесть скрытые мысли за её маской лёгкости.

— Да, да… Просто… А, да не берите в голову, — загадочно протянула Соня, слегка отводя взгляд.

— Ну же, не заставляйте меня настаивать, — мягко произнёс Варшавер, проводя тыльной стороной ладони по её предплечью.

— Просто здесь становится многолюдно, — понизив голос, призналась Соня. Её глаза скользнули по толпе.

— Есть такое, — согласился Варшавер, обводя взглядом зал. Его хитрый, почти кошачий взгляд снова устремился к Соне. — У меня есть одно предложение, — после небольшой паузы добавил он с ехидной улыбкой, от которой в уголках глаз собрались мелкие морщинки.

— И какое же? — продолжая играть роль заинтригованной собеседницы, спросила Соня.

— Можем поехать в более уединённое место, — аккуратно, почти вкрадчиво произнёс мужчина. Его голос звучал тихо, но в нём угадывалась твёрдая уверенность человека, привыкшего получать желаемое.

— В ресторан? — с видом наивной простушки спросила Соня, широко распахнув глаза.

— Нет, ко мне домой, — без колебаний ответил Варшавер.

— Оу, это… — Соня на мгновение изобразила замешательство, слегка приоткрыв губы и нахмурив брови.

— Это абсолютно нормально, — уверенно сказал Варшавер, беря её руку в свою. Он слегка сжал её ладонь, словно закрепляя негласное соглашение.

От такого откровенного жеста Соня на секунду потеряла контроль. Её глаза вспыхнули гневом, ноздри расширились, а лицо приобрело более жёсткие линии. Но она быстро взяла себя в руки, вернув на лицо маску легкомысленной кокетки.

— А как же ваша игра? — она указала взглядом на стол для блэкджека.

— Сегодня за столом собрались слабые соперники, — ответил Варшавер, небрежно пожав плечами. В его тоне не было ни капли сожаления. — Я уже получил от вечера всё, что хотел.

— Ну тогда… — Соня сделала паузу, будто колеблясь, затем улыбнулась. — Ведите.

Они вышли на улицу. Ночной воздух был свеж и пронзителен — резкий ветер ударил в лицо, заставляя Соню вздрогнуть. Она театрально обхватила себя руками, изображая, что ей холодно. Варшавер, как истинный джентльмен, тут же снял свой пиджак и накинул ей на плечи. В этот момент к ним подкатил автомобиль. Элегантный Mercedes S‑Class чёрного цвета, за которым следовал внушительный Cadillac Escalade. Телохранители молча открыли двери, и Варшавер галантно помог Соне сесть на заднее сиденье. Во время поездки они поддерживали лёгкий, непринуждённый диалог, говорили обо всём и ни о чём. Их голоса звучали тихо. Через сорок минут автоматические ворота плавно разъехались, впуская их на просторный участок. Перед ними предстал дом в стиле неоклассицизма, величественный и строгий. Фасад поражал своей безупречной красотой: белоснежная штукатурка, декоративные карнизы, лепные фризы с античными мотивами. Большие окна с бронзовыми наличниками и тонированными стёклами отражали свет фонарей, создавая таинственную игру бликов. Территория была обустроена с изысканной роскошью: ландшафтный дизайн в английском стиле, стриженые газоны, аккуратные аллеи из стриженых тисов, фонтан с мраморной чашей в центре парадного двора. Скрытые системы полива и подсветки придавали месту волшебный, почти сказочный вид. Слева от дома, органично вписанный в ландшафт, располагался гараж на четыре автомобиля. Его фасад был скрыт за зелёными насаждениями, но массивные двери из тёмного дерева намекали на внушительные размеры. Варшавер вышел из машины первым, снова протянув руку Соне, чтобы помочь ей покинуть салон.

— У вас очень красиво, — произнесла Соня, медленно оглядываясь.

Варшавер промолчал, лишь лёгким движением руки пригласил девушку зайти в дом.

Около входной массивной дубовой двери их остановил один из охранников. Его фигура в тёмном костюме казалась монолитной, непроницаемой.

— Что случилось? — недовольно произнёс Варшавер.

— Я должен осмотреть сумочку вашей… гостьи, — монотонно, явно не в первый раз, произнёс охранник. Его взгляд оставался бесстрастным, словно он повторял заученную фразу.

— Я тебе уже говорил, что… — начал было Варшавер, делая шаг вперёд, но Соня мягко коснулась его руки.

— Всё хорошо, — сказала она, открывая свой клатч с едва заметной улыбкой. Её движения были неторопливыми, почти демонстративными.

Охранник быстро, но тщательно осмотрел содержимое сумочки — пару визиток, компактную пудру, телефон в тонком чехле. Ни малейшего намёка на нервозность не промелькнуло на его лице, когда он, закончив, коротко кивнул:

— Всё в порядке.

Варшавер резко распахнул дверь, пропуская Соню вперёд. Они оказались в парадном холле с высокими, как в соборе, потолками. Винтовая лестница из чёрного гранита спиралью уходила вверх, её перила были украшены тонкой резьбой. На стене, прямо напротив входа, висела крупноформатная абстракция — буйство красных и золотых мазков на чёрном фоне.

— Извините за это недоразумение. Эти охранники бывают иногда нетактичными, — произнёс Варшавер, слегка нахмурившись.

— Ну что вы, я всё понимаю. В конце концов, ваши люди выполняют свою работу, — Соня улыбнулась, её тон был мягким.

— Если быть честным, это не совсем мои люди, — неожиданно признался Варшавер, чуть понизив голос.

— И чьи же? — спросила Соня, приподняв бровь.

— Моего школьного друга, который по совместительству является моим работодателем, — Варшавер усмехнулся.

— Ваш друг очень ценит вас, судя по количеству охраны, — заметила Соня, медленно обходя холл, будто изучая детали интерьера.

— Ну, я выполняю довольно важную работу, — похвалился Варшавер.

Они прошли в гостиную, выдержанную в благородных оттенках слоновой кости и золота. Диван из натуральной кожи с едва заметной патиной времени, антикварный секретер с инкрустацией, камин с мраморным порталом, украшенным тонкой резьбой. Воздух здесь был пропитан ароматом полированного дерева и дорогих духов.

— Выпьем? — спросил Варшавер.

— Не откажусь, — ответила Соня, присаживаясь на диван. Она слегка расправила юбку, позволяя ткани мягко лечь на сиденье, и огляделась с видом человека, который впервые видит подобное великолепие.

— Есть у меня кое‑что особенное, — сказал мужчина. — Подождите меня?

— С удовольствием, — ответила она, откинувшись на спинку дивана.

Когда Варшавер вышел, Соня наконец смогла выдохнуть. Играть легкомысленную дурочку требовало немалых сил. Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями, а затем медленно обвела взглядом комнату. Её взгляд задержался на лестнице, ведущей на второй этаж. Благодаря Волкодаву Соня смогла детально изучить план дома. Теперь, оставшись одна, она могла ещё раз мысленно пройтись по своему плану, проверить каждую деталь, убедиться, что не упустила ничего важного.

Варшавер вернулся в гостиную, держа в руках бутылку насыщенного тёмно‑бордового цвета с витиеватой этикеткой, изящный штопор и два бокала из тонкого хрусталя.

— Восемь лет назад я приобрёл чудесную винодельню во Франции, — с гордостью произнёс он, ловко вкручивая штопор в пробку.

— Так вы не только финансист, а ещё и винодел, — игриво заметила Соня.

— В какой‑то степени, — сдержанно улыбнулся Варшавер, разливая густую, ароматную жидкость по бокалам. Вино источало тонкий букет: нотки спелой вишни, ванили и едва уловимый шлейф дуба. — За чудесный вечер, — произнёс он, поднимая свой бокал.

— И чудесную ночь, — добавила Соня, грациозно кладя ногу на ногу. Её движение было продуманно‑небрежным: подол платья чуть приподнялся, обнажив стройную линию бедра.

Бокалы издали чистый, мелодичный звон.

— Вы живёте один в таком большом доме? — спросила Соня, делая маленький глоток вина. Её пальцы медленно поглаживали ножку бокала, рисуя невидимые узоры.

— Один, совсем один, — с наигранной грустью протянул Варшавер, но в его глазах уже горел знакомый азартный огонёк. Он слегка наклонился к девушке, почти касаясь её плеча. — Но, возможно, скоро это изменится, — добавил он, мягко приобнимая её за талию.

В этот момент тишину разорвал резкий звук телефонного звонка. Варшавер достал смартфон и взглянул на экран, мгновенно изменившись в лице. Лёгкая улыбка исчезла, взгляд стал сосредоточенным.

— Мне нужно ответить. Это по работе, — коротко бросил он, вставая с дивана. Его движения стали резче, собраннее. Не оглядываясь, он вышел в коридор, где приглушённый голос начал вести напряжённый разговор.

Соня не тратила ни секунды. Её пальцы молниеносно раскрыли клатч с двойным дном. Внутри лежал небольшой контейнер с мелкодисперсным порошком для снятия отпечатков пальцев и полоска специальной клейкой ленты.

Она действовала быстро, но с холодной точностью профессионала. Лёгким касанием нанесла порошок на поверхность бокала Варшавера, затем аккуратно приложила клейкую ленту, тщательно разглаживая её, чтобы не осталось пузырьков. Аккуратно сняв ленту, она взглянула на свои труды. Всё получилось, на ленте отчётливо виднелись завитковые узоры отпечатков. Соня быстро стёрла остатки порошка, вернув бокалу первозданный блеск. Теперь оставался последний шаг — проникнуть в кабинет на втором этаже. Соня бросила мимолётный взгляд на винтовую лестницу, затем снова приняла расслабленную позу, словно просто ждала возвращения хозяина дома.

— Извини. С моей работой о покое можно только мечтать, — вернувшись в гостиную, произнёс Варшавер. Его голос звучал чуть резче, чем прежде, а в глазах ещё тлел отблеск недавнего напряжения.

— Всё хорошо? — мягко поинтересовалась Соня.

— Да. Хорошо, — коротко ответил мужчина, опускаясь рядом с ней на диван. Он потянулся к бокалу с вином, сделал глоток, будто пытаясь смыть послевкусие телефонного разговора.

— Я видела в холле картину… Ты увлекаешься искусством? — Соня ненавязчиво перевела тему, её голос звучал легко, почти беспечно.

— Ну, не то чтобы увлекаюсь, — честно признался Варшавер, слегка расслабившись. — Для меня это инвестиция. Некоторые картины с течением времени можно продать гораздо дороже. Главное — знать, какие покупать.

— Ты такой практичный, — она улыбнулась, чуть приподняв бокал, чтобы свет преломился в рубиновой глубине вина.

— А почему ты спросила? — он слегка наклонился к ней.

— Просто моя мама увлекалась живописью, — Соня говорила тихо, будто вспоминая что-то далёкое и тёплое.

— Да ты что, — Варшавер изобразил искреннее удивление, хотя в глазах мелькнула тень расчёта. — У меня в спальне есть одна чудесная картина. Я купил её на закрытых торгах в Лондоне. Хочешь взглянуть? — Он встал с дивана и протянул руку.

— Конечно, — ответила Соня, вкладывая свою ладонь в его.

Они поднялись на второй этаж по винтовой лестнице из чёрного гранита. Спальня Варшавера поражала масштабами и роскошью: высокие потолки с лепниной, массивная кровать с балдахином, антикварный секретер у окна. Но главным акцентом была картина, висевшая в центре комнаты.

— Прекрасная реплика, — глядя на полотно, произнесла Соня.

— Это не реплика, — Варшавер повернулся к ней, его глаза блеснули торжеством.

— Не может быть. Оригинал хранится в здании Большого Эрмитажа, — Соня по-настоящему удивилась.

— Когда у человека появляются деньги, он может себе позволить дорогие вещи, — Варшавер медленно подошёл ближе, его голос звучал почти гипнотически. — Когда у человека появляются деньги и связи, он может позволить себе эксклюзивные вещи. Но вот когда у человека появляются большие деньги и большие связи… Тогда он может позволить себе уникальные, штучные вещи. — Край его рта искривился в властной ухмылке. Он приблизился к Соне вплотную, его дыхание коснулось её шеи, прежде чем он нежно поцеловал её кожу.

— Мне нужно в уборную, припудрить носик, — аккуратно отстраняясь, сказала Соня. Её голос звучал ровно, но внутри всё сжалось.

— Ты и так чудесно выглядишь, — Варшавер усилил напор, его рука скользнула по её талии.

— Пожалуйста. Я быстро, — она мягко, но настойчиво высвободилась из его объятий.

— Ладно, — отступая, недовольно произнёс Варшавер. — Только быстро. Я очень не люблю ждать. Уборная находится с левой стороны.

Соня вышла из спальни и повернула направо — туда, где находилась дверь кабинета. Её сердце билось чуть быстрее обычного, но движения оставались чёткими, выверенными. Она подошла к двери. К её удивлению, защита оказалась примитивной — такие замки она научилась взламывать ещё до получения аттестата зрелости. Дверь бесшумно приоткрылась, открывая доступ к святилищу тайн Варшавера. В кабинете не было никаких защитных элементов: ни датчиков движения, ни камер, ни сигнализации — ничего. Тишину нарушало лишь едва уловимое тиканье старинных часов в углу. Варшавер, впрочем, был не одинок в своей самоуверенности: многие влиятельные люди убеждены, что внешняя охрана и внушительные замки на дверях — достаточная преграда для любого злоумышленника. Соня бесшумно переступила порог. Взгляд моментально выцепил сейф — массивный, стального серого цвета, вмонтированный в нишу между книжными полками. Из внутреннего кармана клатча она достала тонкий силиконовый отпечаток большого пальца, идеально воспроизводящий дерматоглифику Варшавера. Слегка задержав дыхание, приложила его к сканирующей панели. На секунду замерла, вслушиваясь в собственное сердцебиение, а затем зелёный индикатор мягко засветился, подтверждая успешное считывание. Взгляд Сони упал на кодовый замок с цифровой клавиатурой. Производитель сейфа рекламировал своё детище как одно из лучших в мире, однако в рекламных материалах скромно умалчивалась одна критически важная уязвимость. Лазейка, известная лишь узкому кругу профессионалов. Пальцы девушки, облачённые в тонкие латексные перчатки, уверенно выполнили последовательность действий. Механизм щёлкнул, и тяжёлая дверца плавно приоткрылась. По коже пробежали мурашки — то ли от страха, то ли от азарта. Внутри сейфа, на бархатной подложке, лежала записная книжка из тёмной кожи питона. Соня осторожно взяла её, быстро раскрыла — страницы пестрели аккуратными колонками цифр, букв и символов. Записи были зашифрованы. Рядом покоилась книга Теодора Драйзера «Финансист». На полях — странные пометки: цифры, стрелки, аббревиатуры, выделенные разными цветами чернил. Без промедления она убрала обе книги в клатч. Дно сумки едва заметно деформировалось под весом добычи. Она окинула кабинет последним взглядом. Всё на своих местах, ни единой улики. Теперь главное — покинуть этот дом целой и невредимой.

Выйдя из кабинета, Соня едва успела сделать несколько шагов по коридору, как из-за угла появился охранник. Его массивная фигура заслонила свет настенных бра, а взгляд, цепкий и настороженный, скользнул по её лицу. Не дожидаясь вопросов, Соня действовала молниеносно. Клатч упал на пол. Первый удар — ребром ладони по кадыку. Охранник захрипел, схватившись за горло, его глаза расширились от шока. Второй удар — молниеносный, жёсткий — коленом в пах. Мужчина согнулся. Соня не дала ему шанса оправиться. Её тело обвило его, словно змея. Правая рука скользнула за шею, пальцы сомкнулись в замок. Секунды тянулись, как вечность. Охранник дёргался, пытался вырваться. Наконец его тело обмякло, и Соня аккуратно отпустила его. Теперь — ни секунды промедления. Если её схватят, её жизнь будет короткой, но полной мучений и боли. Она достала небольшое устройство, оставленное ей Волкодавом. Гладкий металлический цилиндр с единственной кнопкой. Как только она ее нажала, в тот же миг дом погрузился в кромешную тьму. В спальне раздался встревоженный голос Варшавера. Соня метнулась вниз по лестнице, а затем сразу же на кухню. Она рванула раму — та заскрипела, но поддалась. Холодный воздух ударил в лицо, когда она выскользнула в сад. Высокие стены казались неприступными. Казались. Она перекинула клатч и туфли через преграду, затем отступила на несколько шагов, оценивая дистанцию. Разбег. Ноги упруго оттолкнулись от земли. Шаг по стене, резкий толчок. Ей удалось зацепиться за край. Она перевалилась через ограждение, приземляясь с кошачьей грацией на ту сторону. Оказавшись на узкой тропинке за пределами дома, Соня наконец позволила себе короткий вдох. Но расслабляться было нельзя. Из главного входа уже выбегали вооружённые охранники. Соня только сейчас осознала, что её план побега был недостаточно проработан. Транспорта для побега не было. Дорога находилась далеко от оживлённой трассы, поэтому рассчитывать на случайную попутку не приходилось. Сердце колотилось в ушах, а в горле стоял металлический привкус напряжения. И тут — скрип шин, резкий, как выстрел. Старенькая, но резвая машина остановилась в метре от неё. Дверь распахнулась.

— Садись, — раздался твёрдый голос.

Соня замерла. В голове пронеслись десятки сценариев.

— Слушай, люди Державина вот-вот будут здесь. Хочешь жить, садись в машину. Живо.

Она рванулась к пассажирской двери, распахнула её и буквально влетела внутрь. Мужчина вдавил педаль газа — колёса взвизгнули, машина рванула вперёд, оставляя позади разъярённых охранников. Соня лежала на заднем сиденье. Сердце билось так громко, что в ушах стоял сплошной гул.

Постепенно сознание прояснилось. Она приподнялась, села прямо, глядя на водителя.

— Кто вы? — спросила она. Голос звучал ровно, несмотря на внутреннюю бурю.

— Друг, — коротко ответил седовласый мужчина, не отрывая взгляда от дороги.

— Мама говорила мне не заводить дружбу с мужчинами постарше, — язвительно бросила Соня, наконец отдышавшись.

— Маму ты не очень слушаешь, — парировал мужчина, бросив на неё короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— Такая работа. Так можете представиться? Чтобы я могла вас поблагодарить за спасение своей шкуры.

— Брагин. Друг нашего общего знакомого, — произнёс он, слегка смягчив тон.

— Блохастый, — тихо выдохнула Соня. — Что вы здесь делали?

— Саш… Волкодав рассказал мне о вашем плане. Подстраховать его я не могу, в отличие от тебя, — ответил Брагин, снова переводя взгляд на зеркало. В его голосе звучала сдержанная тревога.

— Спасибо, — искренне сказала Соня. — От Саши есть известия?

— Пока нет, — покачал головой Брагин. — Он всё ещё на....... охоте.

Аркадий Арсеньевич вывел машину на оживлённую эстакаду. Огни фонарей, шум трафика — всё это казалось таким безопасным. Угроза осталась позади.

***

Акелла сидел в скудно обставленной гостиной, погружённой в густой полумрак. Ветер, будто незваный гость, проникал в квартиру через распахнутое настежь окно. Шторы то и дело надувались, словно паруса на корабле, вздымаясь и опадая от каждого нового порыва. Внешне Акелла сохранял ледяное спокойствие — спина прямая, руки сложены на коленях, лицо словно высечено из камня. Но внутри бушевал шторм: мысли метались, как загнанные звери, а в груди разрасталась тяжёлая, давящая тревога. Он отчётливо понимал: череда его промахов подвела жирную черту под карьерой. В стае уже начали перешёптываться. Время великого и ужасного Акеллы закончилось, скоро на пьедестал взойдёт Коротыш. Скоро Акелла станет очередным живым примером поговорки «незаменимых не бывает». Эта мысль жгла изнутри, разъедала, как кислота. Злость и страх сплетались в один жгучий комок где‑то в глубине души. Он поднял стакан с прозрачным напитком — тот холодно блеснул в тусклом свете. Сделав глоток, Акелла ощутил, как жгучая жидкость обволакивает гортань, оставляя после себя горьковатое послевкусие. Если он хочет сохранить своё положение, ему срочно нужен спасательный круг. В этот момент одна из половиц скрипнула — звук был едва уловим, но в тишине комнаты он прозвучал как удар гонга. Акелла спокойно поставил стакан на столик, даже не дрогнув. Во всём городе, пожалуй, был всего один человек, который решился бы зайти в его логово. И этот человек уже стоял позади него, растворяясь в полумраке, словно призрак.

— Давно не виделись, — не вставая и не поворачиваясь, произнёс Акелла. — Зализывал раны?

— Скорее делал так, чтобы вы не могли их зализать, — отозвался Волкодав. В полумраке блеснули белки глаз — единственный признак жизни в этой статуарной неподвижности.

— Слишком самоуверенно, — Акелла чуть повёл плечом. — За всё это время ты скорее был раздражающей мухой, чем опасным зверем.

— Всё изменилось. И сегодня ты это поймёшь. В тоне Волкодава не было ни вызова, ни бравады — лишь холодная, выверенная уверенность человека.

— Ты проиграл мне в первый раз, почти проиграл во второй. Почему сегодня результат должен измениться? — Акелла наконец поднялся, медленно, словно хищник, оценивающий дистанцию до жертвы. Развернувшись, он вцепился взглядом в противника.

— Я вспомнил кое-какие уроки, — сохраняя ледяное спокойствие, произнёс Волкодав.

— Знаешь, одним из результатов естественного отбора является адаптация, — Акелла говорил спокойно, глядя прямо в глаза противника. Голос его звучал размеренно, почти лекционно. — Без неё живые организмы просто бы не выживали в вечно изменяющейся среде обитания. Во время нашей второй встречи ты показал мне, что умеешь адаптироваться. Я тоже умею.

С последним словом его рука метнулась за спину — молниеносно, как бросок гадюки. Нож сверкнул в воздухе серебряной молнией и устремился к цели.

Волкодав отреагировал мгновенно: тело ушло в сторону. Лезвие просвистело мимо, врезалось в пол с глухим стуком, задрожало, вонзившись в древесину. Но прежде чем Волкодав успел выпрямиться, острая боль пронзила правый бок. Он опустил взгляд. Тонкая струйка крови пробивалась сквозь порез.

— Специальный сплав, — с холодной усмешкой произнёс Акелла, доставая второй нож. Его пальцы сжимали рукоять с привычной. — Режет даже кевлар и тому подобный материал. Такие ножи стоят дорого, но что поделать. Либо адаптируйся, либо умирай.

Он шагнул вперёд, и в этом движении не было ни спешки, ни излишней агрессии — лишь расчётливая, звериная грация хищника, почувствовавшего кровь жертвы.

Волкодав сохранял ледяное спокойствие — словно скала, о которую разбиваются волны ярости. Он намеренно позволил Акелле захватить инициативу, отдав ему первый темп боя. Его стратегия была выверенной: защита, выжидание, расчётливые контратаки. В каждом движении ни тени суеты, лишь холодная концентрация. Они сплелись в смертельном танце. Акелла двигался с грацией хищника, плавно, но смертельно опасно. Нож перетекал из руки в руку, меняя углы атаки с пугающей непредсказуемостью. Лезвие вспыхивало в тусклом свете, рассекая воздух с тихим, зловещим шипением, будто змея, готовящаяся к броску. Первый порез — лёгкий, как прикосновение льда, вдоль предплечья. Волкодав даже не вздрогнул, лишь ощутил холодное жжение. Второй — глубже, на плече. Он чувствовал, как злость Акеллы накаляется — тот буквально пылал от желания сокрушить противника. Победа над Волкодавом могла спасти его положение в стае, и это делало его одновременно сильнее и уязвимее. Волкодав выжидал. Он знал: в таком состоянии противник рано или поздно допустит ошибку. И момент настал. Акелла, ослеплённый жаждой решающего удара, рванулся вперёд, целясь ножом в жизненно важный орган. Волкодав сделал едва уловимый шаг в сторону, будто подставляя уязвимое место — это была ловушка. В одно мгновение всё изменилось. Волкодав перехватил руку с ножом — резко, с хрустом суставов. Металл скользнул по коже, оставив ещё одну тонкую линию пореза. Акелла не сдавался: он рванулся вперёд, сокращая дистанцию, пытаясь сбить противника с ног. Волкодав ответил молниеносно. Резкий удар коленом в бедро, затем — хлесткий удар головой в переносицу. Кости столкнулись с глухим стуком. Акелла захрипел, но не отступил. Волкодав нырнул под руки противника, сделал шаг вбок, заходя за спину. В следующий миг он поднял Акеллу в воздух. С глухим треском кофейный столик разлетелся на части под весом двух тел. Акелла, несмотря на боль, не сдавался. Он изогнулся, как змея, и, используя мост, перевернул Волкодава, оказываясь сверху. Волкодав мгновенно отреагировал: ноги обхватили шею противника, затягивая удушающий захват. Акелла рванулся назад, поднимая тело в воздух, и с грохотом обрушился на пол. Захват был разорван. В ушах звенело, дыхание сбилось, но сознание оставалось ясным. Он метнулся к ножу, но Волкодав ударил ногой в бок, сбивая траекторию. Удар пришёлся точно в рёбра, заставляя противника захлебнуться вдохом. Акелла схватил бутылку со стола и с размаху ударил ею врага по голове. Стекло разлетелось на множество осколков, сверкающих в тусклом свете, словно крошечные звёзды. Острая боль пронзила висок, кровь потекла по лицу. Бой продолжился — теперь уже в бешеном темпе. Волкодав перехватил руку Акеллы, крутанул её, заставляя противника потерять равновесие. Акелла попытался вырваться, но Волкодав уже перебросил его через плечо, обхватив ногу своими ногами, и резко дёрнул. Тихий, приглушённый стон вырвался из груди Акеллы. Перекатившись, он быстро встал, но рука уже не слушалась, боль пронзила плечо, как раскалённый прут. Мышцы отказывались подчиняться, пальцы не могли сжаться в кулак. Теперь инициатива полностью перешла к Волкодаву. Он рванулся вперёд, зная, что противник лишился возможности работать второй рукой. Акелла начал замедляться, каждый удар давался ему с трудом, каждый шаг отзывался болью. Его движения становились всё более рваными, дыхание — прерывистым, а взгляд — затуманенным. Волкодав взвинтил темп до предела. Серия ударов. Жёстких и точных заставила Акеллу отступить. Каждый контакт отзывался глухим стуком и сдавленным хрипом. Последний удар и вновь в нос. Брызги крови окрасили маску Волкодава. Затем он схватил рабочую руку Акеллы, повалил его на пол и мгновенно вышел на армбар. Мышцы напряглись до предела, суставы захрустели под невыносимой нагрузкой. Рука Акеллы не выдержала. Хруст. Он обмяк, его лицо исказилось от боли, глаза закатились. Волкодав отполз в сторону, тяжело дыша. Грудь тяжело вздымалась. Акелла лежал на полу. Его лицо было в крови, руки безвольно раскинуты. Он попытался встать, но тело предало его. Ещё одна попытка, и снова провал. Он рухнул на пол, издав глухой стон. Тишина. Только тяжёлое дыхание двух израненных бойцов, звон осколков под ногами и отдалённый гул города за окном.

— Попытаешься ещё раз встать — и я сломаю тебе ноги, — произнёс Волкодав прерывисто, с трудом сдерживая тяжёлое дыхание.

— И что дальше? — с трудом, сквозь стиснутые от боли зубы, выдавил Акелла. Его лицо было в ссадинах и крови, но в глазах всё ещё тлел упрямый огонь сопротивления.

— Для тебя история подошла к концу, — холодно констатировал Волкодав, медленно выпрямляясь. Каждое движение отдавалось пульсацией в избитом теле.

— Для этого ты должен кое-что сделать, — хрипло усмехнулся Акелла. — Последнее движение, от которого хрустнет не рука, а шея.

— Я не стану тебя убивать, — отрезал Волкодав. — Ты ответишь перед законом.

— Да? Интересно, как? — в голосе Акеллы сквозила ядовитая насмешка, хотя каждое слово давалось ему с усилием.

— Твои люди оказались сговорчивее, чем ты думал, — Волкодав сделал шаг назад, опираясь об стену. — Тебе предъявят обвинения в организации нападения на Быкова и его семью. Но не расстраивайся… Твой босс скоро станет твоим соседом.

— Ты не сможешь подобраться к Державину, — Акелла попытался приподнять голову, но боль заставила его снова опуститься на пол. — У него всегда всё схвачено. Чтобы ты ему ни предъявил, он найдёт способ выкрутиться.

— Не в этот раз, — твёрдо, без тени сомнения, ответил Волкодав.

Он направился к входной двери и распахнул её. За окном слышался нарастающий вой сирены.

— Неужели ты так просто уйдёшь? Даже ничего не скажешь напоследок? — голос Акеллы прозвучал громче, в нём всё ещё чувствовалась упрямая нотка.

Волкодав вернулся в комнату и склонился над поверженным противником, глядя ему прямо в глаза.

— Правдорубова. Ты её убил? — спросил он, и в его тоне впервые проступила неприкрытая, жгучая ярость.

— Значит, это всё из-за неё… — тихо, почти шёпотом произнёс Акелла, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. — Я так и думал. Она всё же успела кому-то передать информацию.

— Запишешь это в список своих промахов, — ледяным тоном бросил Волкодав. — Ты её убил?

— Нет, не я, — Акелла выдержал его взгляд, говоря ровным, почти безэмоциональным голосом. — Это сделал Державин. Он собственноручно пустил ей пулю в голову.

В этот момент за дверью послышались тяжёлые шаги на лестнице, звон металла, отрывистые команды. Волкодав выпрямился, бросил последний взгляд на Акеллу. Без единого слова Волкодав покинул квартиру, так же быстро и неожиданно, как и вошёл в неё. Через мгновение дверь распахнулась шире, и в помещение ворвались Щербин и наряд полиции. Их взгляды метнулись к центру комнаты, к Акелле, лежащему на полу в окружении осколков стекла и обломков мебели. Он тот лежал неподвижно, уставившись в потолок, смирившись с неизбежным.

Быков терпеливо ждал в назначенном месте, заброшенной автостоянке на окраине города. Ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и сухие листья, а тусклые фонари бросали на землю дрожащие пятна света. В этот раз он заметил появление Волкодава: тот вышел из тени с едва слышным стоном, последствия боя с Акеллой давали о себе знать.

— Тяжёлая ночка? — с ироничной усмешкой произнёс Быков.

— Не поверите, но бывали и потяжелей, — ответил Волкодав, пытаясь сохранить непринуждённый тон. — Его арестовали?

— Да. Арестовали. И отвезли в больницу, — в голосе Быкова звучала явная неодобрительная нотка. — На нём нет живого места, руки сломаны. Это… это… было так необходимо?

— Да, — коротко, без колебаний ответил Волкодав.

— Знаешь, я признаю, что, возможно, иногда стоит выйти за рамки для достижения благой цели, но это… — Быков сделал паузу, внимательно разглядывая собеседника. — Твоя жестокость — это нечто иное. Ты зверь.

— Иногда, чтобы справиться со зверем, приходится самому отказаться от человеческого обличия, — спокойно, почти равнодушно ответил Волкодав. — Вам не нравятся мои методы, хорошо, я переживу это. Но главное — результат.

— А если бы ты переусердствовал? Если бы Акелла не дышал? — настойчиво продолжил Быков, не отводя взгляда.

— Он дышит, — резко, с холодной уверенностью произнёс Волкодав.

— Да, дышит, — согласился Быков. — Но будет ли дышать Державин? — он пристально посмотрел на Волкодава, словно пытаясь прочесть в его лице ответ.

— С нападавшими на вас и вашу семью я тоже не церемонился. Не припомню, чтобы вы переживали за их здоровье, — после небольшой паузы сказал Волкодав.

Быков ничего не ответил и отвёл взгляд, уставившись на мерцающие вдали огни города.

— Давайте сфокусируемся на деле, — Волкодав достал очередную флешку. — Здесь записи из записной книжки Варшавера и ключ к их расшифровке.

— Мне нужен будет оригинал, — сразу отреагировал Быков, его взгляд стал сосредоточенным.

— Хорошо. Я его дам, — согласился Волкодав без колебаний. — Вы знаете, что делать дальше?

— Самое сложное и нелюбимое, — с явным недовольством констатировал Быков. — Буду убеждать начальство начать процесс против Державина.

— Зачем? — Волкодав слегка наклонил голову, его глаза сузились.

— Державин — большая рыбка. Если я хочу его посадить, мне нужна будет поддержка, — пояснил Быков, проводя рукой по лицу. — Без одобрения сверху ничего не выйдет.

— Хорошо, делайте что должны. Только быстро. После наших действий Державин не будет сидеть сложа руки, он может попытаться сбежать или предпринять другие меры.

— Слушай, убедить начальство — дело не быстрое, — недовольно бросил Быков, скрестив руки на груди. — Это бюрократическая машина: запросы, согласования, проверки…

— Я лишь прошу вас не затягивать, — смягчившись, сказал Волкодав.

— Если мне удастся убедить начальство, что потом? — Быков пристально посмотрел на собеседника, ожидая чёткого ответа.

— Встретимся для обсуждения задержания Державина, — ответил Волкодав, его тон снова стал твёрдым и решительным.

— Чтобы мы забрали ещё одно избитое тело? — в словах Быкова прозвучала горькая ирония.

Волкодав подошёл ближе, сократив дистанцию до минимума.

— Я мог бы разобраться с ним самостоятельно, но я пришёл к другому решению. Я даю вам шанс навести порядок. Показать, что правоохранительные органы могут восстанавливать справедливость, и что наказание неминуемо даже для таких людей, как Державин. — Он выдержал паузу, давая словам осесть в сознании Быкова. — Чтобы люди снова начали верить в систему.

Не дожидаясь реакции, Волкодав развернулся и растворился в темноте, оставив Быкова наедине с тяжёлыми мыслями и мерцающими огнями ночного города.

***

Толком и не спав, а лишь урывками проваливаясь в тяжёлую дрёму, прерываемую навязчивыми мыслями, Быков первым делом отправился в кабинет Виталия Ефимовича Сторожева, одного из главных претендентов на должность начальника ФСР. Нынешний глава дорабатывал последний месяц по трудовому договору и готовился уйти на пенсию, и в кулуарах уже несколько недель не затихали разговоры о преемнике. Сторожев частенько фигурировал в этих разговорах. Быков остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, на которой серебрилась табличка с именем. Глубоко вдохнув, он постучал трижды и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.

— Можно? — спросил он, переступая порог.

— Проходите, Юрий Артёмович, — раздался спокойный, размеренный голос Сторожева.

Быков вошёл. Кабинет встретил его сдержанной роскошью: полированная мебель, тяжёлые портьеры. Виталий Ефимович восседал в кожаном кресле у огромного письменного стола, заваленного документами. На носу — строгие очки в тонкой металлической оправе; взгляд, оторвавшись от бумаг, скользнул по вошедшему. За его спиной, выстроенные в ряд, возвышались три флага: государственный флаг, герб Петрополя и герб Федеральной службы расследований. В отличие от Быкова, Сторожев был одет по всей форме.

— Не сильно отвлекаю? — Быков присел на стул для посетителей, стараясь придать голосу лёгкость.

— Думаю, пару минут найти смогу, — Сторожев снял очки, аккуратно положил их на стопку бумаг и сложил руки перед собой, всем видом демонстрируя внимание.

— Вы говорили, что если мне понадобится помощь, вы готовы помочь, — начал Быков, подбирая слова.

— Говорил. Слушаю тебя, — Сторожев уставился на него пристально, без тени улыбки, но и без раздражения.

— Видите ли, — Быков сделал небольшую паузу, взвешивая каждое слово, — я сейчас работаю над одним делом.

— Делом той журналистки… Как её звали… Правдорубова Ксения, — перебил его Сторожев.

— Да. Но, учитывая некоторые новые обстоятельства, моё расследование несколько расширилось. Убийство Правдорубовой — это лишь эпизод в новом деле, — продолжил Быков, стараясь держать голос ровным.

— И кто или что является объектом вашего расследования? — Сторожев слегка наклонил голову, понимая: разговор принимает серьёзный оборот.

— Деятельность преступной организации «Стая» и её предводителя, Державина Бориса Игоревича, известного как Лобо, — отчеканил Быков, глядя прямо в глаза собеседнику.

Сторожев медленно выдохнул, провёл ладонью по гладко выбритой щеке.

— Вы уже допускаете нарушение, называя Державина главой преступной организации. Его причастность к незаконной деятельности ещё предстоит доказать, — мягко, но уверенно поправил он.

— Именно этим я и собираюсь заняться, — твёрдо ответил Быков.

— А я вам зачем?

— Державин — птица высокого полёта. Один я вряд ли смогу что‑то сделать.

— Но почему ты пришёл именно ко мне? А не к Антону Ивановичу? — Сторожев слегка приподнял подбородок, в глазах мелькнул холодный интерес.

— Он уже на пенсии. Не по факту, конечно, но у себя в голове уж точно. Вряд ли он захочет усложнять свой уход громким и сложным делом, — честно ответил Быков.

— А я, значит, захочу усложнять свою жизнь? — В голосе Сторожева прозвучала лёгкая ирония, но взгляд оставался серьёзным.

— Вы говорили, что я считаю вас «кабинетной крысой, которую волнует лишь назначение». Сейчас у вас есть шанс показать, кто вы есть на самом деле.

— Юра, я буду с тобой честен. Державин очень серьёзный человек. У него связи на всех уровнях, которыми он не побрезгует воспользоваться, как только ты предъявишь ему обвинения, — начал Сторожев, откинувшись на спинку кресла.

— Ясно… — Быков недовольно отвёл лицо, сжал челюсти. В глазах мелькнула тень раздражения.

— Я ещё не закончил, — настойчиво и строго произнёс Сторожев, подавшись вперёд. — Дело Державина слишком серьёзное для одного ведомства. Но вот если сделать его межведомственным…

Он сделал паузу.

— Это бы показало всем прихвостням Державина, что за него взялись всерьёз и помогать ему не стоит. Но придётся подключить тяжёлую артиллерию.

— Что вы имеете в виду? — Быков выпрямился, весь обратившись в слух.

— Надо создать вокруг дела Державина ореол максимальной серьёзности. Придётся привлечь к нему сотрудника Службы государственной безопасности.

Быков нахмурился, обдумывая сказанное.

— И у вас есть кандидат? — спросил он.

— Есть, — коротко ответил Сторожев. Его голос звучал уверенно.

— Надёжный? — уточнил Быков.

— Карьерист. Желает перебраться с наших болот прямо в тёплый столичный кабинет. Дело Державина обеспечит ему карьерный рост, а значит, он будет заинтересован довести его до конца. Осталось только найти прокурора и сотрудника полиции.

— Это я возьму на себя, — твёрдо сказал Быков.

— Есть кандидаты? — Сторожев приподнял бровь, ожидая ответа.

— От полиции предлагаю подключить Щербина Илью, — произнёс Быков, не колеблясь. — Он перспективный парень. Такие люди нашей системе нужны. Громкое дело — то, что нужно для его карьеры.

— Того пацана, который за тобой ходит хвостиком? — уточнил Сторожев с лёгкой усмешкой, но без насмешки.

— Именно, — кивнул Быков.

— Ладно, с полицией решили вопрос, — согласился Сторожев.

— По прокуратуре тоже есть кандидат, только с ним надо переговорить, — не особо уверенно добавил Быков.

— Что за кандидат? — насторожился Сторожев.

— Мария Яновна Воронова, — произнёс Быков.

— Внучка Воронова, — проговорил Сторожев, задумчиво постучав пальцами по столешнице.

— Да. Её дед уже пытался посадить Державина, но не смог. Возможно, она захочет исправить это, — пояснил свой выбор Быков.

— Значит, внучка пошла по стопам деда… Ну, с такими генами сам бог велел, — произнёс Сторожев с лёгкой усмешкой, но в глазах его читалась серьёзность. — Когда ты с ней собираешься переговорить?

— Сразу же после беседы с вами, — ответил Быков, чуть подавшись вперёд. — Хочу успеть до конца дня.

— Значит, решили. Я встречусь с знакомым из СГБ, а ты переговоришь с Вороновой.

— Звучит как план, — с натянутой улыбкой пошутил Быков, пытаясь разрядить напряжение.

— Юра, можно кое-что спросить? — нахмурившись, сказал Сторожев. Его пальцы замерли на краю стола, а взгляд стал пронзительным, будто пытался проникнуть в самые сокровенные мысли собеседника.

— Конечно, — ответил Быков, внутренне напрягшись.

— Ты же понимаешь всю серьёзность ситуации? Просто так ты бы не стал заваривать такую кашу. Значит, у тебя на Державина что-то есть, что-то серьёзное. Вопрос: откуда?

Быков выдержал паузу, взвешивая ответ. За окном монотонно стучал дождь по карнизу.

— Добыто в ходе следственных действий, — без зазрения совести сказал он, глядя прямо в глаза Сторожеву. — А что?

— Да ничего… — Сторожев скрестил руки на груди. — Просто в последнее время ты в эпицентре событий. Сначала нападают на тебя, затем на твою семью. И в обоих случаях ты отправляешь всех нападавших, которые, к слову, имели численное превосходство, на больничную койку. А буквально вчера Щербин произвёл арест некоего Егора Нефёдова, более известного как Акелла. Он подозревается в организации нападения на тебя и твою жену с дочкой. И вдруг у тебя появляются какие-то доказательства против Державина…

Его голос звучал ровно, но в интонации угадывалась скрытая тревога — будто он пытался сложить воедино кусочки мозаики, не все из которых были ему видны.

— Виталий Ефимович, к чему это всё? — перебил его Быков, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

— Да так, рассуждения вслух, — Сторожев поднял ладонь, словно останавливая дальнейшие вопросы. — Если ты не против, я должен разобраться с кое-какими бумагами. Затем сразу займусь нашим делом, — он кивнул на дверь, давая понять, что разговор подошёл к концу.

— Конечно, — Быков встал со стула, ощущая тяжесть в плечах. Он задержался у двери, обернулся и сказал: — Виталий Ефимович, спасибо вам, что решились мне помочь.

Сторожев поднял взгляд от бумаг.

— Пока не за что. — Его голос прозвучал сухо, но без холодности. — Держи меня в курсе.

Быков вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

Сразу после разговора со Сторожевым Быков отправился к зданию прокуратуры, где работала Воронова. Серый фасад из облицованного камнем бетона выглядел строго и неприступно. Зайдя внутрь, он оказался в просторном холле с полированными мраморными полами, отражающими свет массивных люстр. За стойкой дежурный, возрастной мужчина в форменном кителе, вежливо уточнил цель визита. Узнав, что Мария Яновна сейчас отъехала по делу, Быков решил подождать у её кабинета. Час тянулся за часом. За окном постепенно сгущались вечерние сумерки. Свет уличных фонарей уже пробивался сквозь стёкла, отбрасывая длинные тени на пол коридора. Быков то и дело поглядывал на часы, мысленно прокручивая предстоящий разговор. Наконец в конце коридора послышались чёткие шаги. Воронова, стройная блондинка с голубыми глазами, одетая в прокурорскую форму и чёрное пальто поверх нее, подошла к своему кабинету. Её лицо, хоть и уставшее, сохраняло чёткие, волевые черты.

— Что вам нужно, гражданин? — спросила она ровным, но заметно утомлённым голосом.

— Я к вам по важному вопросу, — ответил Быков.

— Рабочий день вот‑вот закончится… — начала Воронова, бросив взгляд на наручные часы.

— Я постараюсь побыстрее, — сказал Быков, доставая удостоверение сотрудника Федеральной службы расследований.

— Проходите, — с едва уловимой ноткой недовольства произнесла Воронова, открывая дверь кабинета и входя внутрь.

Быков последовал за ней. Кабинет оказался небольшим, массивный стол с зелёной суконной вставкой, книжные шкафы с аккуратно расставленными кодексами и папками, на стене — портрет действующего генерального прокурора. На подоконнике в горшке увядал фикус.

— Что же привело сотрудника ФСР к нам? — спросила Воронова, вешая пальто на вешалку и указывая мужчине на стул.

— Хочу попросить помощи, — признался Быков, присаживаясь.

— Помощи? — в её голосе прозвучало искреннее удивление. — А не напомните, как ваши коллеги называют прокурорских? А, вспомнила, «фемидовы бездельники», я права?

— Лично я так никого не называю, — начал Быков. — Но, Мария Яновна, давайте честно, прокуратура сейчас действительно частенько работает не ахти как.

— Что есть, то есть, — тихо признала Воронова, опускаясь в кресло за столом. Её пальцы машинально поправили стопку бумаг. — Так что вы хотели?

— Помочь восстановить вам справедливость в отношении вашей семьи и всего общества, — не раскрывая всех карт сразу, сказал Быков. Его голос звучал мягко, но настойчиво.

— Как вас зовут? — спросила Воронова.

— Юрий Артёмович, — ответил Быков.

— Не могли бы вы, Юрий Артёмович, выражаться более понятно? У меня под конец рабочего дня нет желания разгадывать загадки, — в её тоне проскользнула лёгкая резкость, но без агрессии, просто усталость.

— Я сейчас занимаюсь одним делом. Серьёзным делом, — Быков выпрямился, всем видом подчёркивая значимость разговора. — Фигурант этого дела — человек со связями. Мной и моим начальством принято решение создать межведомственную группу.

— Зачем?

— Так больше шансов, что люди, нарушавшие закон, понесут заслуженное наказание. И никто извне не захочет облегчить их ношу, — чётко произнёс Быков.

— Интересно, — протянула девушка, внимательно изучая собеседника. — И против кого предлагаете дружить?

— Державина Бориса Игоревича, — понизив голос, произнёс Быков.

Услышав это имя, Воронова вся напряглась. Её пальцы сжали край стола, а в глазах вспыхнул огонь, который тут же сменился холодной яростью.

— Ваш дед был последним человеком, который решился бросить ему вызов в открытую. К сожалению, он не смог… — начал Быков.

— Не смог, — резко прервала его Воронова с горькой усмешкой. — Мой дед мог засадить Державина. У него было для этого всё. Но одним весенним деньком из его сейфа пропало множество улик: показания свидетелей, распечатки переводов, расшифровки телефонных разговоров и так далее. А знаете, кто это всё выкрал?

— Я… — попытался ответить Быков.

— Это сделал нынешний главный городской прокурор, — не дав ему договорить, выпалила девушка. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — А знаете, что было после? Моего деда вынудили уйти. Нет, конечно, официально его отправили на досрочную пенсию по состоянию здоровья. Дед не мог смириться с этим. Он запил. Крепко запил.

— Мария Яновна… — снова попытался вмешаться Быков.

— Нет, дослушайте меня, — резко оборвала она. — Из уважаемого человека мой дедушка превратился в районного алкаша всего за несколько лет. Державин буквально поселился в его голове, и только сорокоградусная микстура могла выселить его оттуда.

— Мне очень жаль, — наконец смог вставить Быков. Его голос звучал искренне, без фальши. — Я знал вашего деда, когда ещё был студентом. Не совру, если скажу, что он в какой-то степени был для меня образцом для подражания. Рыцарь в сияющих латах на страже закона.

— А знаете, что стало с этим рыцарем? — в глазах девушки вспыхнула боль, давно спрятанная за маской профессиональной сдержанности.

— Нет, — признался Быков с горечью в голосе. Он почувствовал, как в груди сжалось что-то тяжёлое.

— Я вернулась с учёбы проверить его, зашла в квартиру и увидела его лежащим на кухне, — Воронова говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в комнате гулким эхом. — Скорая приехала лишь для того, чтобы констатировать смерть. Его организм не выдержал очередного длительного запоя.

Она замолчала, сглотнув комок в горле.

— Я сожалею, — тихо сказал Быков, опустив взгляд. Ему хотелось найти слова утешения, но они казались пустыми и бессмысленными перед лицом такой утраты.

— Он все уши прожужжал мне этим Державиным, — продолжила Воронова, отворачиваясь к окну. В её глазах заблестели слёзы, но она не позволила им пролиться. — Я надеялась, что больше не услышу эту проклятую фамилию.

— Поверьте, многие люди хотели бы забыть эту фамилию, потому что она принесла им много боли и страданий, — Быков наклонился вперёд, стараясь поймать её взгляд. — Я не могу помочь им с этим, но я могу постараться сделать так, чтобы они увидели эту фамилию в списке арестованных и осуждённых. Мы можем постараться помочь.

Воронова медленно повернулась к нему. Её лицо, ещё мгновение назад искажённое болью, теперь выражало нечто среднее между сомнением и робкой надеждой.

— Вы сейчас очень похожи на дедушку, — сказала она тихо. — Тот же взгляд, полный решимости, то же выражение лица… Что вы от меня хотите?

Быков почувствовал, как внутри вспыхнул огонёк торжества. Он едва заметно улыбнулся.

— Для начала мне надо, чтобы вы подписали кое-какие бумаги, — начал он.

— Так, стоп, — резко остановила его Воронова, вскинув руку. — Что ещё за бумаги?

— У меня есть важные улики, но использовать их сейчас я не могу, — пояснил Быков.

— Почему?

— Потому что они добыты обходным путём. Суд их не примет. Однако, если вы подпишете кое-какие ордеры и постановления задним числом, всё изменится.

— Предлагаете начать наши отношения с нарушения закона? — Воронова усмехнулась, но в её голосе не было настоящей насмешки, лишь горькая ирония. — А вы интересный человек. Мой дедушка говорил, что любой человек заслуживает честного и справедливого разбирательства.

— Разбирательство будет честным и справедливым, — твёрдо ответил Быков, глядя ей прямо в глаза. — Но сначала до него нужно дойти.

Воронова замолчала, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Ладно, — наконец произнесла она, глубоко вздохнув. — Давайте поподробнее.

Быков начал объяснять, что именно от неё требуется. Его голос звучал уверенно, но в каждом слове чувствовалась напряжённая сосредоточенность. Воронова внимательно слушала, изредка задавая уточняющие вопросы. Петля на шее Державина затянулась ещё туже.

***

С самого утра правоохранительные органы пришли в движение — механизм, долго копивший энергию, наконец‑то запустился. Обыски, аресты, допросы… Воронова едва успевала подписывать новые постановления: стопки бумаг росли на столе, ручка едва не дымилась в пальцах. Щербин с одного выезда мчался сразу на другой. Быков не успевал даже на перекур: кофе остывал в кружке, бутерброды оставались нетронутыми, а в глазах уже читалась усталость, смешанная с азартом погони. И никто не пытался препятствовать этому натиску. Сотрудник СГБ, человек с холодным взглядом и железной хваткой, дал понять через неофициальные каналы: в это дело лучше никому не лезть. Причина была проста. Ему уже позвонили из столицы. Дело «Стаи» скажется на его дальнейшей службе либо положительно, либо отрицательно. Всё зависело от результатов. Под вечер активность немного снизилась, но это было лишь затишье перед бурей.

Державин закрылся в своей квартире. Весь этаж кишел его людьми, охранники в тёмных костюмах, словно тени, перемещались по коридорам, контролируя каждый вход и выход. Жильцы дома старались лишний раз не покидать квартир, опасаясь попасть под горячую руку. Борис Игоревич расхаживал по просторной гостиной, отделанной мрамором и деревом. На нём была полосатая рубашка, брюки с подтяжками, массивный перстень все еще поблескивал на пальце при каждом резком движении. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, в другой — телефон.

— Борис Игоревич, я не могу сейчас вам помочь, — прозвучал в динамике неуверенный голос.

— Как это не можешь?! — взревел Державин, и его лицо исказилось от ярости. Стакан в руке дрогнул, капли виски упали на полированный стол. — Как брать мои деньги — это ты первый, а как их отработать, так сразу голову в песок! Так получается?!

— Дело серьёзное… — пролепетал собеседник.

— Да мне наплевать!! Ты главный прокурор! А какая‑то баба из прокуратуры штампует новые ордеры и постановления как печатный станок, сделай что‑нибудь с этим!

— Что я могу?! — взмолился мужчина, и в его голосе прозвучала почти детская обида.

— Что ты можешь?! Ты можешь перестать мямлить и начать действовать. Прокуратура должна выйти из этой операции.

— Это невозможно…

— Невозможно?! — Державин понизил голос до тихого, леденящего шёпота. — Значит, ты меня бросаешь…

— Группу по вам курирует человек из СГБ, серьёзный человек, — попытался оправдаться прокурор.

— И что? Ты не того боишься. В этом городе стоит бояться только одного человека — меня.

— Мне вообще не стоит с вами говорить. Если об этом станет известно, меня могут снять с должности…

— Тебя и так снимут, — произнёс Державин с холодной уверенностью. — Я даю тебе слово, — бросил он и резко сбросил трубку.

В этот момент в комнату вошёл Коротыш. Увидев перекошенное от гнева лицо главаря, он невольно напрягся, сглотнул и выпрямился.

— Слушаю, — рявкнул Державин, сверля его взглядом.

— Варшавера нигде нет. Мы проверили все известные нам адреса, — отчитался Коротыш, стараясь не смотреть в глаза.

— Значит, найди и проверь неизвестные. Этот урод резко пропал, а теперь против меня начали дело. Сдается мне, что это не просто совпадение, — Державин подошёл к окну, сжал кулаки.

— У нас сейчас ограниченные ресурсы. Много наших арестовано, те, кто ещё на свободе, побаиваются что‑либо делать, — осторожно заметил Коротыш.

— Боятся? — Державин резко развернулся. Его голос стал тихим, но от этого ещё более угрожающим. — Они должны бояться только одного. Моего гнева. Возможно, я слишком рано поставил тебя на место Акеллы.

— Мы найдём его, — поспешно заверил Коротыш, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Делай, а не говори, — отрезал Державин и снова повернулся к окну.

Коротыш вышел из комнаты. Небо за окном затянули тяжёлые свинцовые тучи, готовые разразиться ливнем. Державин смотрел на город внизу, на огни, на спешащих людей, на машины, и чувствовал, как штурвал выбивается из его рук. Контроль ускользал, словно песок сквозь пальцы. Он понимал: за ним придут. Это лишь вопрос времени — самого недалёкого.

***

За спиной Брагина с глухим стуком закрылась тяжёлая металлическая дверь. Саша уже был облачён в свой костюм, в руках он держал маску, медленно проводя пальцами по её гладкой поверхности.

— Ты всегда знал, как меня найти, — произнёс парень, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, словно доносился издалека.

— В подростковом возрасте у тебя было побольше мест, — попытался пошутить Брагин, хотя ситуация вовсе не располагала к веселью. — А сейчас, кроме этой…

— Будки, — подхватил Саша с горькой усмешкой. — Как у сторожевого пса.

Брагин сделал несколько шагов вперёд.

— У тебя растерянный вид, — заметил он, всматриваясь в лицо своего воспитанника. В глазах Саши бушевала целая буря противоречивых чувств.

— Быков готовится к задержанию Державина, хочет, чтобы я помог, — сказал Саша. — Сегодня всё закончится.

— Ты приложил для этого немало усилий, — Брагин положил руку на плечо юноши, слегка сжав его. — Саша, скажи, что тебя беспокоит? — В его голосе звучала неподдельная забота, та самая, что всегда согревала Сашу в самые тёмные времена.

Кулишер медленно повернулся к нему. В его глазах отразилась целая гамма эмоций — страх, сомнение, решимость.

— Ты всегда был добр ко мне, даже когда я этого не заслуживал. Чтобы я ни сделал, ты всегда… всегда верил в меня.

— И всегда буду, — твёрдо ответил Брагин, глядя ему прямо в глаза. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась непоколебимая уверенность.

— Даже если сегодня я приму решение, которое тебе не понравится? — спросил Саша, не отводя взгляда. Его пальцы крепче сжали маску.

— Ты… ты примешь верное решение, — произнёс Брагин после короткой паузы.

— Откуда ты знаешь? — непонимающе спросил Саша.

— Я не знаю. Я могу лишь верить в это. Позволишь мне кое‑что сказать?

Саша молча кивнул.

— В борьбе со зверем легко самому стать таким же, — тихо, но отчётливо произнёс Брагин. — Я лишь прошу тебя сохранить в себе человека.

Кулишер ничего не ответил. Он медленно поднял маску и надел её. Быстрые, уверенные шаги, и Волкодав уже оказался на улице. Небо над городом разрывалось на части: мощные порывы ветра гнули деревья, ливень хлестал по асфальту, а вспышки молний на мгновение озаряли мрачные очертания зданий.

***

Соня стояла у окна, окутанная полутьмой своей комнаты. Улица внизу жила своей жизнью: редкие прохожие спешили по делам, фары машин рисовали на мокром асфальте дрожащие блики. Её пальцы, тонкие, аккуратные и чуть дрожащие, набрали знакомый номер. В тишине комнаты звук нажатия клавиш казался особенно громким.

— Да, — раздался в динамике весёлый, звонкий голос сестры.

— Лиза, у тебя всё хорошо? — спросила Соня, прижимая телефон к уху и невольно улыбаясь от этого беззаботного тона.

— Да-да! Мы тут практикуемся в кулинарии, — с энтузиазмом отчиталась Лиза. На заднем плане слышался звон посуды и приглушённый смех.

— Постарайтесь не разгромить кухню. Поберегите нервы родителей Ани, и мои тоже, — сказала Соня с той особой интонацией, в которой строгость соседствовала с нежностью. — Ты сегодня переночуешь у Ани?

— Думаю, да, если ты не против, — в голосе Лизы проскользнула лёгкая неуверенность.

— Нет, не против, — поспешила заверить Соня.

— Ну тогда, если ты не против, мы потом ещё созвонимся. У нас, по-моему, кексы горят! — Лиза рассмеялась, и в трубке зашумело, будто она отбегала от телефона.

— Постой, — Соня невольно сжала телефон крепче. — Я сегодня ночью буду на работе, буду не на связи.

— Опять ночные смены? — в голосе сестры прорезалось сочувствие.

— Да, опять, — вздохнула Соня, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

— Ну ладно. Тогда до завтра.

— Да… до завтра, — повторила Соня, чувствуя, как в горле встал странный ком. — Лиз, я тебя люблю.

— Эм… у тебя всё хорошо? Что за приступ нежности? — настороженно спросила Лиза.

— Всё хорошо. А ты могла бы сказать, что тоже любишь свою самую лучшую старшую сестру, — поспешила вернуть привычную язвительность в голос Соня.

— Я очень люблю свою старшую сестру, потому что других сестёр у меня нет. На безрыбье и рак — щука, — парировала Лиза с характерной для неё игривой насмешкой.

Обе рассмеялись — коротко, но искренне.

— Ладно, беги спасать кексы, — мягко сказала Соня. — До завтра.

— До завтра! — откликнулась Лиза, и в трубке раздались гудки.

Соня медленно опустила телефон, задержав взгляд на экране, где всё ещё светилось имя сестры. Затем резко отбросила аппарат на кровать, тот мягко приземлился на покрывало с едва слышным стуком. Она подошла к шкафу, распахнула дверцы. Костюм скользнул по телу, обнимая каждую линию, маска плотно легла на лицо. С присущей ей грацией она подошла к окну. Распахнула створки, в комнату ворвался вечерний воздух, принёсший с собой запах дождя. Один лёгкий прыжок, и она уже на карнизе, другой, и город поглотил её, превратив в очередную тень среди множества других.

***

Волкодав и Лисица дожидались Быкова в полутёмном переулке — между кирпичными стенами, где тени казались гуще, а звуки города приглушались до отдалённого гула. Воздух был пропитан запахом сырости и выхлопных газов, а капли дождя, срываясь с карнизов, разбивались об асфальт с тихим стуком.

Наконец Быков появился — взъерошенный, с тёмными кругами под глазами и в слегка. Его шаги эхом отдавались между стенами, пока он приближался к ним.

— Опаздываете, майор, — с лёгкой иронией бросил Волкодав.

— Совещание группы, — отрывисто ответил Быков, не тратя времени на любезности. Его взгляд скользнул по Лисице, и в нём промелькнуло недоумение. — А что здесь делает она? — спросил он, чуть повысив голос.

— Помогает мне, — коротко пояснил Волкодав.

— Ладно, — Быков махнул рукой, словно отметая лишние вопросы. — Расклад такой, Державина несколько раз вызывали на допрос, он не явился. На совещании я получил зелёный свет на то, чтобы доставить его силой. Полиция наготове, будет задействован спецназ.

— Спецназ? — повторил Волкодав. — Думаете, будут сложности?

— Не думаю, а знаю, — твёрдо ответил Быков. — Державин забаррикадировался в своей квартире, если её так вообще можно назвать. Он готовится к осаде, его люди вооружены.

— Вы правда считаете, что он готов начать перестрелку с полицией? — в голосе Волкодава прозвучало сомнение.

— Последние тридцать пять лет Державин жил как диктатор, с полной уверенностью в свою непоколебимую власть. Как и любой диктатор, в момент отлучения от власти он может оказать рьяное сопротивление, — Быков сделал небольшую паузу, его пальцы нервно постукивали по рукояти пистолета в кобуре. — Если честно, это единственная причина, почему я решил тебя позвать, — признался он.

— В каком смысле? — не понял Волкодав.

— Мы для него расходный материал, чего тут непонятного, блохастый, — вмешалась Лисица, её голос звучал резко, почти насмешливо. Она шагнула вперёд, и свет фонаря на мгновение высветил её острые черты лица. — Товарищ майор вполне обоснованно думает, что Державин окажет сопротивление, и не хочет рисковать своими людьми. А вот мы… Мы — дело другое. Если нас подстрелят, да и бог с нами. Преступники получили пулю от преступников. Я права? — её взгляд впился в Быкова.

— Нет, не права, — резко ответил Быков, его голос стал твёрже. — Я не уверен в тебе, — обратился он к Волкодаву. — У тебя с Державиным явно что‑то личное, это очевидно. Я боюсь, что ему повезёт меньше, чем Акелле, — высказал он свои опасения, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Я понимаю ваши опасения, — спокойно ответил Волкодав, не отступая. — Но я для себя всё решил. Сегодня Державин будет передан правоохранительным органам для дальнейшего суда. Даю вам слово, — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

— Хорошо. Проверим, можно ли верить твоему слову, — Быков слегка кивнул, но в его взгляде всё ещё читалась настороженность.

— Ну раз все обо всём договорились, — прервала их Лисица. — Может, обсудим план действий?

— Я с полицией выезжаю к его квартире и предлагаю ему выйти добровольно, — начал Быков.

— И он вас посылает в пешее эротическое, — съязвила Лисица.

— Тогда я отдаю приказ спецназу готовиться к штурму. У вас будет полчаса, к моменту нашего захода вас не должно быть в квартире, иначе… — Быков замолчал, давая им самим додумать окончание фразы.

— Иначе нас нашпигуют пулями, как галантин, — закончила за него Лисица с горькой усмешкой.

— Лучше всего зайти с пожарной лестницы. На этаже два десятка охранников, — продолжил Быков.

— Откуда такая точная цифра? — спросил Волкодав, прищурившись.

— Один из людей Державина связался с нами и заключил сделку со следствием, — раскрыл Быков.

— Как мило, крысы бегут с тонущего корабля, — подметила Лисица, скривив губы в презрительной усмешке.

— Разоружите охрану и проведите гражданский арест Державина, — продолжил Быков. — Остальное сделаем мы. Всё ясно?

— Да, — решительно ответил Волкодав, его пальцы сжались в кулаки.

Они с Лисицей уже собирались покинуть место встречи, но Быков окликнул его:

— Помню, ты дал слово. Если ты действительно хочешь что‑то изменить, сдержи его, — произнёс он, глядя ему в спину.

Волкодав шагнул на этаж через парадный вход — и в тот же миг воздух разорвали ослепительные вспышки. Светошумовые гранаты с грохотом взорвались, погрузив коридор в хаос: мир превратился в калейдоскоп ослепляющих бликов и оглушительного звона. На несколько секунд охранники Державина оказались полностью дезориентированы — их фигуры замерли, словно манекены, руки беспомощно тянулись к глазам, уши не воспринимали ничего, кроме пронзительного гула. Волкодав использовал этот миг сполна. Его силуэт, чёрный и стремительный, мелькнул между застывшими фигурами. Каждое движение было выверено до миллиметра: кулак врезался в челюсть одного из охранников с глухим хрястом, второй получил резкий удар в висок, тело осело на пол. Третий попытался схватиться за пистолет, но Волкодав уже метнул в него «клык», выбив оружие. С противоположной стороны коридора, из тёмного бокового прохода, вынырнула Лисица. Бесшумная, стремительная. Её атака была подобна удару молнии: первый охранник даже не успел вскрикнуть, когда её рука в перчатке с металлическими когтями врезалась в его плечо. Хруст костей смешался с хриплым стоном — противник рухнул, судорожно хватая воздух. Тем временем Волкодав продолжил свой неумолимый марш. Охранник, оправившись от вспышки, рявкнул:

— Назад! — и вскинул автомат.

Но Волкодав не дал ему шанса. Он метнул небольшой чёрный цилиндр — «ударную» гранату. Взрывная волна ударила в грудь, а тело охранника с грохотом впечаталось в стену. Пыль и осколки штукатурки посыпались с потолка, как серый снег.

Тем временем Лисица кружила среди противников, словно танцор в балете без музыки. Её движения были плавными, почти грациозными, но каждый взмах руки оставлял на телах охранников глубокие рваные раны. Когти вспороли рукав одного, вонзились в предплечье другого — кожа разошлась, как промокшая бумага. Третий, отчаянно размахиваясь прикладом, попытался сбить её с ног — но она легко увернулась, скользнув вбок, и в следующий миг её нога врезалась ему в колено. Хруст ломающихся связок прозвучал чётко. Мужчина рухнул, визжа от боли. Звуки боя слились в дикую симфонию: глухие удары, звон металла, хруст костей, прерывистые хрипы. Редкие выстрелы, случайные, панические, заставляли стены дрожать, а осколки штукатурки сыпались на пол, как град. Запах пороха смешался с металлическим привкусом крови и резким запахом пота — едкое облако, заполнявшее лёгкие и цеплявшееся за горло. Комната за комнатой — они зачищали этаж методично, безжалостно, как хирурги, вырезающие гангрену. Волкодав ломал конечности, вышибал оружие, сбивал с ног — каждый его удар был направлен на максимально быструю нейтрализацию. Лисица же работала на скорость и страх: её когти оставляли кровавые полосы на лицах, руках, спинах.

Остался последний рывок.

В проходе, преграждая путь, встали последние двое охранников. Один — с автоматом, второй — с телескопической дубинкой. Их глаза горели яростью и страхом одновременно. Лисица скользнула влево, её фигура размылась в полумраке, будто растворилась в тенях. Охранник с автоматом резко развернулся к ней — и тут же получил сокрушительный удар ногой в грудь. Он отлетел назад, но в падении успел нажать на спуск. Короткая очередь прошила стену в сантиметрах от головы Волкодава. Пули высекли искры из бетона, оставив в стене ряд зияющих отверстий. А Волкодав уже был рядом со вторым. Удар — блок — ещё удар. Дубинка просвистела в воздухе, но Волкодав ушёл с линии атаки, схватил противника за запястье и резко вывернул руку. Хруст суставов, крик боли — и оружие упало на пол. В следующий миг охранник рухнул.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание поверженных нарушало покой коридора. Пол был усыпан осколками, гильзами, пятнами крови. Стены испещрены следами пуль, словно карта безумного сражения. Волкодав выпрямился. Его костюм был местами порван, но он не обращал внимания на мелкие раны. Лисица поправила маску, её глаза блестели в полумраке — не то от азарта, не то от усталости. За массивной дверью ждал человек, из-за которого всё началось. Волкодав сделал шаг вперёд. Лисица — следом.

Державин стоял у массивного резного стола из тёмного дуба, опираясь на него с нарочитой небрежностью. В правой руке он держал стакан с виски, судя по аромату, доносящемуся через комнату. На появление гостей он отреагировал спокойно, даже слишком спокойно: лишь уголок рта дрогнул в усмешке, а глаза, холодные и проницательные, скользнули по фигурам Волкодава и Лисицы.

— Ну и шуму вы наделали, и всё из-за одного старика, — насмешливо протянул он, медленно покачивая стакан.

— Всё кончено, Державин. Наступил момент ответить за всё, — твёрдо произнёс Волкодав, шагнув вперёд.

— А не подскажете, из какой вы службы? Предъявите мне удостоверения, — продолжал насмехаться Державин, делая небольшой глоток.

— Мы люди с активной позицией, проводим гражданский арест. Удостоверения предъявлять тебе будут в другом месте, — парировал Волкодав.

— Цирк Шапито на страже закона. Смешно и грустно, — подметил Державин, обводя взглядом комнату. — Ты, наверное, доволен собой, — обратился он к Волкодаву, — считаешь, что победил злодея. Только вот это ты злодей, а не я.

— Старческий бред меня не волнует, — холодно произнёс Волкодав, сжимая кулаки.

— Это не бред, а констатация факта. Сам посуди, — Державин поставил стакан на стол с чётким стуком. — Я навёл порядок на улицах, держал всё в своих ежовых рукавицах. После моего ареста каждый идиот с амбициями в криминальной среде захочет откусить кусок побольше. Начнётся настоящая война. Улицы нашего великого и измученного города снова станут небезопасными. Но судить хотят меня? Только вот за что? За то, что я решил действовать?

— За то, что грабил и убивал, запугивал и истязал, подкупал и похищал, — перечислил Волкодав, каждый слог звучал как приговор. — За то, что ты превратил мой родной город в рассадник страха и беззакония. За то, что правоохранительные органы скованы и не могут отстаивать закон. За то, что молодые журналисты, решившие бороться, не возвращаются домой.

— Журналисты? — Державин замер, в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Не может быть, — прошептал он. — Неужели весь этот сыр-бор из-за той никому не нужной девки-писульки? — Он рассмеялся, но смех звучал натянуто, неестественно.

— Она была нужна своим родителям, своим друзьям и близким, а ты отнял её у них, — приближаясь, сказал Волкодав. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— Каюсь, каюсь, — провоцировал Державин, растягивая слова. — Эта мелкая дрянь перешла мне дорогу. В первый раз я её пощадил. Но она оказалась тупой. Пришлось всадить пулю в её пустую башку, — произнёс он с холодной усмешкой.

Волкодав рванулся вперёд с нечеловеческой скоростью. Первый удар — в челюсть, второй — в солнечное сплетение. Державин отлетел назад, ударившись о край стола, но не упал. Волкодав нанёс ещё серию ударов. Лисица застыла на месте, не думая вмешиваться. Державин не сопротивлялся, лишь хрипел, принимая удары. Волкодав сжал его шею, начал душить. Его глаза залились кровью от гнева. В этот момент он был готов разорвать противника голыми руками. Но вдруг невидимое прикосновение женской руки отрезвило его, в ушах раздался хорошо знакомый, дружелюбный голос. Волкодав разжал захват и отступил на несколько шагов. Державин хрипел и кашлял, цепляясь за воздух, на его шее остались багровые следы пальцев.

— Очередной слабак, — прохрипел Державин, пытаясь выпрямиться. — Если ты хочешь навести свой порядок, ты должен действовать наверняка.

— Мой порядок будет другим, — тихо сказал Волкодав, его голос звучал твёрдо, но уже без ярости. — Встань. Ты будешь передан полиции, — приказал он.

— Похоже, у твоей подружки другая точка зрения, — поднимаясь с трудом, прохрипел Державин. Его пальцы дрожали, сжимая край стола.

Волкодав резко обернулся. Лисица стояла в трёх шагах от него, в руке она держала пистолет. Её глаза, обычно живые и насмешливые, теперь были словно два куска льда — холодные, безжалостные, полностью сосредоточенные на цели.

— Что ты делаешь? — грубо, почти рыком спросил Волкодав. Его голос эхом отразился от стен кабинета.

— То, что нужно, — ответила Лисица, не отрывая взгляда от Державина. Её пальцы крепко сжимали рукоять пистолета.

— Это какой-то бред… Мы хотели… — Волкодав шагнул к ней, но она резко подняла свободную руку, останавливая его.

— Не знаю, чего хотел ты, но я хотела отомстить, — перебила Лисица, её голос звучал ровно, без эмоций, словно она читала приговор.

— Убив его, ты ничего не изменишь. Мы должны дать людям альтернативу, другой взгляд, — Волкодав попытался подойти ближе, но её взгляд заставил его замереть.

— Я не альтруистка с комплексом спасателя, — произнесла Лисица, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Я не собираюсь давать что-то людям, менять их взгляды или вселять в их сердца надежду и прочий пафосный бред. Я убью этого урода, и на этом всё.

— Честно признаться, твоя подруга мне нравится больше, — с издёвкой бросил Державин, пытаясь выровнять дыхание.

— Я прошу тебя одуматься. Его смерть не заглушит боль, не потушит гнев… и не вернёт ушедших, — голос Волкодава дрогнул, но он продолжал смотреть на Лисицу, пытаясь прочесть в её глазах хоть каплю сомнения.

— Мне плевать на всё. Я просто хочу забрать его жизнь, так же, как он забрал жизнь моего отца, — её голос был тихим.

— Отца? — в этот момент глаза Державина заполнились пониманием. Он выпрямился, его лицо исказилось в злобной усмешке. — Так ты дочь того циркача-вора. Теперь я понимаю, откуда эта любовь к акробатике и маскараду, — с вызовом сказал он, наслаждаясь моментом.

— Заткнись, — резко приказал Волкодав.

— Это не я отнял жизнь у твоего отца, — не слушал его Державин, его голос стал громче, увереннее. — Он сам это сделал. У нас была сделка, он её нарушил. Поэтому если ты хочешь кого-то винить, то вини своего никчёмного отца, который не смог обеспечить лечение супруги, а из дочери сделал воровку.

— Пожалуйста, не делай этого, — тихо, почти шёпотом произнёс Саша, его глаза умоляюще смотрели на Соню.

Но она уже всё решила. Её палец медленно надавил на спусковой крючок. В комнате раздался оглушительный выстрел, эхом разнёсшийся по кабинету. Державин инстинктивно пригнулся, ожидая удара, но ничего не почувствовал. Он поднял глаза и увидел, что Волкодав стоит перед ним, прикрывая его собой. В воздухе ещё висел запах пороха, а в ушах звенело от грохота. Волкодав резко выбросил «клык». Пистолет с глухим стуком упал на пол.

— Грудью защищаешь упырей, — с язвительной иронией произнесла Лисица.

— Я защищаю не его, — тихо ответил Волкодав, не отводя взгляда от её лица.

— Вот и закончился наш союз, — сказала Лисица, и в её глазах мелькнула тень грусти, быстро сменившаяся холодной решимостью. — А раз мы не союзники, то мы враги, — добавила она и бросилась вперёд, обнажая когти, которые блеснули в тусклом свете.

Они вновь закружились в боевом танце — но уже не как союзники, а как враги, разделённые болью, недоверием и тенью того, кого оба хотели остановить. Воздух в комнате наполнился свистом рассекаемой ткани, глухими ударами кулаков о плоть и резким шипением когтей по бронированной ткани. Волкодав лишь защищался. Каждый его блок — чёткий, выверенный, без лишнего движения. Он уходил от ударов с ледяным расчётом, как будто читал её намерения за мгновение до их воплощения. Но в его глазах, скрытых за прорезями маски, не было гнева, только боль.

— Остановись, — снова попытался он достучаться до Лисицы, отводя рукой очередной выпад. Голос, искажённый модулятором, прозвучал не как команда, а как мольба.

Но Лисица не услышала. Её фигура мелькала перед ним, словно призрак. Стремительные рывки, обманные повороты, ложные атаки — всё это слилось в один смертоносный вихрь. Её когти сверкали в полумраке, выискивая бреши в его защите. Один из ударов достиг цели. Четыре острых полосы прочертили воздух — и кожу. Когти вспороли бронеткань на животе, впились в плоть. Кровь медленно проступила на ткани, тёмная и тёплая, но Волкодав лишь стиснул зубы, не позволяя боли взять верх над разумом. В этот миг Державин, ловко воспользовавшись хаосом, рванул к двери и скользнул в коридор, как тень, не оставляющая следа. Волкодав метнулся за ним, но путь вновь перегородила Лисица. Она оказалась куда сильнее, чем он помнил. Годы на грани, между тюрьмой и свободой, между жизнью и выстрелом в спину, закалили её. Каждое движение было отточено до автоматизма, каждый удар — точен, беспощаден. Волкодав перешёл в контратаку. Его кулак рванулся вперёд с силой, способной расколоть челюсть. Лисица увернулась с присущей ей грацией, но он зацепил её плечо, резко, жёстко, отбросив на шаг назад. Она ответила серией ударов. Он блокировал. Отступил. Снова блокировал. Её скорость была ошеломляющей — она двигалась не как человек, а как сгусток ярости. Но он держался. Не позволял ей взять инициативу. Помещение будто сжималось вокруг них, превращаясь в клетку, где не было места ни прошлому, ни будущему — только сейчас и следующий удар. Комната превратилась в арену хаоса: антикварный стол опрокинут, его резные ножки торчат под странным углом, ваза с сухими цветами разлетелась осколками по паркету, тяжёлые портьеры сорваны с карнизов и теперь свисают жалкими лохмотьями.

Быков перехватил Державина на чёрной лестнице, тёмной, узкой, с обшарпанными стенами и тусклой лампочкой под потолком, мигающей с противным дребезжащим звуком. Державин, тяжело дыша, остановился на полпути, заметив фигуру майора. Он попытался рвануться назад, но Быков молниеносно оказался рядом.

— На ловца и зверь бежит, — холодно произнёс майор, хватая Державина за запястье железной хваткой.

Движение было отточенным, почти ритуальным: резкий рывок, поворот, заломить руку за спину, и вот уже холодные стальные наручники с характерным щелчком сомкнулись на запястьях задержанного. Державин дёрнулся, пытаясь вырваться, но Быков лишь усилил захват, прижав его лицом к шершавой стене.

— Не стоит дёргаться. Всё кончено, — процедил майор, ощупывая карманы задержанного в поисках оружия или чего‑то ещё, что могло бы осложнить ситуацию.

В этот момент снизу донеслись гулкие шаги и лязг металла, спецназ уже поднимался по лестнице. Быков поднял рацию, его голос звучал чётко и властно:

— «Гром», приём. Заходим на «волчий этаж». Задержать всех, кто там будет. Повторяю, всех задержать.

Эхо его команд разнеслось по узкому проходу, смешиваясь с нарастающим шумом приближающихся бойцов. Чёрная лестница, ещё минуту назад казавшаяся заброшенной и забытой, ожила. Теперь здесь царил строгий порядок спецоперации.

— Думаешь, это что‑то изменит? Завтра на моём месте будет другой, — хрипло сказал Державин, несмотря на боль в скрученных руках.

Быков не ответил. Он лишь крепче сжал наручники, глядя, как первые фигуры в тактическом снаряжении появляются в конце лестницы.

Лисица пошла в решительную атаку. Её правая рука выстрелила вперёд, когти нацелились точно в горло. Он перехватил её запястье, вывернул, но она извернулась, как змея, и тут же нанесла удар коленом в бедро, затем в солнечное сплетение. Он охнул, пошатнулся, но не упал. Вместо этого рванул её на себя, втянул в тесный клинч. Они сцепились — грубая сила против ловкости, стальная воля против хищной грации. Он пытался прижать её к стене, лишить пространства для манёвра. Но она извивалась, вертелась, била локтями, коленями, ногтями. Один из её ударов достиг цели: нога с силой врезалась в живот. Волкодав перехватил дыхание, но тут же ответил — мощным толчком в грудь. Она отлетела на несколько шагов, приземлилась на полусогнутые ноги, как хищник, готовый к новому прыжку. Её костюм был порван в нескольких местах, обнажая царапины и ссадины, на щеке алел свежий синяк. Волкодав стоял напротив, дыхание участилось, грудь вздымалась от каждого вдоха, но взгляд оставался твёрдым, пронзительным, не уступающим её ледяному взору. Их взгляды скрестились — два мира, две правды, две боли. В глазах Волкодава читалась мольба и непоколебимая решимость, в глазах Лисицы — ярость, горечь и неукротимая жажда мести. Ни один не собирался уступать.

В этот момент в помещение ворвался спецназ, бронированные фигуры в тактическом снаряжении, с автоматами наперевес, в масках, скрывающих лица. Грохот сапог по паркету, резкие команды в рациях, вспышки тактических фонарей.

— Надо уходить, — произнёс Волкодав, переводя взгляд от спецназовцев к Лисице.

Лисица лишь фыркнула в ответ. В глазах всё ещё пылала ярость, но она понимала, бой окончен. Волкодав сорвал с пояса дымовую шашку, резким движением выдернул чеку и швырнул её в коридор. С шипением вырвался густой, плотный дым — серое облако быстро заполнило пространство, скрывая место сражения, где справедливость торжествовала, а союз распался. Они покинули здание разными путями, не глядя друг на друга, не оборачиваясь, не проронив ни слова. Волкодав выбрался на крышу соседнего здания. Он опустился на край, тяжело дыша. Ливень прекратился, ветер успокоился, оставив после себя лишь влажный, прохладный воздух. Внизу, под ним, разворачивалась другая сцена. Быков и бойцы спецназа начали выводить задержанных. Во главе с Державиным. Новости об операции по аресту Державина уже просочились в СМИ. На улице столпились зеваки, кто‑то снимал на телефон, кто‑то переговаривался, обсуждая происходящее, словно это был не реальный арест, а сцена из боевика. Воздух гудел от шёпота и щелчков камер. И вдруг. Неожиданный звук. Седой мужчина, стоявший в первых рядах, начал хлопать. Рядом с ним стояла женщина, её глаза были полны слёз. Они благодарили сотрудников правоохранительных органов, их голоса дрожали от эмоций. Лишь немногие узнали в них родителей Ксюши Правдорубовой. Другие люди быстро подхватили их настрой. Хлопки раздавались всё чаще, превращаясь в овации. Кто‑то выкрикивал слова благодарности, кто‑то просто молча кивал, но в каждом взгляде читалось облегчение. Сегодня Петрополь избавился от одного жирного клеща, который десятилетиями отравлял его улицы страшным ядом. Город, ещё недавно погружённый в страх и безысходность, теперь дышал свободнее. Но Быков понимал, что это лишь начало длинного и сложного пути. Он поднял взгляд наверх, туда, где на краю крыши застыла тёмная фигура Волкодава. Их глаза встретились на мгновение — два мира, две правды, две дороги. Волкодав поднялся, растворяясь в тени ночи.