Где ты учился, я преподавала

Всю следующую неделю меня не покидало мерзкое, липкое ощущение, будто я иду по минной полосе, но вместо взрывов под ногами рассыпаются лепестки роз.

Это бесило. Это вымораживало мозг нахуй.
В норме люди так себя не ведут. У меня богатый опыт, я досконально знаю, как реагирует человеческая психика на давление. Если ты наступаешь бабе на горло — она либо скулит и просит пощады, либо огребает ударом в ответ и пытается сбежать.

Женя не делала ни того, ни другого. Она мимикрировала под идеальную, блядь, пластилиновую игрушку.
Во вторник я решил устроить жесткую проверку. Мой классический трюк: «случайная» косячная ситуация. Я «забыл» про нашу встречу, на которую сам же её и позвал, и приперся в бар с какой-то левой девчонкой, моей бывшей однокурсницей. Посадил её за столик так, чтобы Женя, когда придет, сразу нас увидела. Я ждал чего угодно: тихой истерики, разворота на 180 градусов и ухода в туман, ревнивого скандала, да хотя бы косого взгляда!
Женя вошла в бар, как обычно — тихая, в своем длинном пальто, с очками на носу. Оглядела зал. Увидела меня. Увидела Катю, которая в этот момент смеялась и трогала меня за плечо.
И знаете, что сделала Марияма?
Она просто слегка улыбнулась, кивнула мне, как хорошему знакомому, подошла к стойке, взяла свой блядский яблочный сок навынос, мазнула по мне абсолютно спокойным, тёплым взглядом и так же спокойно вышла на улицу.
Без драмы. Без звонков. Без сообщений.
Когда я через полчаса бросил Катю и выскочил за ней, нагнав её у метро, я летел как ужаленный. Внутри всё горело от непонятной, дикой злости. 
— Ты совсем тупая, Марияма?! — я схватил её за локоть, разворачивая к себе под проливным дождем. — Ты видела, с кем я сидел? Ты почему молча свалила?
Женя остановилась. Капли дождя стекали по её стеклам очков. Она смотрела на меня снизу вверх — маленькая, хрупкая, насквозь промокшая. И в её глазах не было ни капли ревности. 

— Артур, ты был занят, — тихо, своим этим сиплым девчачьим голосом сказала она. — Зачем я буду мешать? Ты же встретился с другом или с кем-то важным. Если бы ты хотел, чтобы я присоединилась, ты бы меня позвал.
Я стоял и смотрел на неё, как на инопланетянку.

*Она меня прощала.*

Каждый мой косяк, каждый мой эмоциональный выпад, каждую грубость она проглатывала с такой святой, блядь, невинностью и пониманием, что у меня впервые в жизни начал сбоить внутренний компас. Нарциссы не умеют перерабатывать искреннюю вину. Когда тебя обвиняют — ты нападаешь. Но когда тебя прощают там, где ты рассчитывал на войну… ты начинаешь чувствовать себя конченым, грязным куском дерьма.
И это было худшим чувством на свете.
***
Дома у себя я ходил из угла в угол, глуша виски прямо из горла и затягиваясь сигаретой за сигаретой. В башке крутились шестеренки, издавая скрежет.
*«Что-то не так. Сука, что-то с ней глубоко не так»*.
Она была слишком идеальной. Слишком понимающей. Слишком мягкой. Она подстраивалась под любой мой загон, как жидкий металл. Я давил — она прогибалась, но не ломалась. Я отпускал — она не уплывала.

И тут меня озарило. Медленно, как укол ледяной иглой в затылок.
Я уничтожу её.
Не потому, что она плохо себя ведет. А именно потому, что она такая. Она слишком чистая, слишком невинная для того дерьма, из которого состою я. Я же ублюдок. Я ломатель душ. Я смотрю на эту девчонку с её фанатскими загонами про Воронов, с её детским кремом, с её готовностью простить мне любую грязь — и понимаю, что если останусь рядом еще на месяц, я просто растопчу её в труху. Я превращу её в такую же мертвую, циничную тварь, как я сам.
Впервые в жизни моё раздутое, нарциссическое «Я» споткнулось о некое подобие гнилой, но всё же морали. Я почувствовал себя монстром, который забрел в детскую комнату.
*«Хватит, Флайт, — сказал я себе, глядя на свое отражение в темном окне. — Наигрался. Пора сворачивать эту лавочку, пока ты не умножил её на ноль окончательно»*.
Я решил закрыться. Жестко. Наглухо. Срубить все концы.

Я не стал писать ей прощальных смс, не стал ни о чем предупреждать. В моей голове созрел план: я вызову её на разговор, разыграю финальную сцену, выставлю себя максимальным мразем, от которого надо бежать без оглядки, и сам выставлю её за дверь. Я спасу её от самого себя. Это будет мой единственный благородный поступок за всю ссаную жизнь.

Я искренне верил, что принимаю это решение сам.