Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Шестнадцатое ноября девяностого года вышибло из казанского неба густой, слепящий мокрый снег. Сухой октябрьский мороз, продержавшийся пару недель, рухнул под напором тяжёлого приволжского циклона. Город поплыл в серой, вытоптанной каше: у обочин чернели сугробы, сквозь которые сочилась бледная грязная вода, а над унылыми коробами пятиэтажек Вахитовского и Приволжского районов висел низкий, свинцовый туман.

У массивных, стянутых стальным уголком ворот КПП исправительно-трудовой колонии № 2 густо пахло копотью. Окрестные трубы завода «Теплоконтроль» цедили в подёрнутый дымкой воздух едкую гарь, которая садилась серым налетом на колючую проволоку и заснеженные крыши проходной.

Здесь, на обдуваемом сквозняком пятачке, переминалась с ноги на ногу пёстрая, взвинченная орава. Пацаны с «Универсама» собрались задолго до десяти утра. В форфетках, промасленных телогрейках, драповых пальто с поднятыми воротниками и кроличьих ушанках с развязанными ушами, они дымили сигаретами, сплевывали под ноги в мокрую крупу и то и дело поглядывали на тяжелый засов.

Чуть в стороне от пацанской оравы, у самого края разбитого асфальтового проезда, стояли близкие.

Надежда прижимала зябнущие пальцы к ручке массивной советской коляски, обтянутой синим дерматином. Бывший лейтенант РОВД была в том же синем осеннем пальто, поверх которого накинула тёмный вязаный шарф. Из-под дождевика коляски, укутанный в тёплое ватное одеяло, выглядывал маленький Лёва. Ему исполнялся почти месяц: из-под ситцевого чепчика выбивались густые чёрные кудряшки, а круглые синие глаза с упрямым, насупленным взглядом разглядывали белый летящий снег.

Рядом с Надей суетилась Нина Петровна, постоянно поправлявшая то край пальто, то шарф на дочери. Евгений Сергеевич хмуро молчал, дергая завязки старого ушастой шапки-малахая и оглядываясь на свой потрёпанный «Москвич», стоявший у обочины.

Здесь же стояли и родители Туркина. Зоя Михайловна утирала глаза углом платка, судорожно прижимая к груди сумку с домашними пирогами, а отец Валеры, Александр Петрович - высокий, сгорбленный мастер с заводскими мозолями на тёмных от мазута руках - молча курил одну сигарету за другой. Его строгое, высеченное из камня лицо не выражало радости: он знал, какая воля ждёт его сына за этими воротами.

Тяжёлая железная калитка выгульного шлюза пронзительно визгнула. Металл заскрежетал по льду, и засов с глухим ударом ушёл в пазы.

Из темного нутра проходной на мокрый снег шагнул человек.

Туркин был одет в чужое, поношенное драповое пальто с широкими плечами, коротко острижен под арестантский ёжик, а в широкой ладони сжимал потёртую дерматиновую сумку. Кудрявый остановился у порога, судорожно втянул носом сырой, пахнущий свободой и бензином воздух, прижмурился от белого снега и замер на секунду, словно выходя из тяжёлого сна.

- Турбо! Валера! - разорвал тишину промзоны оглушительный, чистый пацанский орава.
- С освобождением! - заорал кто-то со стороны Универсама.

Пацаны взорвались свистом, топотом и гулом. Старшаки двинулись табором, готовы были качать кудрявого прямо на мокрой грунтовке, но Валера их будто не слышал.

Зелёные глаза Туркина встретились с взглядом Соколовой.

Черноволосая девушка выпусила ручку коляски, передав рядом стоявшей матери, и, забыв про строгую следовательскую выправку, бросилась через тающий снег прямо к нему. Валера выронил сумку на землю, подхватил бывшую лейтенантку на руки и закружил её, уткнувшись лицом в её мокрый от снега воротник.

Они стояли так прямо посреди сырого лагерного двора - сжавшись до боли в суставах, не обращая внимания ни на свистящую уличную ораву, ни на падающие хлопья.

- Надька моя... - тихо, с хрипотой в голосе шептал Туркин, зарываясь носом в её тёмные волосы, пахнувшие морозным воздухом и знакомым мылом.

- Дождались, - сжимая его плечи, прошептала Соколова. Из её глаз текли горячие, светлые слёзы, оставляя чистые дорожки на холодном лице.
- Всё кончилось

Опустив девушку на землю, Валера шагнул к коляске. Его широкая, огрубевшая от лагерных станков ладонь осторожно, с трепетом и боязнью отодвинула край ситцевого уголка.

Из ватного свёртка на него смотрели два круглых, глубоких синих глаза. Лёва упрямо насупил лоб, и пошевелил крошечным кулачком.

Турбо замер. На лице жесткого уличного авторитета, прошедшего допросы, казенные камеры и сборы на коробке, проступила такая растерянная, невероятная улыбка, что стоявший рядом Евгений Сергеевич отвёл взгляд и тяжело вздохнул.

- Сын... Лёвка... - прошептал кудрявый парень. Он осторожно просунул свой огромный, в белых шрамах палец под маленькую ладошку. Малыш тут же крепко вцепился в него всеми своими пальчиками.
- Ну вот придумал..

- На тебя похож, - светло улыбнулась Соколова, прижимаясь плечом к его рукаву.

К ним подошёл один из старших пацанов с коробки. Зима. Протянув Турку плотный, перетянутый аптекарской резинкой конверт, он коротко бросил:
- Держи, Турбо. От пацанов. Общак скинулся. Тут на первое время, хату снять, жратву Улица своих не бросает, сам знаешь

Туркин помедлил, глянул на деньги, но конверт взял, крепко пожав руку пацану:
- Спасибо. Своих не забуду.

Но настоящая воля встречала не праздником, а глухой, сердитой стеной начавшихся девяностых.
Вопрос с жильём встал в тот же день. Возвращаться в квартиру Соколовых было невозможно - Евгений Сергеевич, хоть и сдал назад ради дочери, всё ещё смотрел на бывалого зэка с сухой дистанцией. У родителей Туркина двушка-панелька была забита под завязку родственниками из деревни.

Отец Туркина, Александр Петрович, встретил сына на кухне своей квартиры тяжелым, рубленым разговором.
- Жильё сам ищи, Валера. У нас места нет. Но на завод я тебя устрою, - хмуро отрезал старший Туркин, наливая сыну крепкого чаю в эмалированную кружку.
- Возьмут разнорабочим в литейку. Зарплата копейки, да и ту по два месяца задерживают. Зато честно, и милиция за тунеядство не прижмёт. Радуйся, что вообще судимого взяли

К Надежде Александр Петрович относился с холодным отстранением. «Сама знала, за кого шла, сама и расхлёбывай», - читалось в его жестких серых глазах. Зато в маленьком внуке мастер завода души не чаял. Стоило Наде привезти Лёву к бабушке, Александр Петрович забирал его, садился на табурет и часами носил его на своей огромной, пахнущей мазутом ладони, тихо бубня ему про заводские станки.

Но стоит Наде спросить про помощь с деньгами или смесью, отец Валеры мгновенно замыкался: «Пусть этот зарабатывает. Я своё отпахал».

На деньги из пацанского общака Валера и Надя сняли небольшую угловую комнату в обшарпанной хрущёвке в Приволжском районе. На первое время.
Комната была сырой, с отклеивающимися пожелтевшими обоями и старым диваном. Из щелей деревянного окна дул ледяной ноябрьский ветер. Быт девяностых навалился всей своей тяжестью: полки магазинов зияли звенящей пустотой, продукты выбивали по талонам, отстаивая многочасовые очереди на морозе за сахаром, подсолнечным маслом и серыми макаронами.

Надежда, ещё недавно ходившая в строгом лейтенантском кителе, теперь целыми днями стирала вручную горы пелёнок в оцинкованном тазу. Горячую воду постоянно отключали. Руки черноволосой девушки покрылись цыпками, кожа вокруг ногтей трескалась от ледяной воды и едкого хозяйственного мыла.

Валера любил сына. Стоило ему вернуться из литейного цеха - уставшему, пропитанному запахом чугунной пыли и гари, - парень первым делом бежал к люльке. Он мог часами носить Лёвку на руках по комнате, рассказывать ему что-то.
- Настоящий пацан растёт, скоро со мной на коробку пойдёт! - смеялся Турбо, щекоча сына.

Но стоит Лёве зайтись надрывным криком или потребовать смены пелёнок, уличный авторитет мгновенно терялся.
Валера не умел обращаться с младенцем. При первой же неудаче - когда ор не прекращался от его баюканья - парень впадал в глухую досаду и беспомощность.

- Соколова, иди сюда! - растерянно звал он девушку, держа орщего сына на вытянутых руках, словно хрустальную вазу, готовую разбиться.
- Он орёт! Я его качаю, а он всё равно орёт! Че с ним делать-то?!

- Да дай сюда, - устало, но с теплотой отвечала Надежда, забрасывая на плечо полотенце.
- У него живот болит. Ты его ещё и трясешь. Я сама

Валера отдавал ребенка и отходил к окну, кусая губы. Его ломало от собственного бессилия: на улице он мог решить любой вопрос с казанскими пацанами, а перед собственной крохой стоял, как неотесанный чурбан.

Из-за этого бессилия и серой заводской нищеты Турбо снова потянуло на улицу...

После тяжелой смены в литейке, где зарплату выдавали не деньгами, а банками тушёнки и коробками гвоздей, Валера всё чаще задерживался во дворах. Он сбегал на «сборы» к универсамовским пацанам. Там, среди прокуренных подъездов, скрипа снега на коробке и знакомого пацанского сленга, он снова становился авторитетным Турбо, с которым делили общак, или наворованные деньги, а не нищим разнорабочим.

Однажды он вернулся домой поздно вечером, когда за окном уже вовсю мела декабря метель. В комнате пахло кислым молоком и сыростью. Надя сидела на краю дивана, укачивая заходящегося в плаче Лёву, а на столе остывал пустой чай.

Валера тихо переступил порог, неся с собой запах уличного мороза и махорки.
- Надь... Че он орёт то опять? - пробормотал кудрявый парень, снимая пальто.

Соколова медленно подняла на него тёмные, воспаленные от усталости и бессонницы глаза.
- Ты где был, Валера?

- На коробке... С пацанами перетёр пару вопросов.

- На коробке? - Надя встала, прижимая сына к груди. В её голосе прорезались строгие, чеканные интонации следователя.
- Туркин, у нас смесь закончилась, ребенок голодный, пелёнки сушить негде, а ты на сборах ушами хлопаешь?! Не дури! Хватит бегать по дворам! У тебя семья! Если ты думаешь, что жизнь - это только сборами рулить, так проснись, что вокруг творится глянь!

Валера замер. Зелёные глаза кудрявого парня вспыхнули досадой, он сделал шаг к ней:
- Соколова, ты меня не учи! Я на заводе лом махаю за эти долбаные банки тушёнки! Я мужик, я пацанам должен показаться, иначе сожрут на улице!

- А нас кто защитит, если тебя снова в колонию упекут?! - отрезала черноволосая девушка.
- Ты придешь, с сыном пять минут погукаешь, а как он заплачет - сразу мне его сбрасываешь и на улицу уходишь! Мне не авторитет уличный нужен, Валера!

Туркин хотел огрызнуться, но взглянул на измученное, бледное лицо Нади, на её растрескавшиеся от холодной воды пальцы, на плачущего сына... И весь его пацанский гонор мгновенно сдулся.

Парень тяжело выдохнул, подошёл к Соколовой вплотную и осторожно, бережно обнял её вместе с орщим Лёвой.

- Все, закрыли базар, Соколова - тихо, с глубокой нежностью прошептал Валера, уткнувшись лбом в её плечо.
- Не знаю я, как правильно... С пацанами всё просто, а тут... тут нет

- Научишься, - уже мягче прошептала Надя, прижимаясь к его груди.
- С пацанами своими меньше ходи, тогда и научишься...

Единственной досадой оставались соседи по подъезду.

В старой хрущёвке новости разносились мгновенно. Пожилые кумушки у подъезда и бабы на общей кухне постоянно шипели за спиной Нади.
- Ишь, милиционерша бывшая, а живет с сидельцем...

- Нагуляли пацана, а штампа в паспорте нет. Сожители...под разными фамилиями...

Валера слышал это пару раз. Его уличная гордость закипала, он рвался выскочить в коридор и «объяснить» бабкам по-пацански, но Надя каждый раз удерживала его за рукав: «Не надо, Валера. Не позорься».

Только все таки слухи сыграли своё. Декабрьским тёплым вечером, когда маленький Лёва наконец тихо заснул в своей деревянной люльке, Валера и Надя сидели на промятом диване.

В комнате горел только тусклый торшер с жёлтым абажуром, отбрасывая мягкие тени на облупленные обои. За окном тихо падал снег, глуша шум редких машин. На столе стояли две кружки с горячим липовым чаем.
Валера обнимал Соколову за плечи. Черноволосая девушка положила голову ему на грудь, слушая ровный, сильный стук его сердца.

- Наадь... - тихо проговорил Валера, гладя девушку по тёмным шелковистым волосам.

- М? - отозвалась Соколова.

Парень полез в карман поношенных треников и выудил оттуда маленькую коробочку. Он открыл её: на потертом бархате лежало простое, тонкое золотое колечко. Не новое. Но хотя бы какое-то

Надя приподняла голову, изумленно глядя на кольцо.
- Валера... Где ты его взял? Денег и так нет, ты мог и на словах это все сделать

- На заводе у мужика из цеха перекупил, - ответил Турбо, а в его зелёных глазах вспыхнула такая нерастраченная теплота и верность, что у девушки перехватило дыхание.
- Часть общаковских денег отдал, часть с заначки

Туркин взял Соколову за тонкую, мозолистую ладонь и серьёзно проговорил:
- Ты из-за меня всё бросила, Надь. Погоны, службу, спокойную жизнь. Через суды прошла, сына мне родила, с зоны дождалась... Я не хочу, чтобы всякие дуры в подъезде на тебя косо смотрели и «сожительницей» звали.

Он аккуратно надел простое колечко на ее палец.
- Выходи за меня, Соколова. Официально. Пойдём в ЗАГС, распишемся. Без ресторанного шика - сама знаешь, не до этого сейчас, но честно и по-людски. Чтобы Лёвка рос в нормальной семье

Надежда смотрела на золотой ободок на своем пальце, а потом подняла тёмные глаза на кудрявого парня. На её губах расцвела самая светлая, счастливая улыбка за все эти долгие, тяжелые месяцы.
- Я согласна, куда деваться то - прошептала бывший лейтенант, подавшись вперёд и крепко целуя его в губы.
- Я давно согласна

За окном казанская метель заметала серые улицы Приволжского района. Впереди их ждал жестокий девяностый год: пустые полки, физический труд, задержки зарплаты и тяжелая борьба за выживание. Они были двумя молодыми, нищими людьми в тонущей стране, но в этой холодной комнатушке, где в люльке тихо сопел маленький Лев Валерьевич, горел тёплый свет настоящей, выстраданной любви.

Эпилог.

Жизнь после освобождения не превратилась в сказку. Девяносто первый год навалился на страну и на Казань всей тяжестью рушащейся советской империи. Цены взлетали вверх быстрее, чем успевали менять ценники в гастрономах, зарплату на заводе Александру Петровичу и Валере не выплачивали месяцами, выдавая взамен промтоварами или всё той же тушёнкой, а на улицах города окончательно воцарился закон сильного.

Они жили очень бедно. Надежда выкраивала каждые пятьдесят копеек, чтобы купить сыну лишнюю пачку детского толокна или ситцевые пелёнки, а Туркин, возвращаясь с завода со сбитыми в кровь костяшками, всё равно не мог окончательно оторваться от «Универсама». Улица сидела у кудрявого парня под кожей, в самой крови. Валера продолжал таскаться на сборы, впрягался в пацанские разборки и переделылы сфер влияния у коммерческих ларьков. Бывший уличный авторитет просто не умел жить иначе в мире, где всё трещало по швам

При этом отцом Валера был объективно так себе. Запеленать ребёнка, угадать, отчего тот орёт в три часа ночи, или вымыть детскую посуду для него оставалось непостижимой наукой - Туркин нервничал, бросал всё при первой же неудаче и сурово отходил в сторону, уступая место Надежде. Но зато, когда Лёвка немного подрос, Туркин проявил иной талант. Он безумно любил сына и умел развлечь малого так, что у бабушек во дворе отнимался язык, а у Нади замирало сердце. Валера подбрасывал пацана под самый потолок, сажал его себе на загривок, позже брал с собой на коробку и учил дергать за руль старого пацанского мотоцикла - развлечения были искренними, дикими и абсолютно не безопасными.

(О том, какие лихие отцовские номера вытворял Турбо с маленьким Лёвой, будет подробно рассказано в отдельной второй бонусной главе)

Свадьбу они сыграли далеко не сразу. Ждать пришлось до самого лета девяносто первого года - когда маленькому Лёве исполнилось больше полугода, когда он уже крепко сидел на руках, а Валера смог скопить хоть какие-то деньги на скромные угощения для близких и пацанов.

Это была особая, казанская свадьба девяностых - простая, без пышных ресторанов, в столовой, арендованной по знакомству за дефицит, с пиджаком и спортивками на женихе, скромным белым платьем на Надежде, доставшимся от матери, и шумными поздравлениями уличных старшаков прямо во дворе хрущёвки.

(Подробно свадьба Соколовой и Туркина будет расписана в отдельной первой бонусной главе)

...А пока за окном их маленькой угловой комнатушки кружила казанская метель. За стенами хрущёвки рушилась великая держава, в магазинах не было хлеба, а впереди их ждала жестокая, кровавая и смутная эпоха девяностых.

Но глядя на то, как уставшая черноволосая девушка укачивает в сумерках их общего синеглазого Лёву, Туркин точно знал одно: он выстоит. В его жизни больше не было лагерной тоски, уличного тупика и липкого страха перед будущим. Потому что рядом с ним, вопреки всем законам суровой судьбы, всегда была его Надежда, его семья и его самая главная, нерушимая надежда на завтрашний день...