Между нами - кафедра

Наверное, впервые за долгое время я проснулась ещё до звонка будильника не потому, что волновалась, а потому, что мозг уже успел составить план дня.

За окном только начинало светать.

Комната была наполнена мягким серо-голубым светом, который бывает лишь ранним осенним утром. Несколько секунд я лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине квартиры.

Никаких звуков.

Никаких падающих сковородок.

Никаких комментариев Одри из кухни.

Подозрительно.

Я посмотрела на часы.

Шесть пятьдесят три.

Будильник должен был прозвенеть только через семь минут.

«Можно ещё поспать», — подсказал здравый смысл.

«Ты всё равно уже не уснёшь», — ответила привычка.

Победила привычка.

Я выключила будильник заранее, поднялась с кровати и подошла к окну.

Бостон постепенно просыпался.

По мокрому после ночного дождя асфальту уже ехали первые машины. Дворник возле соседнего дома собирал опавшие листья в аккуратные кучки. Из кофейни на углу поднимался пар, а возле входа уже выстроилась небольшая очередь.

Осень всё увереннее вступала в свои права.

Мне всегда нравился сентябрь.

В нём ещё чувствовалось лето, но уже появлялось ощущение начала чего-то нового.

Сегодня это чувство было особенно сильным.

Последний курс.

Последний учебный год.

Последняя осень в университете.

От этой мысли внутри неожиданно стало немного грустно.

— Не рановато для философии?

Я вздрогнула.

Одри стояла в дверях спальни, облокотившись о косяк.

На ней были широкие домашние штаны, моя старая университетская толстовка, которую она давно объявила «временно своей», и сонное выражение лица.

— Ты опять не стучишь.

— Ты опять разговариваешь с видом из окна.

— Он хотя бы не перебивает.

— Пока.

Она зевнула.

— Кофе?

— Конечно.

— Тогда пошли.

Я ещё раз посмотрела на город.

Сегодня почему-то казалось, что день будет длинным.

И насыщенным.

Не потому, что в расписании стояло много занятий.

А потому, что в четыре часа снова начиналось международное право.

Я сразу мысленно себя одёрнула.

Это просто лекция.

Всего лишь одна из многих.

Ничего особенного.

— Я сегодня герой.

— Почему?

Я вошла на кухню и остановилась.

На столе стояли две кружки кофе.

Тосты.

Фрукты.

И...

Абсолютно целый омлет.

— Ты заказала доставку?

Одри театрально схватилась за сердце.

— Как ты могла.

— Значит, заказала.

— Нет!

— Тогда почему он выглядит съедобно?

— Потому что сегодня я внимательно следовала рецепту.

Я осторожно попробовала кусочек.

Потом ещё один.

— Ну?

— Хорошо.

— Просто хорошо?

— Очень хорошо.

Одри довольно улыбнулась.

— Вот теперь можешь официально признать, что я умею готовить.

— Один удачный завтрак ещё ничего не доказывает.

— Брукс...

— Для убедительного вывода нужна повторяемость результата.

— Ты сейчас серьёзно применяешь юридическую логику к омлету?

— Конечно.

— Иногда мне кажется, что ты родилась взрослой.

— Это неправда.

— Правда.

— В пять лет я хотела завести лошадь и поселить её на балконе.

Одри рассмеялась.

— Точно.

Беру свои слова обратно.

До университета мы решили поехать на машине.

Когда я открыла автомобиль, Одри с наслаждением опустилась на пассажирское сиденье.

— Господи...

— Что?

— Я скучала.

— По машине?

— По возможности не ехать в метро.

Я завела двигатель.

— Всего два дня прошло.

— Очень длинных два дня.

Мы выехали со двора.

Утренний город жил привычной жизнью.

На светофорах уже собирались длинные очереди машин.

Возле школ родители высаживали детей.

Курьеры лавировали между автомобилями, а велосипедисты каким-то чудом успевали проехать там, где места, казалось, не было вовсе.

— Ты опять проверяешь маршрут?

— Да.

— Мы едем в университет четвёртый год.

— И?

— Ты знаешь дорогу.

— Проверяю пробки.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

Я посмотрела на неё.

— Опять хочешь сказать, что я всё контролирую?

— Нет.

— Правда?

— Сегодня нет.

— Почему?

— Потому что это бесполезно.

Я тихо рассмеялась.

Возле юридического факультета было необычно оживлённо.

Несколько первокурсников растерянно искали нужный корпус.

Кто-то фотографировался на фоне центрального входа.

Представители студенческих организаций снова пытались раздать листовки.

— Доброе утро!

Майкл появился словно из ниоткуда.

— Ты специально нас караулишь?

— Нет.

Просто знаю, во сколько приезжаешь.

— Это уже подозрительно.

— Не льсти себе.

Он перевёл взгляд на машину.

— Забрала наконец?

— Вчера.

— Теперь университет снова может спать спокойно.

— Почему?

— Потому что ты перестанешь жаловаться на метро.

— Я не жаловалась.

Одри кашлянула.

Очень выразительно.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Ничего.

Майкл широко улыбнулся.

— Пойдёмте.

Харпер сегодня обещал устроить маленький тест.

— В первый учебный четверг?

— Именно.

— Жестоко.

— Это юридический факультет.

Тут слово «жестоко» считается частью учебного процесса.

Мы втроём поднялись по лестнице.

Первую половину дня почти полностью заняли другие дисциплины.

Эмма несколько раз ловила себя на том, что автоматически смотрит на часы, хотя обычно никогда этого не делала.

До обеда.

До следующей пары.

До конца семинара.

Время сегодня почему-то тянулось необычно медленно.

И каждый раз она раздражалась сама на себя.

Она никогда не ждала преподавателей.

Она ждала интересных вопросов.

И только.

Именно так.

Других причин быть не могло.

После обеда время всё-таки начало двигаться быстрее.

Не настолько быстро, как мне хотелось бы признать, но достаточно, чтобы я перестала каждые десять минут смотреть на часы и делать вид, что проверяю расписание.

Последний семинар перед международным правом закончился без десяти четыре.

Преподаватель задержал нас ещё на несколько минут, объясняя требования к письменной работе, и по аудитории сразу прокатилась волна нетерпения. Кто-то начал закрывать ноутбук ещё до того, как он договорил. Кто-то уже стоял возле двери. Майкл демонстративно смотрел на часы так часто, будто боялся, что время остановится.

Я сидела спокойно.

По крайней мере, старалась выглядеть именно так.

— На сегодня всё, — наконец сказал преподаватель. — Материалы появятся на портале вечером.

Студенты поднялись почти одновременно.

— Пойдём, — сказала Одри, закидывая сумку на плечо. — Если опоздаем, Стерлинг, судя по программе курса, лично вычеркнет нас из истории юридического факультета.

— Мы не опоздаем.

— До начала десять минут.

— Аудитория в соседнем корпусе.

— Именно. В соседнем корпусе. А не за этой дверью.

— Дорога займёт четыре минуты.

— Ты засекала?

Я посмотрела на неё.

— Это риторический вопрос?

— Уже нет.

Майкл, шедший рядом, рассмеялся.

— Я скучал по вашим разговорам.

— Мы виделись утром, — напомнила я.

— Иногда нескольких часов достаточно.

Мы вышли из корпуса.

На улице стало прохладнее. Утреннее солнце исчезло, небо снова затянуло плотными облаками, и ветер гнал по дорожкам первые сухие листья.

Студенты спешили между зданиями. Кто-то прижимал к груди папки, кто-то придерживал стаканчик с кофе обеими руками, кто-то умудрялся одновременно идти, печатать сообщение и обсуждать с подругой завтрашний семинар.

Университет к четырём часам выглядел иначе, чем утром.

Меньше суеты.

Больше усталости.

Но возле аудитории международного права снова собралась толпа.

— Не понимаю, — сказала Одри, оглядывая людей. — Почему здесь стоят те, кого нет в нашей группе?

— Возможно, хотят послушать, — предположил Майкл.

— Лекцию?

— Представь себе.

— Я представляю. Но добровольно прийти на дополнительную лекцию в четыре часа вечера — это уже подозрительно.

— Ты сама вчера собиралась слушать сериал до двух ночи.

— Это другое.

— Почему?

— Там никто не задаёт вопросы по международным договорам.

Я усмехнулась.

Дверь открылась ровно без пяти четыре.

Мы вошли вместе с остальными и заняли уже привычные места в третьем ряду.

На кафедре лежала стопка распечаток.

Рядом — тонкая чёрная папка.

Стерлинга ещё не было.

Я открыла ноутбук, достала тетрадь и положила рядом ручку.

Одри посмотрела на мою подготовку.

— Ты выглядишь так, будто пришла сдавать экзамен.

— Я просто не люблю искать ручку в середине занятия.

— У тебя их три.

— На случай, если одна перестанет писать.

— А вторая?

— На случай, если первая и запасная перестанут писать.

Она молча смотрела на меня несколько секунд.

— Иногда мне нечего добавить.

— Ценю такие моменты.

Майкл сел через проход и наклонился к нам.

— Прочитали решение полностью?

— Да, — ответила я.

Одри замерла.

— Я прочитала большую часть.

Я повернула голову.

— Насколько большую?

— Достаточную.

— В процентах.

— Зачем тебе проценты?

— Чтобы понять масштаб катастрофы.

— Шестьдесят.

Я продолжала смотреть.

— Семьдесят.

— Одри.

— Хорошо, пятьдесят восемь. Но я прочитала краткий разбор.

— Он специально сказал не читать краткое изложение вместо решения.

— Я не вместо. Я вместе.

— После половины решения.

— Это всё равно считается.

— Нет.

Майкл прикрыл рот рукой, скрывая смех.

— Не вмешивайся, — сказала Одри.

— Я молчу.

— Слишком довольно.

— Это моё обычное лицо.

Ровно в четыре дверь возле кафедры открылась.

Разговоры прекратились не сразу, но заметно быстрее, чем на первой лекции.

Райан вошёл с ноутбуком под мышкой и стаканом кофе в руке. На нём была тёмная рубашка, рукава которой были застёгнуты на запястьях, и серые брюки. Пиджака не было.

Он поставил кофе на кафедру, открыл ноутбук и поднял взгляд на аудиторию.

На секунду мне показалось, что он посмотрел именно на третий ряд.

Я сразу решила, что это просто привычка искать знакомые лица.

Ничего больше.

— Добрый день.

— Добрый день, профессор, — ответили студенты.

— Надеюсь, решение прочитали все.

Тишина получилась слишком красноречивой.

Он слегка приподнял бровь.

— Понятно.

Одри рядом едва слышно выдохнула.

— Сегодня начнём не с самого дела, — продолжил Стерлинг. — Сначала поговорим о том, как вы читаете судебные решения.

Он взял со стола одну из распечаток.

— Большинство студентов совершают одну и ту же ошибку. Они читают ради вывода.

Он перевернул страницу.

— Хотят как можно быстрее понять, кто победил, кто проиграл и что постановил суд.

Он положил бумагу обратно.

— Но если читать только ради результата, вы пропускаете самое важное.

Он сделал короткую паузу.

— Ход рассуждений.

Я открыла новую страницу.

— Судебное решение — это не ответ. Это путь к ответу. Иногда этот путь убедителен. Иногда слаб. Иногда суд приходит к правильному выводу по сомнительной логике. Иногда наоборот.

Его взгляд прошёлся по рядам.

— Поэтому сегодня меня не интересует, согласны ли вы с решением Международного суда. Меня интересует, можете ли вы объяснить, как он к нему пришёл.

Он отошёл от кафедры.

— Начнём с юрисдикции.

Несколько студентов сразу опустили глаза в записи.

— Почему суд вообще рассматривал дело, если Соединённые Штаты оспаривали его полномочия?

Руку поднял парень из первого ряда.

— На основании деклараций о признании обязательной юрисдикции.

— Частично.

Стерлинг кивнул.

— Но у декларации Соединённых Штатов была оговорка.

— О многосторонних договорах.

— Верно. Что сделал суд?

Девушка слева подняла руку.

— Разделил договорные и обычные нормы международного права.

— Точнее.

— Он решил, что даже если не может применить некоторые положения многосторонних договоров из-за оговорки, всё равно может рассматривать соответствующие обязательства как нормы международного обычая.

— Хорошо.

Он сделал шаг вдоль кафедры.

— Почему это важно?

Тишина.

Я уже знала ответ.

Но не подняла руку сразу.

На первой лекции я слишком быстро вступила в обсуждение. Сегодня хотелось послушать других.

Стерлинг ждал.

Пять секунд.

Десять.

Потом его взгляд остановился на мне.

— Мисс Брукс?

Я выпрямилась.

— Потому что договорная норма и обычная норма могут существовать параллельно. Даже если процессуальное ограничение не позволяет суду применить договор, оно не уничтожает идентичное обязательство, существующее в международном обычае.

— Значит, государство связано одной и той же нормой дважды?

— Не совсем.

— Тогда как?

— Источники разные. Обязательство может совпадать по содержанию, но его юридическое основание различается.

— И практическое значение?

— Если один источник недоступен для применения, другой всё ещё может оставаться применимым.

Он кивнул.

— Хорошо.

Я уже собиралась опустить взгляд, но он продолжил:

— А теперь проблема. Если содержание нормы в договоре и обычае совпадает, как суд определяет, что обычная норма действительно существует независимо от договора?

— Через практику государств и opinio juris.

— Учебниковый ответ.

На этот раз я была готова.

— Тогда через поведение государств, которое показывает не просто повторяемость действий, а убеждённость в их юридической обязательности.

— Лучше.

На его губах появилась едва заметная улыбка.

Всего на мгновение.

Но я заметила.

И сразу разозлилась на себя за то, что заметила.

— Однако, — продолжил он, обращаясь уже ко всей аудитории, — в этом деле суд столкнулся с другой сложностью. Практика государств далеко не всегда единообразна.

Он написал на доске:

Практика.

Opinio juris.

Нарушение.

— Может ли государство нарушать норму и при этом признавать её существование?

Несколько рук поднялись.

Стерлинг выбрал Майкла.

— Да. Сам факт нарушения не означает, что государство отрицает норму. Оно может пытаться оправдать своё поведение исключением.

— Пример?

— Самооборона.

— Продолжайте.

— Государство не говорит, что запрета на применение силы нет. Оно утверждает, что действовало в пределах признанного исключения.

— Именно.

Стерлинг повернулся к доске.

— Это принципиальный момент. Нарушение нормы не всегда ослабляет её. Иногда попытка оправдать нарушение, напротив, подтверждает, что государство признаёт саму норму.

Он снова посмотрел на аудиторию.

— Если человек говорит: «Я нарушил правило, но у меня была уважительная причина», он не отрицает правило. Он признаёт его и спорит только о применимости исключения.

Одри быстро записывала.

Я наклонилась к ней.

— Половина решения?

Она не отрывала взгляд от тетради.

— Сейчас не время для осуждения.

— Я просто уточняю.

— Я всё поняла.

— Это не одно и то же.

— Эмма.

— Мисс Коллинз?

Мы обе замерли.

Стерлинг смотрел прямо на нас.

— Разговор настолько важен, что аудитории стоит присоединиться?

Одри медленно подняла голову.

— Нет, профессор.

— Тогда, возможно, вы ответите на следующий вопрос.

Она бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось обещание мести.

— Конечно.

— Суд признал запрет применения силы обычной нормой. Означает ли это, что любое оказание помощи вооружённой оппозиции автоматически является применением силы?

Одри помолчала.

Я видела, как она мысленно перебирает прочитанные страницы.

— Не любое.

— Почему?

— Потому что нужно учитывать характер помощи.

— Какой именно?

— Финансирование, обучение, поставки оружия могут быть вмешательством, но не всегда достигают уровня вооружённого нападения.

— Я спросил о применении силы, а не о вооружённом нападении.

Одри нахмурилась.

— Тогда порог ниже.

— Насколько?

Она снова замолчала.

В аудитории было тихо.

Стерлинг не торопил.

Не подсказывал.

Просто ждал.

— Прямая отправка вооружённых формирований или существенное участие в их действиях, — наконец сказала она.

— Уже ближе.

Он взял маркер.

— Главная ошибка здесь — смешивать три разных понятия.

На доске появились слова:

Вмешательство.

Применение силы.

Вооружённое нападение.

— Они связаны, но не тождественны. Нарушение принципа невмешательства не обязательно достигает уровня применения силы. Применение силы не обязательно достигает уровня вооружённого нападения. А вооружённое нападение имеет значение для права на самооборону.

Он повернулся к Одри.

— Спасибо, мисс Коллинз.

Она выдохнула только после того, как он отвёл взгляд.

Я тихо сказала:

— Ты справилась.

— Не разговаривай со мной.

— Почему?

— Потому что это из-за тебя.

— Я не заставляла тебя читать половину решения.

— Пятьдесят восемь процентов.

— Существенная разница.

Она едва заметно улыбнулась.

Лекция продолжалась.

Стерлинг разбирал доводы сторон, задавал вопросы, возвращал студентов к конкретным абзацам решения и заставлял объяснять каждую формулировку своими словами.

В какой-то момент он вывел на экран выдержку из решения.

— Почему суд отказался признать коллективную самооборону достаточным оправданием действий Соединённых Штатов?

Руку подняла Хлоя.

— Потому что не было надлежащего запроса со стороны государства, подвергшегося нападению.

— Только поэтому?

— И потому что суд не установил факт вооружённого нападения необходимой тяжести.

— Хорошо. Что ещё?

Я подняла руку.

— Государства, на защиту которых ссылались Соединённые Штаты, не заявили официально, что считают себя жертвами вооружённого нападения в момент начала действий.

— Почему это имеет значение?

— Потому что коллективная самооборона не может осуществляться исключительно по усмотрению третьего государства. Само пострадавшее государство должно признать нападение и запросить помощь.

— А если нападение очевидно?

— Очевидность не заменяет юридическую процедуру.

— Даже если промедление стоит человеческих жизней?

Вопрос прозвучал жёстче.

Я несколько секунд молчала.

— Тогда возникает конфликт между эффективностью и законностью.

— И что важнее?

— В долгосрочной перспективе — законность.

— Почему?

— Потому что иначе любое сильное государство сможет объявить чужую ситуацию очевидной и вмешаться без запроса.

— А в краткосрочной?

— Возможно, эффективность.

— Значит, право должно отступить?

— Я этого не сказала.

— Но допустили.

— Я признала, что в реальности государства иногда выбирают действие, которое считают необходимым, даже если юридическое основание спорно.

— Это оправдание?

— Нет. Объяснение.

Он смотрел на меня дольше обычного.

— Вы проводите чёткую границу между этими словами.

— Потому что они означают разное.

— Всегда?

Я прищурилась.

— В праве должны.

— А в жизни?

В аудитории стало совсем тихо.

Этот вопрос снова выходил за пределы конкретного дела.

Я понимала это.

Он тоже.

— В жизни люди часто используют объяснение как оправдание, — сказала я.

— Вы?

Одно короткое слово.

Слишком личное.

Я почувствовала, как внутри что-то напряглось.

— Стараюсь не использовать.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Никогда?

— Почти никогда.

На его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Осторожнее с абсолютными утверждениями, мисс Брукс.

Я сразу вспомнила библиотеку.

«Почти» противоречит «не опаздываю».

Он тоже помнил.

Эта мысль почему-то вызвала сильнее волнение, чем должна была.

— Я учту, — ответила я.

Он отвёл взгляд и продолжил лекцию.

Но следующие несколько минут я почти не слышала, что он говорил.

Не потому, что потеряла интерес.

Потому что пыталась понять, зачем он задал этот вопрос.

Вероятно, просто продолжил логическую линию.

Он делал это со всеми.

И всё же фраза прозвучала слишком адресно.

Слишком внимательно.

Я заставила себя сосредоточиться.

В конце лекции Стерлинг раздал новое задание.

— К следующему занятию подготовьте краткую письменную позицию по одному из трёх вопросов.

На экране появились темы.

1. Достаточно ли запрета применения силы без эффективного механизма принуждения?

2. Может ли суд создавать международное право под видом толкования?

3. Должна ли законность уступать необходимости в условиях кризиса?

Я сразу знала, какой вопрос выберу.

Третий.

Конечно, третий.

Он был самым неудобным.

И поэтому самым интересным.

— Объём — не больше двух тысяч слов, — сказал Стерлинг. — Ссылки обязательны. Пересказ решения не оценивается. Мне нужна ваша позиция.

Кто-то поднял руку.

— Можно выбрать позицию, с которой мы лично не согласны?

— Можно.

— А зачем?

— Чтобы проверить, способны ли вы построить аргумент, не опираясь на собственные убеждения.

Он закрыл ноутбук.

— Иногда лучший способ понять слабость своей позиции — попытаться честно защитить противоположную.

Я записала эту фразу.

— И последнее.

Он посмотрел на часы.

— Через две недели кафедра откроет набор на факультатив по международному коммерческому арбитражу.

По аудитории сразу прошёл шёпот.

Майкл говорил об этом ещё вчера.

— Количество мест ограничено. Отбор будет проходить на основании письменного задания и короткого собеседования.

Кто-то спросил:

— Средний балл учитывается?

— Да.

В аудитории стало тише.

— Но не является решающим.

Несколько человек удивлённо переглянулись.

— Высокие оценки показывают, что вы умеете выполнять требования. Они не всегда показывают, как вы думаете.

Его взгляд скользнул по рядам.

— Подробности появятся на портале в понедельник.

Одри наклонилась ко мне.

— Ты подашь.

Это не было вопросом.

— Возможно.

— Подашь.

— Я ещё не видела условия.

— Это никогда тебя не останавливало.

— Иногда останавливает здравый смысл.

— У тебя?

— Очень смешно.

Стерлинг услышал шёпот и посмотрел в нашу сторону.

Мы одновременно замолчали.

— На сегодня всё, — сказал он. — До вторника.

Я подняла голову.

До вторника.

Значит, следующая лекция теперь только через пять дней.

Почему-то эта мысль вызвала лёгкое разочарование.

Нелепое.

Совершенно нелепое.

У меня был огромный объём чтения, письменная работа и ещё четыре предмета.

Пять дней пройдут быстро.

Студенты начали собирать вещи.

Возле кафедры почти сразу образовалась очередь из желающих задать вопросы о факультативе.

Я закрыла ноутбук и убрала ручки.

— Ты пойдёшь к нему? — спросила Одри.

— Зачем?

— Спросить о задании.

— Мне всё понятно.

— О факультативе.

— Условия появятся в понедельник.

— Или просто поговорить.

Я медленно повернулась к ней.

— Одри.

— Что?

— Мне не нужно искать повод разговаривать с преподавателем.

— Я и не говорю, что нужно.

— Именно это ты и сказала.

— Я предложила вариант.

— Плохой.

— Хорошо.

Она подняла руки.

— Тогда идём.

Мы вышли в коридор.

Майкл догнал нас возле лестницы.

— Какой вопрос выбираете?

— Третий, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что он самый спорный.

— Именно поэтому.

— Я возьму второй.

— Суд создаёт право?

— Да.

— Будешь доказывать, что создаёт?

— Пока не решил.

Одри посмотрела на нас.

— Вы оба сейчас выглядите слишком счастливыми из-за письменного задания.

— Нам нравится учиться, — сказал Майкл.

— Нет. Вам нравится спорить с людьми, которых нет рядом.

— Ещё лучше, — ответила я.

Мы спустились на первый этаж.

У выхода из корпуса стояло несколько студентов. На улице снова начинался дождь, но на этот раз я была готова.

В сумке лежал зонт.

— Исторический момент, — сказала Одри, когда я его достала.

— Я учусь на ошибках.

— Ты признала, что вчера ошиблась?

— Я признала, что сегодня взяла зонт.

— Это не одно и то же.

— Достаточно близко.

Мы вышли на улицу.

На парковке вода уже собиралась в небольшие лужи. Я нажала кнопку на ключе, и фары машины мигнули в нескольких рядах от нас.

— Подвезти? — спросила я Майкла.

— Откажусь.

— Почему?

— У меня встреча возле библиотеки.

— В такую погоду?

— В помещении.

— Очень предусмотрительно.

— Учусь у лучших.

Он попрощался и пошёл обратно к корпусу.

Мы с Одри сели в машину.

Я включила обогрев и положила зонт на заднее сиденье.

Несколько секунд мы молчали.

— Ну? — наконец спросила она.

— Что?

— Как лекция?

— Интересно.

— Только?

— Очень интересно.

— А профессор?

Я посмотрела на неё.

— Что профессор?

— Он помнил ваш разговор в библиотеке.

Я завела двигатель.

— Это несложно. Он был два дня назад.

— Но помнил твою формулировку.

— У него хорошая память.

— И задавал тебе вопросы дольше, чем остальным.

— Потому что я отвечала.

— Конечно.

Я выехала с парковочного места.

— Не начинай.

— Я ничего не начинаю.

— Ты уже начала.

— Я просто наблюдаю.

— Очень субъективно.

— Зато внимательно.

Дождь усилился.

Дворники двигались по стеклу почти без остановки. Машины медленно тянулись к выезду, и на несколько минут мы застряли в очереди.

Одри включила радио.

Потом почти сразу сделала тише.

— Он тебе нравится.

Я крепче сжала руль.

— Как преподаватель.

— Я не уточняла.

— Но подразумевала.

— Возможно.

— Ты специально используешь это слово?

— Оно мне начинает нравиться.

Я бросила на неё короткий взгляд.

Она улыбалась.

— Это не смешно.

— Я не смеюсь.

— Ты буквально улыбаешься.

— Потому что ты слишком предсказуемая.

— Я?

— Да. Каждый раз, когда речь заходит о нём, ты начинаешь отвечать быстрее.

— Потому что ты задаёшь глупые вопросы.

— А сейчас сильнее держишь руль.

Я сразу ослабила пальцы.

Одри посмотрела на мои руки и победно улыбнулась.

— Ничего это не доказывает.

— Я и не говорила, что доказывает.

— Ты невыносима.

— Но удобно жить вместе.

Несмотря на раздражение, я рассмеялась.

— Это мой аргумент.

— Теперь наш общий.

Дорога домой заняла почти сорок минут.

Вечерний Бостон утонул в дожде и огнях. Светофоры отражались на мокром асфальте. Люди прятались под навесами и спешили к метро. Возле ресторанов уже зажигались вывески.

Я ехала медленно и снова прокручивала в голове лекцию.

Не его взгляд.

Не улыбку.

Не вопрос о жизни.

Материал.

Только материал.

Юрисдикция.

Обычные нормы.

Самооборона.

Разница между объяснением и оправданием.

Я понимала, что пытаюсь убедить себя слишком старательно.

И именно это раздражало сильнее всего.

Дома Одри сразу ушла переодеваться, а я поставила сумку на кухонный островок и открыла ноутбук.

— Ты серьёзно? — крикнула она из коридора.

— Что?

— Мы только приехали.

— Я хочу записать идеи, пока не забыла.

— Ты ничего не забудешь.

— Не проверяй.

Я открыла документ и напечатала заголовок:

Должна ли законность уступать необходимости в условиях кризиса?

Несколько секунд смотрела на пустую страницу.

Потом написала первую фразу:

Необходимость чаще всего становится убедительной именно тогда, когда закон мешает сделать то, что кажется правильным.

Я перечитала.

Слишком резко.

Но честно.

Следующая строка появилась сама.

Главная опасность исключения заключается не в том, что его применят один раз, а в том, что каждый следующий случай будет казаться достаточно особенным, чтобы применить его снова.

— Уже пишешь?

Одри появилась на кухне в домашней одежде, вытирая волосы полотенцем.

— Только мысли.

Она встала за моим плечом.

— Звучит умно.

— Это не всегда комплимент.

— В моём случае — всегда.

Я закрыла ноутбук.

— Почему закрыла?

— Потому что ты читаешь.

— Я могу помочь.

— Ты прочитала пятьдесят восемь процентов решения.

— И этого оказалось достаточно, чтобы ответить.

— После нескольких уточнений.

— Но ответила же.

— Справедливо.

Она улыбнулась.

— Смотри. Ты уже перенимаешь его привычки.

— Какие?

— Признавать хорошие аргументы.

— Я всегда это делала.

— Нет. Раньше ты сначала спорила ещё десять минут.

— Неправда.

Она молча смотрела.

— Хорошо. Иногда.

— Прогресс.

Мы заказали ужин и устроились в гостиной.

Одри включила сериал, который собиралась посмотреть ещё летом. Первые двадцать минут она комментировала каждое решение героев. Потом возмутилась, что я не слежу за сюжетом.

— Я слежу.

— Как зовут главную героиню?

Я посмотрела на экран.

— Сара?

— Эмма.

— Что?

— Главную героиню зовут Клэр.

— Я была близко.

— Ничем.

— Оба имени женские.

— Невероятная логика.

Я улыбнулась и снова посмотрела на ноутбук, лежавший на столе.

— Ты думаешь о задании? — спросила Одри.

— Немного.

— Или о том, кто его дал?

— Одри.

— Всё. Молчу.

Она действительно замолчала.

На целых три минуты.

Потом сказала:

— Только будь осторожна.

Я повернула голову.

Её лицо стало серьёзным.

Без привычной улыбки.

— Ты уже говорила это вчера.

— И повторю.

— Ничего не происходит.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

Она поставила сериал на паузу.

— Проблема не в том, что происходит сейчас.

— А в чём?

— В том, что может произойти, если ты позволишь себе слишком сильно увлечься.

— Я не увлекаюсь.

— Хорошо.

Она кивнула.

— Тогда просто помни, что он не обычный мужчина, с которым ты познакомилась в кафе.

— Я это прекрасно понимаю.

— Он твой преподаватель.

— Я знаю.

— И у него намного больше ответственности в этой ситуации, чем у тебя.

Я нахмурилась.

— Почему ты говоришь так, будто ситуация уже существует?

— Потому что вижу, как ты о нём говоришь.

— Как?

— С интересом.

— Он интересный преподаватель.

— Возможно.

Я устало выдохнула.

— Ты опять.

— Прости.

Она чуть улыбнулась.

— Но серьёзно. Я не осуждаю тебя. И не собираюсь превращать это в драму. Просто хочу, чтобы ты не пострадала.

Раздражение исчезло так же быстро, как появилось.

Одри действительно не пыталась меня поддеть.

Она волновалась.

— Я не позволю этому зайти далеко, — сказала я.

— Чему?

Я замолчала.

Она заметила.

Конечно, заметила.

— Вот именно, — тихо ответила она.

— Ничего нет.

— Тогда и контролировать нечего.

Я отвела взгляд к окну.

Дождь всё ещё шёл.

Городские огни расплывались на стекле.

— Мне просто нравится с ним спорить, — наконец сказала я.

— Я знаю.

— И слушать его лекции.

— Знаю.

— И то, что он не пытается заставить меня быть тише.

Одри несколько секунд молчала.

— Думаю, именно это тебе нравится больше всего.

Я не ответила.

Потому что она была права.

Большинство мужчин, с которыми я встречалась, сначала восхищались моей уверенностью.

Потом она начинала их раздражать.

Им нравилось, что я умная, пока я не знала больше них.

Нравилось, что умею спорить, пока не спорила с ними.

Нравилась независимость, пока я не отказывалась подстраивать свою жизнь под их планы.

Райан Стерлинг не выглядел человеком, которого можно было напугать чужой уверенностью.

Наоборот.

Он словно специально искал её.

Проверял.

Заставлял становиться сильнее.

Именно это было опасно.

Я ещё почти ничего о нём не знала.

Но уже знала достаточно, чтобы захотеть узнать больше.

— Эмма?

Я подняла голову.

— Я буду осторожна.

Одри медленно кивнула.

— Хорошо.

Она снова включила сериал.

Через несколько минут мы уже обсуждали нелогичное поведение второстепенного героя, и напряжение постепенно исчезло.

Но позже, когда Одри ушла спать, я снова открыла ноутбук.

Документ с заданием ждал.

Я прочитала две написанные фразы.

Потом добавила третью.

Закон теряет смысл, если не способен учитывать реальность. Но если реальность каждый раз становится достаточной причиной отступить от закона, право превращается в рекомендацию.

Я остановилась.

В памяти снова прозвучал голос Стерлинга.

А в жизни?

Я медленно написала:

Граница между объяснением и оправданием существует только до тех пор, пока человек готов отвечать за свой выбор.

Пальцы замерли над клавиатурой.

Эта фраза уже не относилась только к международному праву.

Она относилась ко всему.

К решениям.

К ошибкам.

К чувствам, которые однажды тоже могли потребовать оправдания.

Я сразу удалила последнюю мысль из головы.

Закрыла документ.

Выключила ноутбук.

На телефоне было почти полночь.

Я легла в кровать, погасила свет и повернулась к окну.

Следующая лекция только во вторник.

Пять дней.

Достаточно, чтобы сосредоточиться на других предметах.

На письменной работе.

На обычной жизни.

И перестать думать о человеке, который задавал слишком точные вопросы.

Я закрыла глаза.

Но перед тем как уснуть, вдруг вспомнила его взгляд, когда сказала, что объяснение и оправдание — разные вещи.

Он смотрел так, будто хотел услышать не правильный ответ.

А честный.

И впервые мне стало интересно не то, какой вопрос он задаст на следующей лекции.

А то, что я отвечу, если однажды он спросит о чём-то, от чего уже не получится спрятаться за юридическими формулировками.