Где ты учился, я преподавала

След недели тридцатиградусной затяжной жары сменился в городе липким, грязным дождем. Самое то, чтобы ломать чужую психику. В такую погоду у людей естественным образом проседает серотонин, они становятся мягкими, душными, легко внушаемыми. Идеальная почва для того, чтобы пустить корни в чужую голову.
Прошло три дня с момента нашей встречи в баре. Три дня идеального, хирургически точного игнора.

Я не писал ей. Не лайкал её всратые истории в соцсетях. Я просто исчез из её инфополя сразу после того, как показал ей идеальный демо-режим «опасного, но заботливого Артура Флайта». Это называется калибровкой, сука. Первичный срез. Если девчонка после трех дней молчания пишет сама — она на крючке, рычаг уже в твоих руках. Если начинает заходить с агрессии — меняем тактику. Если молчит — значит, поднимаем ставки.
Женя написала на четвёртый день. В два часа ночи.
*«Ты всегда так резко исчезаешь?«*
Я прочитал сообщение с экрана блокировки, ухмыльнулся, перевернул телефон экраном вниз и спокойно лёг спать. Ответил только в 11 утра, между глотком черного кофе и сигаретой:
*«Занят был. Работа, дела. Ты скучала, Марияма?«*
Ответ прилетел через секунду. Секунду, блядь. Она сидела и пасла мой онлайн.

*«Просто думала о нашем разговоре. Про игру. Ты казался другим».
«Я предупреждал. Хочешь кофе? Буду у тебя через час. Скидывай адрес».
Я не спросил, свободна ли она. Я не уточнил, есть ли у неё планы. Я поставил перед фактом. Нарциссический доминант в действии — ты просто забираешь пространство, не оставляя выбора. И она скинула геопозицию. Старая сталинка ближе к центру. Неплохо.
**
Когда она открыла мне дверь, я едва сдержал искренний, блядь, смех.

Женя выглядела как воплощение слова «уязвимость». Белые домашние штаны, растянутый свитер крупной вязки, волосы собраны в небрежный пучок, на носу — очки в тонкой металлической оправе, которые делали её глаза ещё больше. Ни капли косметики. Она выглядела лет на семнадцать, пахла ванилью и каким-то детским кремом. 

— Привет, — тихо сказала она, отступая в глубину коридора и стеснительно поправляя очки. — Проходи. Извини, у меня немного не убрано…
Я вошел, не снимая кожаной куртки, проигнорировав её извинения. Сразу забрал инициативу. Прошел в комнату, окинул взглядом её жилище. И вот тут я слегка охуел.
Я ждал увидеть девчачью нору: розовые сопли, мягкие игрушки, гирлянды и прочую милую херню, которую обычно вешают малолетки. Но квартира выглядела так, будто тут снимают клип для какой-то мрачной рок-группы. Всё в красно-чёрных тонах. Тяжелые, темные шторы полностью закрывали окна, в комнате царил полумрак.
И стены. Стены были забиты странной атрибутикой.

Огромные плакаты с каким-то азиатским парнем, у которого на щеке красовалась татуировка в виде черной цифры «1». Чувак на артах смотрел с такой звериной, вымораживающей злобой, будто хотел сожрать каждого, кто входит в комнату. Рядом висели черно-красные флаги с изображением воронов, какие-то джерси, спортивная защита, книжки в мрачных переплетах.

Я в этой теме вообще не шарил. Какая-то очередная книжная херня для подростков. Но выглядит дорого и максимально мрачно. Никакого уюта — чистая, агрессивная эстетика. 
— Красиво живешь, — сказал я, падая на её кожаный диван и закидывая ногу на ногу. — А где чашка кофе для спасителя?
Женя суетливо метнулась на кухню. Я слышал, как зазвенели чашки.
Я поднялся и медленно пошел за ней, на ходу мельком глянув на огромный портрет этого татуированного азиата у входа. «Пиздец, — подумал я с иронией. — Тихая девчонка, а фанатеет от какого-то жуткого типа с нарисованной единицей на роже. В тихом омуте, как говорится… Ну ничего, Марияма. Я покажу тебе, кто тут настоящий хозяин, без всяких твоих картинок».
Я подошел сзади абсолютно бесшумно. На кухне воняло молоком и корицей. Женя стояла у турки, наклонив голову, и на секунду я поймал себя на мысли, что её затылок выглядит таким хрупким, что его хочется просто сжать в ладони. Глупая мысль. Я же не маньяк-психопат, я просто нарцисс. Хотя иногда границы размывались. Я встал прямо за её спиной, почти касаясь грудью её лопаток, и накрыл её ладонь своей, когда она тянулась к ложке.
Она ощутимо вздрогнула. Дыхание сбилось. Я чувствовал, как заколотилось её сердце — частый, меленький пульс птицы, попавшей в тенета. От неё исходил какой-то тонкий, свежий, чуть сладковатый запах, который противоречил всей этой мрачной обстановке. Словно ландыши, растущие на кладбище. 
— Ты очень дерганая, Женя, — шепнул я ей прямо в ухо, чуть прижимаясь губами к её мочке. Голос вышел низким, с легкой хрипотцой. — Кто тебя так напугал в этой жизни? 
— Никто, — быстро, слишком быстро ответила она, не поворачиваясь. Её тело напряглось под моей рукой. — Я просто… не привыкла, когда так близко. 
— Привыкай, — я забрал из её рук ложку, сам выключил плиту и развернул её к себе за талию.

Она оказалась зажата между мной и кухонным гарнитуром. Идеальная позиция ловушки. Я смотрел на неё сверху вниз, ловя каждый оттенок её эмоций. В её глазах за стеклами очков был страх. Настоящий, чистый страх mixed с каким-то диким, почти болезненным любопытством. И ещё что-то. Что-то, что я не мог считать до конца. Будто под поверхностью спокойного пруда шевельнулась какая-то тень. Но это был всего лишь миг. Она снова стала прозрачной.
Я наклонился и поцеловал её. Не мягко. Не романтично. Это был захватнический поцелуй. Я смял её губы, проникая языком глубоко, показывая: теперь ты принадлежишь мне. Я хотел почувствовать её слабость, её податливость. Я хотел, чтобы она почувствовала мою власть.
Женя сначала замерла, будто онемела. Её пальцы судорожно впились в ткань моей куртки. Я ощутил легкий металлический привкус крови на губах — видимо, я слишком сильно прикусил. А потом… она ответила. На секунду её хватка на моих плечах стала настолько жесткой, что ногти едва не пробили кожу через плотный материал. Она ответила с какой-то отчаянной, жадной агрессией, но уже через миг обмякла в моих руках, превращаясь в растаявшую куклу. Она застонала, тоненько, почти неслышно, и прижалась ко мне всем телом.
Я резко отстранился, разорвав поцелуй. В аду манипуляций это называется «горячо-холодно». Даешь максимальную близость — и тут же отдергиваешь руку. Сбиваешь ритм, лишаешь равновесия. Идеальный способ подсадить на иглу. 
— Кофе остынет, Марияма, — холодно сказал я, возвращаясь в комнату. Мой голос звучал сухо, как песок в пустыне.
Она осталась на кухне. Я слышал её рваное, тяжелое дыхание. «Ты моя, — думал я, закуривая прямо в комнате, хотя даже не спросил разрешения. Пепел падал на её чистый пол. — Ты уже в супе, малая. Ещё неделя, и ты будешь ползать передо мной и умолять не бросать тебя. Ты будешь моей маленькой фарфоровой королевой, которая дрожит от одного моего взгляда».
***
Следующие два часа были мастер-классом по психологическому абьюзу.

Мы сидели на диване. Я пил её кофе и постепенно, нить за нитью, вытягивал из неё информацию, параллельно подрезая её самооценку. Я бросал ей в лицо обрывки фраз, которые она сама мне до этого говорила, переиначивая их, обесценивая. 
— Твои эти книги… — я кивнул на стеллаж с воронами и этим азиатом. — Детский сад, Жень. Взрослая баба, а укрываешься сказками про сопливых социопатов. Ты в реале хоть раз видела настоящих монстров? Ты хоть раз видела, как люди ломаются по-настоящему?
Женя сидела поджав ноги, обхватив руками колени. Она смотрела в пол, на её щеках выступил легкий румянец. Её свитер сполз с одного плеча, открывая тонкую ключицу. 
— Они не сопливые, Артур, — тихо проговорила она, её голос был едва слышен. — Они просто поврежденные. Семья Морияма… — она запнулась на названии, будто оно было слишком важным, чтобы произносить его вслух. — Они создали систему>.:, из которой нельзя уйти. Или ты играешь по их правилам, или тебя стирают. Мне нравится эта концепция. В ней нет лжи. Всё честно: сила против слабости. 
— Честно? — я расхохотался. Громко, резко. Так, чтобы она вздрогнула. — Честно — это когда я говорю тебе прямо: ты слабая. Ты сидишь в этой конуре, прячешься за чужой фамилией и боишься высунуть нос на улицу. Твой прадед-японец хреново постарался, раз его правнучка вибрирует от одного моего взгляда. Ты, блядь, от собственной тени шарахаешься. А строишь из себя фанатку каких-то там «кукловодов».
Я ждал, что она обидится. Ждал слез, надутых губ, попытки защититься. Обычные бабы начинали истерить или замыкаться, потом кидались на шею, чтобы их успокоили, или же, наоборот, убегали в другую комнату, чтобы дать мне её «завоевывать». Это был мой сценарий, который работал безотказно.
Но Женя медленно подняла голову.

Её очки чуть съехали на кончик носа. И сквозь линзы на меня посмотрели глаза… в которых не было вообще ничего. Ни обиды. Ни боли. Ни страха. Никаких эмоций, блядь. Полная, абсолютная пустота. Глаза мертвеца. Они были широко распахнуты, но при этом ничего не видели. Это был взгляд насквозь. Через меня. Через мир. Будто она на секунду перестала быть человеком и стала чем-то другим. Абсолютно холодным, расчётливым и пустым.
Это длилось буквально долю секунды — вспышка, мгновение, будто в комнате на миг выключили свет и включили опять. В этом взгляде была такая ледяная, абсолютно мертвая пустота, что у меня внутри впервые за долгое время что-то ёкнуло. Неприятно так, как будто ты зашел в тёмную комнату и наступил на что-то жидкое и холодное. Чуть не поперхнулся кофе. Но я быстро взял себя в руки. Показалось. Просто показалось.
Или нет?
В следующий миг она хлопнула ресницами, губы её задрожали, и она снова стала привычной, мягкой Женечкой. На глаза навернулись слезы, которые она тут же смахнула тыльной стороной ладони. 
— Наверное, ты прав, — прошептала она, опуская взгляд. — Я действительно слабая. Я всегда всё порчу. Из-за этого от меня все уходят… Я просто не умею быть сильной.
*«Ага, попалась!«* — успокоился мой мозг, списав ту секундную эмоцию на моё собственное воображение. — «Вот он, её главный триггер — страх отвержения. Синдром брошенки. Она сейчас на грани. Ещё чуть-чуть, и будет плакать у меня на коленях». 
— Ну, со мной ты можешь быть любой, — я притянул её к себе за шею, грубо заставляя положить голову мне на грудь. Я чувствовал, как её плечи дрожат. Это была сладкая победа. — Главное — слушать меня. Я знаю, как лучше. Поняла? 
— Поняла, — тихо ответила она мне в толстовку.

Я гладил её по волосам, чувствуя себя абсолютным триумфатором. Дрессировка шла идеальными темпами. Я уже планировал, как завтра устрою ей скандал на ровном месте, чтобы заставить её чувствовать вину, а потом… потом посмотрим. Может, подарю что-нибудь, чтобы закрепить её зависимость. А потом снова холод. И так по кругу, пока она не сломается окончательно. 
— Артур? — тихо позвала она, её голос был чуть приглушен тканью. 
— М? 
— А если я окажусь не такой слабой? Что ты будешь делать?
Я хмыкнул, уткнувшись носом в её макушку. Какой же она ребенок, со своими этими вопросами.

— Ты? Не смеши меня, малая. Ты же фарфоровая. Нажми чуть сильнее — и рассыплешься. Ты даже не представляешь, что такое настоящая сила.
Женя ничего не ответила. Она просто молча лежала на моей груди. Её дыхание выровнялось. Или мне так показалось.
Но если бы я в тот момент не смотрел в потолок, а глянул на её отражение в темном экране выключенного телевизора, стоящего напротив…
Я бы увидел, что она не плакала.
На её губах застыла странная, очень спокойная, абсолютно нечеловеческая улыбка. Улыбка игрока, который только что посмотрел в карты соперника и понял, что у того на руках — полный мусор. И это был даже не блеф.