Где ты учился, я преподавала

Следующие три недели превратились для меня в какой-то сюрреалистичный ад.

Я привык, что моя методика работает как швейцарские часы. Схема отработана годами на десятках баб: сначала ты даешь ей дофаминовый рай, потом резко включаешь холод и давишь игнором. Баба начинает паниковать, писать длинные простыни текста, мониторить твой онлайн, умолять о встрече и винить во всем себя.

С Женей эта хуйня сломалась на втором же круге.

Во вторник я привез ей огромный букет странных, почти черных роз, протаскал её по ресторанам и устроил идеальный вечер. Она была милой, улыбалась, слушала меня, кивала. Всё по классике.

В среду я пропал. Не писал, не звонил, не заходил в соцсети. Я ждал. Я сидел с телефоном в руке, сигарета за сигаретой, и ждал, когда прилетит это ссаное «Артур, что-то случилось?».

Прошел день. Прошло два. Ни-ху-я.

Она не написала ни слова. Вообще. На третий день я сам залез в её профиль — она выложила фото из какого-то книжного с чашкой кофе и подписью про новую главу. Никаких намеков, никаких страдальческих цитаток. Ей было ровно, блядь, поебать.

Меня это задело? Да пиздец как. У меня внутри аж всё перекосило от злости.

На четвертый день я не выдержал и приперся к ней сам. Без звонка. Влетел в её квартиру, готовый устроить жесткий разбор полетов за «неуважение».

Женя открыла дверь в своей неизменной оверсайз-толстовке и очках. Спокойная, свежая.

— О, Артур, привет, — сказала она абсолютно будничным тоном, будто мы расстались пять минут назад. — Заходи. Я как раз чай заварила.

— Ты блядь серьёзно? — я зашел в коридор, тяжело дыша и нависая над ней. — Я пропал на три дня. Ты даже не поинтересовалась, жив я вообще или в канаве сдох!

Женя удивленно приподняла бровь за линзами очков. Никакого страха. Никакой суеты.

— А должна была? — тихо и очень просто спросила она. — Ты взрослый парень, Артур. У тебя своя жизнь, у меня своя. Зачем я буду лезть и сушить тебе мозг? Захотел бы — написал.

Я стоял посреди её коридора, окруженный портретами этих ссаных Воронов, и чувствовал, как у меня закипает мозг.

Она не оправдывалась. Она не плакала. Она выдала мне максимально взрослую, блядь, позицию, которая полностью уничтожала всю мою тактику «горячо-холодно». Качели просто не качались, потому что она на них не садилась!

И вот тут меня переклинило.

Это был не азарт и тем более не сопливая влюбленность. Это был блядский пунктик. Моё нарциссическое эго вопило во весь голос. «Эта малолетка думает, что она умнее меня? Она думает, что ей на меня похуй? Да я тебя, сука, на колени поставлю, ты у меня еще рыдать будешь!»

***

Мы переместились в комнату. Я действовал агрессивнее, чем обычно. Я подошел к ней, когда она наливала чай, резко развернул за плечи и прижал к стене.

— Ты со мной в игры играешь, Марияма? — прорычал я, сжимая её запястья чуть сильнее, чем следовало. — Думаешь, такая продуманная?

Женя не вырывалась. Она просто смотрела на меня снизу вверх своими большими карими глазами. В них снова мелькнула та самая странная, вымораживающая пустота, но она тут же сменилась привычной «невинностью».

— Артур, мне больно, — спокойно сказала она, даже не повысив голос. — Выпей чаю. Ты какой-то дерганый сегодня.

Эта её манера... Блядь! Это бесило до дрожи. Она общалась со мной, как с капризным ребенком, хотя внешне выглядела как жертва, зажатая в углу.

Я сжал губы и сгрёб её в охапку, потащив на диван. Я хотел доказать себе, что контролирую её тело, раз не могу до конца пробить её башню.

Секс в тот вечер был больше похож на силовое захватившее эмоциональное побоище. Я доминировал, я брал её жестко, без прелюдий, навязывая свой темп. А Женя... Женя просто принимала это. Она стонала там, где надо, подстраивалась под мои движения, но я, сука, чувствовал! Я чувствовал руками, что её менталочка остаётся абсолютно нетронутой. Она отдавала мне тело, но душу оставляла за запертой дверью.

Когда всё закончилось, я улегся на спину, тяжело дыша и закуривая прямо в постели.

Женя лежала рядом, повернувшись к стене.

— Завтра уеду рано, — сухо сказал я, стряхивая пепел на пол. — Не жди.

— Хорошо, — отозвалась она из-под одеяла. Голос был абсолютно ровный. Ни единой слезинки. Ни единого «останься».

Я лежал в темноте, смотрел на потолок и понимал, что увязаю. Увязаю не в бабе, а в собственном неконтролируемом желании её сломать. Она стала моим навязчивым пунктиком. Моей личной шизой.

***

Я заснул ближе к четырем утра, измотанный собственными мыслями.

А Женя тихо перевернулась на другой бок. В полумраке комнаты её глаза были широко открыты.

Она посмотрела на мою затылок, на сигаретный ожог на полу, который я оставил, и уголок её губ полз вверх.