Между нами - кафедра

Райан

К двум часам ночи я всё ещё лежал без сна и смотрел в потолок. Усталость чувствовалась, день был длинным, но стоило закрыть глаза, как передо мной снова появлялась Эмма у двери своей спальни — её руки на моём свитере, смущённая улыбка и тот короткий поцелуй, который она сама начала перед тем, как пожелать мне спокойной ночи.
Я перевернулся на спину и посмотрел в потолок.
Часы на тумбочке показывали два семнадцать.
Прекрасно.
Моя студентка спала в комнате напротив.
Моя двадцатидвухлетняя студентка, которую я сегодня целовал на кухне, в гостиной и у её двери.
Формулировка звучала отвратительно.

Самое неприятное было в том, что чувство вины никак не отменяло другого, гораздо более простого факта.

Я хотел поцеловать её снова.

И если бы сейчас раздался стук в дверь, если бы Эмма вдруг появилась в коридоре и сказала хоть что-нибудь, я слишком хорошо знал, насколько быстро закончились бы все мои рассуждения о возрасте, университете и правильной дистанции.

Это и было настоящей проблемой.

До сегодняшнего дня я хотя бы мог убеждать себя, что контролирую ситуацию.

Теперь это звучало смешно.

Я закрыл глаза.

Сразу вспомнил её:

— Ты жалеешь?

И собственное:

— Нет.

Я ответил слишком быстро, чтобы это можно было считать обдуманным.

Правда обычно именно так и звучит.

Я действительно не жалел.

О последствиях — да.

О том, что сделал это сейчас, пока она всё ещё числится в моём курсе, — безусловно.

О том, что допустил ситуацию, в которой мы оказались в одном доме, потом позволил ей стать слишком личной, — возможно.

Но о самом поцелуе?

Нет.

И врать ей об этом я не собирался.

Это было бы гораздо хуже всего, что я уже сделал.

Я снова посмотрел на часы.

Два двадцать три.

Если так пойдёт дальше, утром она получит отпускную версию профессора Стерлинга с красными глазами и раздражением от недосыпа.

Эмме наверняка понравится.

Я почти улыбнулся.

Чёрт.

Она действительно изменила даже то, как я думаю.

Ещё несколько месяцев назад мне не пришло бы в голову лежать ночью и представлять, как студентка будет издеваться над моим внешним видом утром.

Хотя если быть честным, несколько месяцев назад всё уже начиналось.

Просто я слишком долго называл это другими словами.

Интерес.

Раздражение.

Профессиональное внимание.

Интеллектуальное любопытство.

Последнее особенно удобно.

Можно часами объяснять себе, что запоминаешь чужие интонации исключительно потому, что человек интересный собеседник.

Что замечаешь, с кем она пришла на лекцию, потому что привык контролировать аудиторию.

Что видишь, когда она меняет место, потому что преподаватель должен замечать динамику группы.

Что совершенно случайно запомнил, какой кофе она берёт, какие вопросы задаёт, в какие моменты злится и как выглядит, когда пытается не улыбнуться.

Всё можно объяснить.

До определённого момента.

Потом объяснения начинают звучать хуже правды.

Я повернулся на бок.

За стенами коттеджа было тихо. Ветер, который вечером снова усиливался, почти стих. Где-то внизу время от времени потрескивали остатки дров в камине.

Я вспомнил первый день.

Не сегодняшнее первое января новой реальности.

Самый первый.

Аудитория.

Четвёртый курс.

Мисс Брукс, которая сидела так, будто заранее не собиралась принимать ничего на веру.

Я тогда ещё не знал, насколько быстро начну узнавать это выражение лица.

Она спорила не ради внимания.

Это я понял почти сразу.

Таких студентов обычно видно. Они задают вопрос, но прежде чем преподаватель отвечает, уже смотрят по сторонам, проверяя реакцию аудитории.

Эмма смотрела только на меня.

Ей действительно нужен был ответ.

И если он её не устраивал, она говорила.

В первый месяц это почти забавляло.

Потом стало раздражать.

А потом я поймал себя на том, что заранее думаю, где именно она возразит.

Мне нравилось.

Вот что было хуже всего.

Мне нравилось ждать этого.

Я начал строить часть занятий так, чтобы оставлять место для спора, хотя никогда не признался бы ей в этом.

И однажды поймал себя на мысли, что если она вдруг промолчит всю пару, я это замечу.

С этого момента следовало становиться осторожнее.

Я стал.

По крайней мере пытался.

А потом появился Джейк.

Я выдохнул сквозь зубы.

Даже сейчас это имя раздражало.

Абсурд.

Парень не сделал мне ничего.

Он был нормальным.

Вежливым.

Умным, судя по тому, что я слышал.

Хорошо относился к ней.

Именно это бесило больше всего.

Было бы проще, если бы он оказался идиотом.

Тогда я мог бы спокойно думать, что Эмма заслуживает лучше.

Но она действительно улыбалась, когда получала его сообщения.

Несколько раз приходила на занятия в особенно хорошем настроении.

Один раз Донован что-то сказал ей перед лекцией про свидание, и она толкнула его локтем, велев заткнуться.

Я слышал.

Не должен был.

Но услышал.

В тот день мне понадобилось особенно много усилий, чтобы не вызвать её первой.

Жалкое поведение.

Я знал.

И всё равно повторял.

Потом зимний бал.

Я закрыл глаза.

Чёрное платье.

Вот где окончательно перестало работать слово «профессиональный интерес».

До этого я мог хотя бы притворяться.

На балу — нет.

Я увидел её почти сразу.

Она вошла с Донованом.

Помню, как на секунду подумал, что они пришли вместе.

Раздражение было настолько быстрым и нелепым, что пришлось отвернуться и продолжить разговор с Харпером.

Потом понял, что нет.

Донован смотрел куда-то через зал.

На Одри Коллинз, как позже выяснилось.

А Эмма...

Эмма была в платье с открытой спиной.

Я тогда очень профессионально решил, что мне вообще не следует на неё смотреть.

Поэтому, разумеется, замечал её весь вечер.

Как она танцует.

С кем разговаривает.

Как смеётся.

Как убирает волосы с плеча.

Как выходит в коридор.

И, конечно, пошёл туда же.

Не сразу.

Я всё ещё сохранял хотя бы остатки достоинства.

Наш разговор тогда был коротким.

Я сделал ей комплимент.

Она ответила.

Ничего не произошло.

Но уже тогда, стоя в том коридоре, я впервые совершенно ясно подумал о том, каково было бы её поцеловать.

Не абстрактно.

Не когда-нибудь в другой жизни.

Там.

В тот момент.

Мне пришлось буквально напомнить себе, где мы находимся.

После этого было бы разумно дистанцироваться.

Я сделал почти обратное.

Не внешне.

Внешне всё оставалось как прежде.

А внутри стало хуже.

Каждое её появление в аудитории требовало слишком много контроля.

Каждый спор.

Каждая улыбка.

Каждый раз, когда она говорила «профессор Стерлинг» с тем лёгким вызовом, который умудрялась вкладывать даже в совершенно нейтральные слова.

Потом та пара.

Я поморщился.

Это было единственное, что до сих пор вызывало не смущение, а настоящее неприятное чувство.

Я сорвался.

Отец тогда снова плохо себя чувствовал.

Я почти не спал.

Работа давила.

Но всё это было только частью причины.

Другой была Эмма.

Точнее, моя собственная реакция на неё.

Она снова спорила.

Слишком точно.

Слишком спокойно.

И в какой-то момент я почувствовал, что злюсь не на содержание её слов.

На то, что она опять заставляет меня реагировать сильнее, чем кто-либо ещё в аудитории.

Фраза про границы вылетела почти автоматически.

До сих пор ненавижу её.

Потому что говорил не столько о ней, сколько о себе.

Она этого не знала.

И хорошо.

Тогда — хорошо.

Сейчас...

Сейчас уже не имело значения.

Сегодня я сам сказал ей.

Не всё.

Но достаточно.

Она спросила:

— Поэтому ты орал на меня на той паре?

Я мог соврать.

Сказать, что нет.

Что это исключительно стресс из-за отца.

Что никакого отношения к ней не имело.

Но я уже слишком долго говорил половину правды.

Поэтому ответил:

— Частично.

И видел, как меняется её лицо.

Эмма всегда была очень выразительной, даже когда пыталась этого не показывать.

Особенно со мной.

Я знал, когда она злится.

Когда думает.

Когда готовится сказать что-то резкое.

Когда пытается не улыбаться.

Когда смущается.

Последнее открылось только здесь.

В коттедже.

И, похоже, стало моей новой слабостью.

Я провёл ладонью по лицу.

Нужно спать.

Вместо этого вспомнил другой вечер.

Первое «Эмма».

Чёрт.

Если бы она знала, насколько долго я думал перед тем, как сказать её имя.

До этого несколько дней мы жили рядом.

Завтракали.

Готовили.

Гуляли.

Разговаривали.

И я всё ещё говорил «мисс Брукс».

С каждым днём это звучало всё более нелепо.

В аудитории — правильно.

Здесь — почти фальшиво.

Она могла стоять утром босиком на кухне в домашнем свитере, держать кружку обеими руками и рассказывать мне, почему ананас на пицце является хорошей идеей, а я должен был отвечать:

«Мисс Брукс».

Абсурд.

Мне хотелось назвать её Эммой задолго до того вечера.

Я не делал.

Имя было слишком личным.

Глупо звучит.

Особенно учитывая, что я уже целовал её.

Но тогда имя действительно казалось опаснее.

Фамилия помогала помнить рамки.

«Мисс Брукс» возвращала между нами аудиторию.

Кафедру.

Стол преподавателя.

Несколько метров правильного расстояния.

А потом она спросила о моей матери.

И я рассказал.

Больше, чем планировал.

После этого сказать «мисс Брукс» было почти невозможно.

Поэтому я сказал:

— Эмма.

И сразу понял, что совершил ошибку.

Не потому, что это было неправильно.

Потому что понравилось слишком сильно.

Она посмотрела на меня так, словно тоже услышала разницу.

Потом спросила, почему.

Я пытался ответить нормально.

Не уверен, что получилось.

А затем она сказала:

— Райан.

До сих пор помню.

Одно слово.

Моё собственное имя.

Я слышал его каждый день десятки раз.

От коллег.

От отца.

От друзей.

Но из её уст оно почему-то прозвучало иначе.

Я тогда совершенно по-идиотски ответил:

— Да?

Она рассмеялась.

Господи.

Если бы она знала, насколько сильно мне хотелось после этого смотреть куда-нибудь в сторону.

Именно поэтому сегодня, когда она сидела рядом у камина и спросила, неловко ли было мне, я сказал правду.

Да.

Очень.

Первое «ты» оказалось ещё хуже.

Она сказала случайно.

Сразу поняла.

Извинилась.

Я помню каждую секунду.

А потом снова вернулась на «вы».

И я неожиданно почувствовал раздражение.

Не на неё.

На это «вы».

Хотя сам несколько дней держался за него.

В конце вечера, когда она снова сказала «ты» и уже не исправилась, я понял, что обратно не хочу.

Теперь она была Эммой.

Просто Эммой.

И это оказалось почти интимнее любого прикосновения.

Я тихо усмехнулся в темноте.

Потом были сообщения.

Отдельная катастрофа.

До коттеджа у меня не было её личного номера.

Разумеется.

Мне и не должен был быть нужен.

Если студенту нужно что-то обсудить — университетская почта.

Если вопрос по курсу — университетская платформа.

Этого достаточно.

А потом она дала номер, чтобы прислать фотографию.

Я сохранил его.

Несколько минут смотрел на контакт.

Emma Brooks.

Слишком официально.

Смешно, учитывая, что к тому моменту мы уже договорились на имена.

Я оставил.

Хотя хотелось убрать фамилию.

Вчера она, кажется, сделала именно это со мной.

Я видел экран, когда пришло сообщение.

Просто:

Райан.

Не «Райан Стерлинг».

И почему-то это тоже имело значение.

Переписка из соседних комнат была вообще отдельным уровнем абсурда.

Я мог выйти из спальни.

Сделать два шага.

Постучать.

Вместо этого писал.

Почему?

Потому что хотелось.

Потому что её ответы приходили через несколько секунд.

Потому что я представлял, как она лежит на кровати, читает сообщение и улыбается.

И потому что это был способ быть рядом ещё немного, даже после «спокойной ночи».

Очень разумное поведение для человека, который пытается держать дистанцию.

Я закрыл глаза.

Ещё одна мысль пришла сама.

Клэр.

Вот это было неожиданно приятно.

Именно потому, что я не имел права радоваться.

Эмма ревновала.

Сначала настолько очевидно, что мне пришлось буквально заставить себя не улыбаться.

«Она хорошая?»

«Она твоя бывшая?»

Потом:

«Если Клэр позовёт тебя на кофе, можешь идти».

Фраза была настолько демонстративно равнодушной, что я едва не рассмеялся.

Я не хотел встречаться с Клэр.

Даже если бы Эммы рядом не было, вряд ли захотел бы.

Мы нормально работали вместе.

Когда-то много разговаривали.

Однажды, несколько лет назад, Клэр даже пыталась выяснить, может ли между нами быть что-то большее.

Не было.

Никакой трагедии.

Мы остались коллегами.

Эмме я этого не рассказывал.

Не видел смысла.

Но её реакция...

Я слишком хорошо понял, что она означает.

Тогда впервые появилась надежда, от которой я сразу попытался избавиться.

Она может чувствовать то же самое.

Потом лес.

Её падение.

Я поймал.

Ладонь на талии.

Она врезалась в меня.

И посмотрела вверх.

Я едва её не поцеловал.

Вот это был момент, когда контроль реально висел на одной тонкой нитке.

Она стояла слишком близко.

Её ладонь была на моей груди.

Щёки красные от холода.

Дыхание сбилось после падения.

Я смотрел на неё и думал только об одном.

Потом вспомнил, что она секунду назад провалилась в снег.

Очень удачная романтическая ситуация.

Я отступил.

И весь обратный путь ненавидел себя одновременно за то, что хотел её поцеловать, и за то, что не сделал.

Прекрасное состояние.

А сегодня всё закончилось.

Точнее, началось.

Она стояла на кухне и злилась.

Сначала я действительно не понимал почему.

Потом понял.

Университетское письмо.

Я автоматически переключился на работу.

На привычную дистанцию.

Она это почувствовала.

Конечно почувствовала.

Эмма вообще слишком многое замечает.

И когда сказала:

— Ты снова стал профессором Стерлингом.

Мне стало нечем прикрываться.

Она была права.

Я действительно вспомнил всё сразу.

Семестр.

Аудиторию.

Оценки.

Факультет.

И испугался.

Потому что несколько дней в этом доме почти убедили меня, что можно жить без последствий.

Нельзя.

Но ещё хуже было другое.

Я увидел, насколько ей больно от моего переключения.

И понял, что уже втянул её достаточно глубоко, чтобы она это чувствовала.

Тогда нужно было либо закончить всё прямо там, либо наконец перестать делать вид.

Я выбрал второе.

Сказал, что она ничего не придумала.

Признался в ревности.

В бале.

В том, что заметил её ещё на первой лекции.

Не сказал только одного.

Насколько всё уже далеко зашло внутри меня.

Это, наверное, пока лучше оставить при себе.

Я посмотрел на часы.

Три ноль четыре.

Великолепно.

Я сел.

Взял телефон.

Пару секунд смотрел на экран.

Открыть чат с Эммой было плохой идеей.

Я открыл.

Последнее сообщение:

Эмма: Доброй.

До этого:

Райан: Доброй ночи.

До этого куча издевательств про падение, прогноз и бильярд.

Я прокрутил вверх.

Фото.

Её сообщения.

Мои.

В какой-то момент заметил, что улыбаюсь.

Положил телефон.

Нет.

Хватит.

Завтра.

Утром.

Мы поговорим.

Нормально.

Без драматичного отступления.

Без «это была ошибка».

Потому что не была.

Но нужно решить хотя бы минимальные правила.

Пятый января.

Отъезд.

Бостон.

Университет.

Я уже знал, что скажу.

На кампусе — ничего.

Никаких прикосновений.

Никаких личных разговоров там, где кто-то может увидеть.

На занятиях — всё как раньше.

Она снова мисс Брукс.

Я снова профессор Стерлинг.

Мы не позволим этому повлиять на оценки.

Если ситуация станет конфликтом интересов, я найду способ передать часть оценивания.

Всё логично.

Разумно.

Правильно.

И всё это звучало особенно отвратительно после того, как ещё несколько часов назад она сама притянула меня к себе за свитер.

Я лёг обратно.

В четыре утра всё-таки уснул.

Проснулся от запаха кофе.

Сначала не понял.

Потом открыл глаза.

Свет за шторами был уже ярким.

Телефон показывал девять сорок семь.

Я не просыпался так поздно, наверное, несколько месяцев.

Из коридора донеслись шаги.

Эмма.

Я мгновенно проснулся окончательно.

Вчера.

Кухня.

Поцелуй.

Её руки на моей шее.

Чёрт.

Я сел на кровати.

На секунду возникло совершенно нелепое желание просто остаться здесь ещё десять минут.

Не из-за страха.

Из-за того, что впервые за много лет не знал, как именно должен выглядеть следующий разговор.

Это почти раздражало.

Я принял душ, оделся и спустился.

Эмма сидела за кухонным островом.

Волосы собраны в небрежный хвост.

Светлый свитер.

Моя кружка стояла напротив неё.

Она уже сделала кофе.

Увидев меня, подняла глаза.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом она улыбнулась.

И весь подготовленный ночной разговор моментально стал менее важным.

— Доброе утро.

— Доброе.

Я подошёл.

Остановился напротив.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Ты ужасно выглядишь.

Вот.

Я знал.

— Спасибо.

— Не спал?

— Немного.

— Почему?

Я посмотрел.

Эмма поняла.

Щёки слегка порозовели.

Господи.

Да.

Вот это.

— А, — сказала она.

Я чуть улыбнулся.

— «А»?

— Я просто спросила.

— Конечно.

Она сделала глоток кофе.

Я сел напротив.

— Ты сама нормально спала?

— Да.

Пауза.

— Почти.

Я поднял бровь.

— Почти?

— Райан.

Я улыбнулся.

— Что?

— Не надо.

— Я ничего.

Она закрыла лицо ладонью.

И я рассмеялся.

— Господи, — пробормотала она. — Я знала, что утром будет неловко.

— Мне нравится.

Она убрала руку.

— Тебе всё нравится, когда мне неловко.

— Не всё.

— Очень убедительно.

Я взял кружку.

Кофе был именно такой, какой я делал себе обычно.

Без сахара.

Она запомнила.

Я посмотрел на чашку.

Потом на неё.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Теперь ты.

— Я учусь.

Я сделал глоток.

— Спасибо за кофе.

— Пожалуйста.

Эмма снова улыбнулась.

И вот тут я понял, что не хочу начинать утро с разговора о правилах.

Не сейчас.

Пусть хотя бы десять минут всё будет просто.

— Сегодня реванш? — спросил я.

Она мгновенно оживилась.

— Конечно.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Вчера ты проиграла.

— Это была разведка.

— Пять шаров — довольно дорогая разведка.

— Четыре.

Я улыбнулся.

— Значит, ты тоже запомнила.

— Потому что ты вчера весь вечер издевался.

— Справедливо.

Она взяла круассан.

Оставался последний.

Разломила пополам.

Половину положила на мою тарелку.

Просто.

Без вопроса.

Я посмотрел на неё.

Она уже ела свою.

Какая-то совершенно домашняя мелочь.

Именно такие вещи последние дни действовали на меня сильнее всего.

Поцелуи хотя бы можно было назвать моментом слабости.

А вот это?

Кофе, сделанный утром.

Половина круассана.

Её книга рядом с моей.

Две куртки у одной двери.

Мы слишком быстро привыкли жить рядом.

Я понял это ещё до первого поцелуя.

Теперь стало хуже.

И лучше.

Одновременно.

— Что? — снова спросила Эмма.

— Ты постоянно ловишь меня.

— Потому что ты постоянно зависаешь.

— Новое слово в юридической терминологии?

— Очень точное.

Я усмехнулся.

— Ничего. Думаю.

— Опасно.

— Иногда.

Она улыбнулась.

Мы доели завтрак.

Потом Эмма взяла телефон.

— О.

— Что?

— Погода.

Я сразу открыл свой.

Предупреждение стало серьёзнее.

Штормовой фронт ускорился.

Теперь сильный снег ожидался уже вечером четвёртого, а к ночи дороги могли стать практически непроходимыми.

— Курорт прислал сообщение, — сказала она.

Я открыл уведомление.

Гостям, планирующим выезд пятого января, рекомендуется следить за дорожными предупреждениями. Возможны задержки и временное закрытие отдельных участков.

Эмма читала то же самое.

— Значит, всё-таки может накрыть.

— Похоже.

Она посмотрела на меня.

Слишком быстро отвела взгляд.

Я почти улыбнулся.

— Что?

— Ничего.

— Эмма.

— Просто думаю.

— О дороге?

— Конечно.

Врёт.

Плохо.

Мне понравилось.

Это тоже плохо.

— Возможно, стоит выехать четвёртого, — сказал я.

Вот теперь она посмотрела резко.

— Ты хочешь?

Я замолчал.

Не ожидал такой реакции.

— Я говорю о безопасности.

— Я знаю.

— Если прогноз подтвердится, это разумный вариант.

Эмма кивнула.

— Конечно.

И всё.

Одно слово.

Но настроение изменилось.

Я почувствовал сразу.

Она убрала телефон.

Встала.

— Я в душ.

— Эмма.

— Что?

— Ты злишься?

— Нет.

Вчерашний разговор ничему нас не научил.

Я откинулся на стуле.

— Ты опять делаешь это.

— Что?

— Говоришь «нет», когда ответ очевидно другой.

Она скрестила руки.

— Я не злюсь.

— Хорошо. Расстроилась?

Пауза.

— Немного.

— Из-за того, что я предложил уехать раньше.

— Да.

Вот.

Честно.

Я кивнул.

— Я тоже не хочу.

Её лицо сразу изменилось.

— Тогда зачем предлагаешь?

— Потому что оказаться на дороге во время зимнего шторма — плохая идея.

— А остаться ещё на пару дней?

— Гораздо лучше.

Она смотрела.

Я улыбнулся.

— Что?

— Ничего.

— Тебе опять нравится ответ?

— Немного.

Я рассмеялся.

— Иди в душ.

— Очень романтично.

— Я могу предложить ещё раз проверить прогноз.

— Это уже слишком.

Она пошла к лестнице.

На первой ступеньке остановилась.

Повернулась.

— Райан?

— Да?

— Я тоже не хочу уезжать четвёртого.

— Я понял.

— Хорошо.

Ушла.

Я остался на кухне.

И понял ещё одну вещь.

Эта поездка должна была закончиться пятого.

Ещё два дня назад я думал, что это правильно.

Сейчас сама мысль о том, что мы можем потерять один из оставшихся дней, раздражала почти физически.

К полудню мы всё-таки поехали в деревню за кофе и продуктами.

Именно «мы».

Хотя оба могли спокойно сделать это отдельно.

Эмма села рядом в машину, пристегнулась и сразу включила музыку с моего телефона.

— Ты даже не спросила.

— Ты вчера сказал, что она нормальная.

— Я такого не говорил.

— Я решила за тебя.

— Очень в твоём стиле.

— Спасибо.

Она листала плейлист.

— Что это?

— Что?

— У тебя здесь джаз.

— И?

— Не ожидала.

— Почему?

— Не знаю.

— Очень содержательно.

— Я представляла твой плейлист гораздо скучнее.

— Например?

— Новости. Подкасты о международном праве. Белый шум.

Я рассмеялся.

— Белый шум?

— Для концентрации.

— Ты думаешь, я робот?

— Раньше немного.

— А сейчас?

Она посмотрела.

Пауза.

— Сейчас меньше.

Мне понравилось.

— Прогресс.

— Огромный.

Она включила песню.

Я знал её.

Эмма тоже.

Через минуту начала тихо подпевать.

Очень тихо.

Сначала почти под нос.

Потом чуть громче.

Голос у неё был приятный.

Я слушал.

Она заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты смотришь.

— На дорогу.

— Ты только что посмотрел на меня.

— На секунду.

— Зачем?

— Ты поёшь.

Она сразу замолчала.

— И?

— Нормально поёшь.

— Спасибо.

— Продолжай.

— Нет.

Я улыбнулся.

— Почему?

— Теперь ты слушаешь.

— Я и до этого слушал.

— Именно.

— Эмма.

— Нет.

Она сделала музыку громче.

Через пару минут снова начала подпевать.

Я ничего не сказал.

Это были хорошие двадцать минут.

Слишком хорошие.

В магазине мы впервые двигались почти без обсуждения.

Она брала то, что хотела.

Я — то, что было нужно.

Иногда спорили.

Обычно о еде.

У полки с кофе Эмма взяла две упаковки.

— Зачем две?

— Чтобы снова не закончился.

— Мы уезжаем через два дня.

Она замерла.

Посмотрела на пакеты.

Потом на меня.

Вот.

Та самая реальность.

— Одну можно забрать, — сказала она.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Я взял вторую упаковку и положил обратно.

— Одной хватит.

— Да.

Мы пошли дальше.

Через несколько метров я остановился.

— Эмма.

Она обернулась.

— Что?

Я подошёл.

— Это не заканчивается вместе с коттеджем.

Она смотрела.

Несколько секунд.

— Я знаю.

— Точно?

— Хочу верить.

Вот это уже было честно.

Я взял её за руку.

Автоматически.

В середине магазина.

И сразу понял.

Эмма тоже посмотрела вниз.

Я отпустил.

— Чёрт.

Она почти улыбнулась.

— Осторожность.

— Да.

— Идёт прекрасно.

— Ужасно.

Она тихо рассмеялась.

Но я видел, что ей стало легче.

Мне тоже.

Именно поэтому возвращение будет сложнее, чем я хочу себе признавать.

На обратной дороге Эмма уснула.

Просто выключилась.

Сначала смотрела в окно.

Потом перестала отвечать.

Я посмотрел.

Голова чуть повернута к стеклу.

Глаза закрыты.

Спокойная.

Телефон лежит в ладони.

Я снизил музыку.

Потом ещё немного.

Дорога была пустой.

Снег пока не шёл.

Я почему-то вспомнил, как в первый вечер предложил довезти её до метро.

Она отказалась.

Разумно.

Тогда мы почти не знали друг друга.

Теперь она спала на пассажирском сиденье моей машины, а я знал, какой кофе ей нужен утром, что она ненавидит скучные десерты, любит спорить о книгах и отвратительно играет в бильярд.

Странно.

Очень.

У коттеджа я остановился.

Заглушил двигатель.

Эмма не проснулась.

Я сидел несколько секунд.

Можно было позвать.

Нужно было.

Вместо этого просто смотрел.

Потом она пошевелилась.

Открыла глаза.

Несколько секунд не понимала, где находится.

— Приехали?

— Да.

Она выпрямилась.

— Я уснула?

— Немного.

— Почему не разбудил?

— Только остановились.

Ложь.

Небольшая.

Она потёрла глаза.

— Господи. Я выгляжу ужасно.

— Нет.

Сказал слишком быстро.

Она посмотрела.

Вот теперь я сам захотел отвернуться.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять.

— Просто сказал.

Она улыбнулась.

— Спасибо.

Мы вышли.

Я взял пакеты.

Эмма потянулась за одним.

— Я возьму.

— У меня всё.

— Райан.

— Что?

— Я тоже умею носить продукты.

— Знаю.

— Тогда дай.

Я протянул пакет.

Она взяла.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Вот так.

Снова бытовая жизнь.

Опаснее поцелуев.

После обеда мы поехали в главный корпус.

Реванш.

Эмма напомнила три раза.

Я не собирался избегать.

Мне даже было интересно, насколько серьёзно она подошла к вопросу.

Оказалось — очень.

— Я смотрела видео, — сказала она, выбирая кий.

Я рассмеялся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Когда?

— Сегодня утром.

— До того, как я спустился?

— Да.

— Эмма.

— Что?

— Ты реально училась играть в бильярд ради реванша.

— Конечно.

Я покачал головой.

— Это немного пугает.

— Правильно.

Она действительно стала лучше.

Не настолько, насколько считала.

Но лучше.

Первый шар забила со второго удара.

Сразу посмотрела на меня.

— Видел?

— Да.

— Даже не скажешь ничего?

— Поздравляю.

— Очень сухо.

— Я берегу эмоции.

— Для проигрыша?

— Для победы.

Она закатила глаза.

Через двадцать минут счёт был почти равный.

Эмма ходила вокруг стола, сосредоточенная так, будто решала экзаменационную задачу.

Я смотрел.

Дольше, чем следовало.

Она наклонилась для удара.

Потом вдруг подняла голову.

— Ты опять смотришь.

— Мы играем.

— Не на стол.

Я чуть улыбнулся.

— Делай удар.

— Райан.

— Что?

— Ты меня отвлекаешь.

— Я молчу.

— Именно.

Она покачала головой.

Ударила.

Промахнулась.

Я рассмеялся.

— Это нечестно!

— Я ничего не сделал.

— Ты смотрел.

— Это запрещено правилами?

— С сегодняшнего дня да.

— Отлично.

Я подошёл к столу.

Забил один.

Потом второй.

Эмма смотрела с раздражением.

— Ненавижу.

— Меня или игру?

— Пока игру.

— Прогресс.

Последний шар остался у неё.

У меня тоже один.

Она прицелилась.

Попала.

Я замер.

Эмма выпрямилась.

Несколько секунд сама не верила.

Потом подняла руки.

— Да!

Люди за соседним столом обернулись.

Она даже не заметила.

— Я выиграла!

— Вижу.

— Райан, я выиграла.

— Поздравляю.

Она подошла ко мне.

— Теперь признай.

— Что?

— Я лучше.

— Один раз.

— Счёт один-один.

— Именно.

— Значит, ничья.

— Да.

— Тогда третий матч.

Я рассмеялся.

— Не сегодня.

— Боишься.

— Немного.

Она улыбнулась так довольно, что хотелось поцеловать.

Прямо здесь.

Я даже сделал полшага.

Остановился.

Эмма заметила.

Её улыбка изменилась.

Тоже вспомнила, где мы.

Главный корпус.

Люди.

Я взял кий и поставил обратно.

— Пойдём.

Она тихо ответила:

— Да.

Вот так будет в Бостоне.

Только хуже.

Гораздо.

Вечером позвонил отец.

Я вышел на террасу.

Не потому, что хотел скрыть разговор от Эммы.

Скорее по привычке.

— Привет.

— Ты жив?

— Пока.

— По прогнозу у вас буря.

— Послезавтра.

— Я видел.

Конечно.

Отец следил за погодой в Вермонте теперь внимательнее меня.

— Если будет плохо, не едь.

— Не буду.

— Серьёзно.

— Пап.

— Что?

— Мне тридцать четыре.

— И?

Я улыбнулся.

— Ничего.

Он помолчал.

— Встречу седьмого перенеси онлайн.

— Если понадобится.

— Хорошо.

Пауза.

— Ты до сих пор не один?

Я посмотрел через стекло.

Эмма сидела на диване.

Ноги поджаты.

Книга на коленях.

Волосы распущены.

Она почувствовала взгляд и подняла глаза.

Улыбнулась.

Я отвернулся.

— Да.

— Кто там?

Вот.

— Другой гость.

— Это я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты уже четыре дня говоришь «другой гость» так, будто работает служба безопасности.

Я усмехнулся.

— Просто человек.

— Женщина?

Я замолчал.

Отец рассмеялся.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Конечно.

— Серьёзно.

— Я ничего не спрашиваю.

— Ты только что спросил.

— Уже перестал.

Я провёл ладонью по лбу.

— Как давление?

— Отлично.

— Лекарства?

— Принимаю.

— Врач?

— Райан.

— Что?

— Не меняй тему.

Я посмотрел на небо.

— Я не меняю.

— Меняешь.

Пауза.

— Она тебе нравится?

Чёрт.

Отец всегда умел задавать вопросы без подготовки.

— Пап.

— Это не ответ.

Я усмехнулся.

— Очень знакомая фраза.

— Значит, кто-то ещё тебе её говорит.

Я не ответил.

Он тихо рассмеялся.

— Хорошо. Не хочешь — не говори.

— Спасибо.

— Только не делай глупостей.

Я закрыл глаза.

Если бы он знал.

— Постараюсь.

— Это звучит плохо.

— Всё нормально.

— Ты никогда не говоришь «постараюсь», когда всё нормально.

— Спокойной ночи.

— Райан.

— Что?

— Ты давно не звучал настолько... живым.

Я замер.

Вот этого не ожидал.

Отец продолжил уже спокойно:

— Поэтому я и лезу. Извини.

Я выдохнул.

— Всё хорошо.

— Ладно. Позвони завтра.

— Позвоню.

— И не езжай в бурю.

— Не буду.

Закончил звонок.

Несколько секунд стоял на террасе.

Живым.

Странное слово.

Но, возможно, точное.

Я вернулся внутрь.

Эмма подняла голову.

— Всё хорошо?

— Да.

— Отец?

— Да.

— Опять про погоду?

— В основном.

Я снял куртку.

— И немного про тебя.

Её книга опустилась.

— Что?

Я улыбнулся.

— Успокойся. Он не знает, кто ты.

— Тогда что про меня?

Я сел в кресло напротив.

— Спросил, женщина ли второй гость.

Эмма уставилась.

— И?

— Я замолчал.

Она закрыла лицо ладонью.

Я рассмеялся.

— Райан!

— Что?

— Ты мог сказать «да» нормально.

— Мог.

— Теперь он точно что-то придумал.

— Уже.

Она убрала руки.

— Что именно?

— Спросил, нравишься ли ты мне.

Щёки покраснели мгновенно.

Вот.

Опять.

— Господи.

— Да.

— И что ты ответил?

Я посмотрел.

— Не ответил.

— Почему?

— Потому что тогда пришлось бы соврать.

Она замолчала.

Я увидел, как смущение сменилось чем-то другим.

Тише.

Теплее.

— А если бы не соврал?

— Эмма.

— Я просто спрашиваю.

— Ты знаешь ответ.

— Хочу услышать.

Конечно.

Она всегда хочет услышать.

И, наверное, после того, сколько раз я заставлял её додумывать, имеет право.

Я поднялся.

Подошёл.

Остановился перед диваном.

— Да.

Она подняла глаза.

— Что да?

— Ты мне нравишься.

Улыбка появилась медленно.

— Хорошо.

— Только «хорошо»?

— Очень хорошо.

Я рассмеялся.

Эмма отложила книгу.

— Теперь мне неловко.

— Я вижу.

— Не надо.

— Что?

— Смотреть.

— Поздно.

Она снова почти закрыла лицо.

Я поймал её руку.

— Нет.

— Что?

— Я хочу видеть.

Её выражение изменилось.

Вот.

Снова этот момент, когда шутка вдруг перестаёт быть шуткой.

Я провёл большим пальцем по её ладони.

Эмма смотрела на наши руки.

Потом на меня.

Я наклонился.

Поцеловал.

Медленно.

Спокойно.

Она сразу ответила.

И за несколько секунд я снова забыл половину всего, о чём размышлял ночью.

Когда отстранился, Эмма всё ещё держала меня за руку.

— Твой отец был прав, — сказала она.

— В чём?

— Ты делаешь глупости.

Я усмехнулся.

— Он сказал не делать.

— Не получается?

— Совсем.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Мы готовили ужин вместе.

Нормально.

Почти.

Проблема была в том, что теперь я мог поцеловать её.

Это очень быстро разрушало дисциплину.

Первый раз она стояла у холодильника и пыталась найти соус.

Я прошёл мимо.

Коснулся ладонью её талии, чтобы не столкнуться.

Эмма повернулась.

Мы посмотрели друг на друга.

Соус был забыт.

Второй раз она спорила о специях.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз после твоего «ещё чуть-чуть» мы чуть не умерли.

— Преувеличение.

— У меня есть свидетели.

— Кто?

— Я.

— Предвзятый.

— Очень.

Она улыбнулась.

Я тоже.

И поцеловал.

Просто потому, что захотел.

После этого Эмма несколько секунд смотрела на меня так, будто всё ещё не привыкла к возможности.

Я тоже не привык.

Но намеревался.

Третий раз она сделала сама.

Я резал овощи.

Она подошла, взяла тарелку.

Потом внезапно коснулась губами моей щеки.

Коротко.

Буднично.

И ушла к столу.

Я замер с ножом в руке.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Продолжай заниматься салатом.

Эмма засмеялась.

Вот такие вещи были хуже всего.

Поцелуй на кухне после эмоционального разговора можно объяснить сильными чувствами.

Короткий поцелуй в щёку, потому что она просто прошла мимо?

Это уже напоминало отношения.

Слово появилось само.

Я сразу отодвинул его.

Пока рано.

Но недалеко.

После ужина пришло новое предупреждение от курорта.

Шторм усиливался.

Теперь администрация рекомендовала гостям, чей выезд приходится на пятое, не принимать решение до утра четвёртого. Если прогноз не изменится, дороги могли закрыть уже ночью.

Эмма читала сообщение через моё плечо.

Стояла очень близко.

Её подбородок почти касался меня.

— Значит, завтра скажут.

— Да.

— И если закроют?

— Останемся.

Она молчала.

Я повернулся.

— Ты расстроена?

— Нет.

Слишком быстро.

Я улыбнулся.

— Совсем?

— Ужасно.

— Врёшь.

— Очень.

Я рассмеялся.

Она тоже.

— А ты? — спросила она.

— Что?

— Расстроишься, если застрянем?

Я посмотрел.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Эмма улыбнулась.

— Хорошо.

Вот это её «хорошо» я уже начинал любить.

Плохая тенденция.

Позже мы сидели у камина.

Эмма устроилась рядом.

Сначала просто плечом к плечу.

Потом постепенно съехала ниже и положила голову мне на плечо.

Я обнял её.

Сам.

Без причины.

Без необходимости.

Ладонь легла на её предплечье.

Она устроилась удобнее.

И всё.

Никакого разговора.

Никакого драматического поцелуя.

Мы смотрели какой-то фильм, который она выбрала.

Я почти не следил за сюжетом.

Не потому, что фильм был плохой.

Потому что Эмма сидела у меня под рукой так, будто делала это давно.

Периодически комментировала.

Смеялась.

Один раз возмутилась поступком героя настолько сильно, что села ровнее.

— Нет. Нет, он сейчас серьёзно?

— Похоже.

— Он идиот.

— Возможно.

— «Возможно»? Он только что соврал ей в третий раз.

— Тогда определённо.

Она снова устроилась рядом.

Через несколько минут её пальцы нашли мою руку.

Переплелись.

Я посмотрел.

Эмма не смотрела на меня.

Продолжала смотреть фильм.

И именно это было самым сильным.

Ей уже не нужно было делать из этого событие.

Я сжал пальцы.

Она ответила.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мог бы сидеть так часами.

Очень опасная мысль.

Потому что через несколько дней диван сменится аудиторией.

Её голова не будет лежать у меня на плече.

Я не смогу взять её за руку.

Даже смотреть слишком долго будет нельзя.

Эмма почувствовала, что я напрягся.

Подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Она смотрела.

Я усмехнулся.

— Уже слышу, что ты скажешь.

— Тогда говори правду.

Я выключил звук.

На экране продолжалось движение без голосов.

— Думал о Бостоне.

Она сразу стала серьёзнее.

— И?

— Не нравится.

— Мне тоже.

Вот.

Просто.

Без красивых фраз.

— Мы справимся, — сказала Эмма.

Я посмотрел.

— Ты уверена?

— Нет.

Улыбнулась.

— Но можем попробовать.

Я провёл пальцами по её руке.

— На кампусе будет сложно.

— Знаю.

— Мне придётся быть осторожнее, чем тебе.

— Знаю.

— Иногда это может выглядеть...

Я искал слово.

— Холодно?

— Да.

Она помолчала.

— Только не делай как вчера.

— Как?

— Не выключайся полностью. Я понимаю, что в аудитории ты не можешь подойти и поцеловать меня.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Очень полезное уточнение.

— Райан.

— Продолжай.

Эмма чуть толкнула меня плечом.

— Я серьёзно. Мне просто нужно знать, что когда мы выйдем оттуда, ты не будешь продолжать вести себя так же.

— Не буду.

— Точно?

— Да.

Она кивнула.

— Тогда нормально.

— И ещё.

— Что?

— Оценки.

Эмма закатила глаза.

— Господи.

— Это важно.

— Я знаю.

— Я не могу давать тебе никакого преимущества.

— И не надо.

— Возможно, часть работ лучше—

— Нет.

Я поднял бровь.

— Что нет?

— Не начинай заранее перестраивать весь курс только потому, что мы поцеловались.

— Это потенциальный конфликт интересов.

— Райан.

— Что?

— Если станет нужно, решим. Сейчас не надо превращать это в заседание комитета.

Я молчал.

Она улыбнулась.

— Ты согласен?

— Частично.

— Уже достижение.

— Но—

— Нет.

Она накрыла ладонью мой рот.

Я замер.

Эмма тоже.

Несколько секунд.

Потом её глаза стали смеющимися.

— Вот так работает лучше.

Я убрал её руку.

— Опасная привычка.

— Какая?

— Закрывать мне рот.

— Иногда полезно.

Я наклонился.

— Есть другой способ.

Она уже улыбалась.

— Какой?

Поцеловал.

Эмма сразу обняла меня за шею.

И разговор об оценках закончился.

На несколько минут.

Очень эффективно.

Когда мы отстранились, она тихо сказала:

— Вот видишь.

— Что?

— Так намного лучше.

Я рассмеялся.

— Невыносимая.

— Тебе нравится.

— Да.

Сказал сразу.

Эмма замерла.

Потом улыбнулась.

Смутилась.

И снова попыталась отвернуться.

Я коснулся пальцами её подбородка.

— Нет.

— Что?

— Опять.

— Я ничего.

— Ты каждый раз отворачиваешься, когда слышишь то, что сама хотела услышать.

— Потому что это ужасно неловко.

— Мне нравится.

— Я уже поняла.

Она закрыла лицо у меня на плече.

Я рассмеялся.

Обнял сильнее.

Господи.

Если кто-нибудь несколько месяцев назад сказал бы мне, что мисс Брукс будет прятать лицо у меня на груди от смущения, я бы счёл это совершенно нелепым.

Теперь не хотел, чтобы она убирала голову.

Фильм закончился после полуночи.

Эмма не заметила.

Она уснула.

Не полностью.

Скорее задремала.

Я понял по дыханию.

Голова всё ещё лежала у меня на груди.

Одна рука на животе.

Пальцы расслаблены.

Я не двигался.

Вообще.

Это было неудобно.

Рука начинала затекать.

Мне было всё равно.

Я смотрел на её лицо.

Так близко.

Без привычной мимики.

Без спора.

Без улыбки.

Просто спящая Эмма.

И вдруг появилась очень простая мысль.

Слишком простая для всего того, что я пытался усложнить последние месяцы.

Я хочу, чтобы она была рядом.

Не только здесь.

Не только до пятого января.

Не только пока снег закрыл нас от реальности.

Рядом.

В Бостоне.

После выпуска.

Через год.

Мысль пришла настолько естественно, что напугала сильнее профессиональных последствий.

Слишком рано.

Разумеется.

Мы поцеловались вчера.

Нельзя строить жизнь на основании нескольких дней.

Я знал.

Но чувство от этого никуда не исчезло.

Эмма пошевелилась.

Открыла глаза.

Несколько секунд смотрела на меня совершенно сонно.

— Я уснула?

Я улыбнулся.

— Немного.

Она моргнула.

Потом поняла, где лежит.

Попыталась подняться.

— Господи.

Я придержал.

— Всё нормально.

— Я на тебе спала.

— Да.

Щёки снова порозовели.

Даже сонная.

— Долго?

— Минут двадцать.

— Почему не разбудил?

— Не хотел.

Она посмотрела.

Вот теперь уже полностью проснулась.

— Почему?

Я провёл ладонью по её спине.

— Мне нравилось.

Эмма замолчала.

Потом закрыла лицо рукой.

Я рассмеялся.

— Райан.

— Что?

— Хватит сегодня говорить такие вещи.

— Почему?

— Потому что я не выдержу.

— Ты очень драматична.

— Ты виноват.

— Возможно.

Она всё-таки села.

Я сразу почувствовал холод там, где только что была её голова.

Неприятно.

— Иди спать, — сказал я.

— Да.

Но она не встала.

Смотрела.

Я знал этот взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Эмма.

— Можно поцеловать тебя перед сном?

Чёрт.

Я смотрел.

Она тут же смутилась.

— Забудь.

Я поймал её за руку раньше, чем она успела встать.

— Иди сюда.

Она улыбнулась.

Села ближе.

Я поцеловал.

Нежно.

Без спешки.

Потом ещё раз.

И ещё.

В какой-то момент её пальцы оказались у меня на затылке.

Я притянул ближе.

Поцелуй стал глубже.

Сразу стало слишком легко забыть, что я только что собирался отправить её спать.

Эмма тихо выдохнула.

И я остановился.

Не резко.

Просто чуть отстранился.

Она смотрела.

— Что?

— Ничего плохого.

— Тогда почему остановился?

Очень прямой вопрос.

В её стиле.

Я провёл большим пальцем по её щеке.

— Потому что сейчас поздно.

Она подняла бровь.

— И?

Я усмехнулся.

— И ты сонная.

— Я уже проснулась.

Чёрт.

— Эмма.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Сказала без раздражения.

Без обиды.

Просто поняла.

Я был благодарен.

Не потому, что не хотел продолжать.

Именно поэтому.

Слишком хотел.

— Завтра, — сказал я.

— Что завтра?

Я посмотрел.

— Не знаю.

Она рассмеялась.

— Очень конкретно.

— Учусь у тебя.

— Плохо.

— Возможно.

Мы встали.

До лестницы дошли вместе.

На втором этаже остановились у дверей.

Я посмотрел на неё.

Сегодня уже не было вчерашней странной неловкости.

Стало легче.

Эмма сама подошла.

Обняла меня.

Просто.

Руки вокруг талии.

Голова на груди.

Я замер всего на секунду.

Потом обнял в ответ.

Вот.

Это оказалось сильнее, чем ожидал.

Поцелуи были желанием.

Объятие — чем-то другим.

Она прижалась ближе.

— Доброй ночи.

Я коснулся губами её волос.

— Доброй, Эмма.

Она подняла голову.

— Райан?

— Да?

— Мы ведь правда не будем завтра делать вид, что ничего не было?

Я смотрел на неё.

Вот чего она боится.

Не университета.

Не возраста.

Не даже последствий.

Что утром я передумаю.

Я провёл ладонью по её спине.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

Эмма улыбнулась.

Поцеловала меня коротко.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Она закрыла дверь.

Я остался в коридоре.

Несколько секунд просто стоял.

Потом вошёл в свою комнату.

Телефон завибрировал почти сразу.

Я уже знал.

Эмма: Ты опять стоишь за дверью?

Я рассмеялся.

Откуда?

Я: Откуда ты знаешь?

Ответ:

Эмма: Потому что я тоже 😂

Я посмотрел на дверь.

Потом на экран.

Я: Очень взросло.

Эмма: Нам обоим.

Пауза.

Эмма: Иди спать, Райан.

Я улыбнулся.

Я: Доброй ночи, Эмма.

Через несколько секунд:

Эмма: Доброй ❤️

Сердце.

Обычное маленькое красное сердце.

Абсолютная глупость.

Я смотрел на него дольше, чем следовало.

Потом положил телефон на тумбочку.

Лёг.

Сегодня я уже знал, что усну.

Проблема не исчезла.

Бостон никуда не делся.

Университет тоже.

Через несколько дней мне придётся войти в аудиторию и снова сказать:

«Доброе утро, мисс Брукс».

Я уже заранее ненавидел эту фразу.

Но впервые за всё время меня пугало не то, что между нами произошло.

Гораздо сильнее пугала мысль о том, что однажды Эмма может решить, что все эти сложности того не стоят.

Я знал себя.

Знал, насколько легко умею закрываться, когда ситуация выходит из-под контроля.

С ней так нельзя.

Она слишком быстро почувствует.

И если я действительно хочу, чтобы это продолжилось после коттеджа, мне придётся научиться делать то, что она требовала от меня с самого начала.

Говорить прямо.

Даже когда ответ неудобный.

Особенно тогда.

Я снова взял телефон.

Открыл чат.

Написал ещё одно сообщение.

Я: Эмма.

Три точки появились почти мгновенно.

Эмма: Что?

Я несколько секунд думал.

Потом написал:

Я: Рад, что вчера тебя поцеловал.

Отправил.

Сразу пожалел только об одном.

Что не видел её лицо.

Ответа не было секунд тридцать.

Потом минуту.

Я уже представил, как она закрывает лицо руками.

Это заставило улыбнуться.

Наконец телефон завибрировал.

Эмма: Господи, Райан.

Я тихо рассмеялся.

Следом:

Эмма: Я тоже рада.

Пауза.

И ещё:

Эмма: А теперь правда спи.

Я ответил:

Я: Спокойной ночи.

Она прислала:

Эмма: ❤️

Я выключил экран.

Положил телефон рядом.

И впервые за несколько месяцев позволил себе не искать правильное название тому, что происходит.

Не студентка.

Не преподаватель.

Не ошибка.

Не проблема.

Просто Эмма.

И сейчас этого было достаточно.