Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Июльский зной девяносто первого года не спадал даже к полуночи. Казань дышала раскаленным, потемневшим за день асфальтом, сухим тополиным пухом и сладковатой гарью от заводских труб Кировского района. Липы во дворе заводского общежития стояли неподвижно, их широкие листья были покрыты серым слоем угольной сажи, а в темноте над асфальтом звенели тяжелые, упитанные июльские жуки.
До свадьбы бывшего лейтенанта милиции Надежды Соколовой и бывшего уличного авторитета Валерия Туркина оставалось ровно три дня.

С рестораном у Кировского рынка ничего не вышло - там заломили такую цену в новых советских рублях, что Александр Петрович, отец Валеры, три дня ходил хмурый как туча и громко ругал в курилке весь советский общепит. В итоге вопрос решила кума Люся из штаба УВД
Через свои старые связи в исполкоме Люся вышла на заведующую столовой при общежитии комбината - плотную, суровую женщину в накрахмаленном колпаке и заношенном ситцевом халате, которую в районе звали просто Марковной.

Переговоры прошли прямо на заднем дворе столовой, у заваленных деревянными ящиками контейнеров.
- Две банки тушенки, - отрезала Марковна, вытирая багровые от горячей воды руки о фартук.
- Настоящей. Не вашей казанской жидкой размазни, а китайской, с красной печатью. «Великая стена» называется. Где достанешь - меня не волнует.

- Есть такая тушенка, - спокойно ответила Люся, доставая из сумки два тяжелых, плоских металлических цилиндра с розовыми этикетками, на которых чернели иероглифы и нарисованная свиная голова.
- Сам майор из тылового снабжения поделился.

Марковна подозрительно взвесила банки на ладони, постучала ногтем по жести и спрятала их в глубокий карман фартука.
- Ключ отдам. Зал в вашем распоряжении с девяти вечера до пяти утра. Чтобы к шести утра, когда поварихи придут вар варить, всё блестело. Стулья не ломать, скатерти не марать, на столы ногами не лазить. Если хоть одну бутылку под столом найду - лично найду жениха и оторву ему всё, чем он перед своей лейтенанткой хвастался. Поняла?

- Поняла, Марковна, - кивнула Люся.
- Парни у нас дисциплинированные

В девять вечера тяжелая двустворчатая дверь столовой с сухим скрипом отворилась.
Внутри столовой стоял густой, въевшийся в бетонные стены запах: смесь застарелого щелока, вываренной кислой капусты, пригоревшей манной каши и сырых тряпок. Вдоль стен высокими пирамидами стояли деревянные покрашенные суриком стулья. В центре темного зала тянулись длинные обеденные столы, покрытые сероватым, потрескавшимся от времени линолеумом.

Люся щелкнула тумблером на щитке у входа.

Одна люминесцентная лампа под потолком с треском густо зажужжала, мигнула подозрительным фиолетовым светом и погасла совсем. Вторая зажглась с надрывным гулом, отбрасывая на мертвенно-зеленые стены тусклые, мертвенные блики.
- Ну, чисто дворцовый зал, - хмыкнул Турбо.

Парень был в старых спортивных штанах с вытянутыми коленками и потертой синей олимпийке. Под мышкой кудрявый парень тащил рулон ватмана, трехлитровую банку с разведенным мучным клейстером, пачки цветной бумаги, ножницы и старый кассетный магнитофон «Весна-306».

- Не паясничай, Туркин, - строго сказала Люся, поправляя прическу.
- Надя дома с вашим Лёвой сидит, пока ты тут прохлаждаешься. Лёвушка сегодня буянит, так что Надя не приедет. Я пошла в подсобку пересчитывать посуду и проверять салатницы. Ты здесь за прораба. Чтобы к пяти утра всё блестело!

Едва Люся скрылась за шторкой подсобки, Валера взялся за организацию процесса. После отсидки и работы у токарного станка на деревообрабатывающем комбинате Туркин выработался в жесткого, мужиковатого парня, который не терпел хаоса.

- Так, уличная контора, завалили балаболки! - гаркнул Валера, упирая руки в бока.
- Время - девять пятнадцать. В пять утра Марковна придет. Если что-то не сделаем - лично каждому уши оборву и на сук подвешу

Дверь с грохотом распахнулась, и в зал ввалилась вся старая гвардия.
Зима шел первым - в своей неизменной куртке. застегнутой на все кнопки. Под мышкой Зима сдержанно нес еще рулон ватмана и фанерный ящик с гуашью всех цветов, малярными кистями и склянками с растворителем.

Следом, толкаясь и оря, ввалились Сутулый, Гвоздь, Отвертка, и крепкий, приземистый парень по прозвищу Самбо. Самбо получил свою кличку еще в секции при ДК им. Ленина - он ходил с переломанным хрящом уха, и обладал уникальной способностью разрушать любые предметы одной лишь силой своих лапищ, абсолютно этого не замечая.
Сутулый тащил на плече огромный мешок, доверху забитый надутыми воздушными шарами. Сутулый шел, смешно раздувая щеки, а из его рта торчал еще один фиолетовый шар, издававший пищащие звуки.

- Брось пищать, Сутулый, задолбал! - рявкнул Валера.
- Значит так, - скомандовал Турбо снова, окинув бригаду суровым взглядом.
- Самбо - ты расставляешь и сдвигаешь столы. Гвоздь и Отвертка - моете полы и окна. Сутулый - режешь бумажные гирлянды. А мы с Зимой и остальными рисуем плакаты. Вопросы есть?

- Есть, - поднял руку Самбо, почесывая лоб, - Валера, а столы куда двигать?

- К той стене, Самбо! Только аккуратно, это казенная мебель!

Самбо кивнул, подошел к тяжеленному шестиместному обеденному столу из старого прессованного ДСП, уперся своими лапищами в край столешницы и сделал один мощный, атлетический рывок.

Раздался сухой, трескучий хруст. Кирилл с дуру оторвал обе передние ножки стола вместе с мясом и кусками ДСП. Тяжеленная столешница наклонилась и с грохотом рухнула прямо на ногу Сутулому, который в этот момент сидел на корточках и разворачивал рулон цветной бумаги.
- Ой, блять! - взвыл Сутулый, подпрыгивая на одной ноге и хватаясь за стопу, - Мои пальцы! Самбо, ты че, сука, слепой?! Ты мне кости в фарш скрошил!

- Тихо ты, паникер, - басом отмахнулся Самбо, с искренним удивлением разглядывая вырванную ножку с торчащими ржавыми шурупами.
- Стол просто бракованный. Советский брак, сплошная халтура из опилок. Я ж слегка потянул
- Ты мне за этот брак моральный ущерб ответишь! - орал Илья, корчась от боли, - У меня теперь ногти синие будут!

- Самбо, ёб твою мать! - взревел Валера, подбегая и хватаясь за голову.
- Ты нахуя стол распилил?! Тебе сказано было - ДВИГАТЬ, а не ломать!

- Конструкция хлипкая, - упрямо буркнул Самбо, - тут гвозди-сороковка нужны. Сейчас починим.

Самбо развернулся, чтобы найти молоток, задел плечом деревянную швабру, стоящую у стены. Швабра полетела в угол, врезалась в плафон у запасного выхода, и стеклянный шар с оглушительным звоном разлетелся на тысячи мелких осколков по вычищенному линолеуму.
В зале на секунду повисла звенящая тишина.
- Всё, - тихо сказал Гвоздь, - нам пиздец

- Самбо, - шёпотом, но с такой угрозой, от которой увяли бы уличные малолетки, произнес Турбо, - отошел от мебели на пять метров. Руки спрятал в карманы и не дыши. Понял?

- Понял, - вздохнул Самбо и виновато сел на подоконник.

Пока Зима, Гвоздь и Самбо с помощью проволоки, двух согнутых гвоздей и черенка от разбитой швабры судорожно ремонтировали выломанную ножку стола, Сутулый и Отвертка взялись за гирлянды.
Никаких электрических гирлянд не было - делали классические советские бумажные цепи. Сутулый нарезал из цветной бумаги и газет «Вечерняя Казань» сотни полосок, а Отвёртка мазал их клейстером из трехлитровой банки и скреплял в кольца.

- Слышь, Отвертка, ты клейстера не жалей, гуще мажь, - наставлял Сутулый, нарезая бумагу.

- Да я и так густо мажу, он у меня уже на пальцах сохнет! - огрызался тот.

Аркадий (Отвертка) случайно задел локтем трехлитровую банку с теплым мучным клейстером. Банка соскользнула со стола и с хлюпаньем грохнулась на пол, разлив по линолеуму ровно три литра густого, липкого, бело-серого киселя.
В этот самый момент Гвоздь нес через зал открытую литровую банку с синей масляной эмалью, которую принесли для покраски плакатных рамок.

- Осторожно, там клейстер! - гаркнул Валера.

Было поздно. Гвоздь ступил прямо в липкую лужу клейстера, ноги его поехали вперед, как на казенных коньках, он взмахнул руками - и литровая банка синей эмали полетела по дуге прямо в Сутулого, который сидел на низком стульчике и скручивал гирлянду

Банка врезалась Сутулому прямо в живот. Синяя, въедливая, вонючая эмаль окатила его светлые праздничные брюки от пояса до самых кед.

Более того, от удара Сутулый потерял равновесие, закрутился в пятиметровой мокрой бумажной гирлянде, поскользнулся на клейстере и со всего размаха сел задом в цинковое ведро с грязной водой для помывки окон.

В столовой наступила гробовая тишина, пробиваемая только писком намокшей бумажной гирлянды.
Илья сидел в ведерке, обмотанный газетами с клейстером, с ног до головы синий, и хлопал глазами.
- Сутулый... - прошептал Гвоздь из угла, -Ты как?

- Я... синий... блять... - тихо, с дрожью в голосе произнес Сутулый, - Завтра свадьба у пацана... А я синий, блять, как синяя птица счастья

Турбо первым не выдержал. Кудрявый парень закрыл лицо руками, оперся о стол и зашелся таким диким, раскатистым хохотом, что у него слезы брызнули из глаз. За ним начал хохотать Отвертка, за ним - Гвоздь, и Зима отвернулся к окну, закрыв рот рукавом олимпийки, потому что плечи его судорожно вздрагивали от смеха.

- Че ржете, суки?! - завыл Сутулый, пытаясь вылезти из ведра, - Мне штаны растворителем оттирать?! Я ж от паров бензина вспыхну, как факел на Олимпиаде!

Оттирать Сутулого и пол от синей эмали пришлось еще час. Пол мыли бензином из канистры, отчего в столовой воняло так, будто здесь заправляли совхозный трактор. Сутулому выдали старые рабочие штаны Самбо, которые висели на нем, как два парусных чехла.
К двум часам ночи, когда полы отмыли от эмали и клейстера, а сломанный стул и стол стояли на своих местах, пришла пора главных плакатов.

Заняться плакатами решили всей конторой. Раскатали на сдвинутых столах три больших листа ватмана.

- Так, - скомандовал Валера, отирая испачканные бензином руки.
- Нам нужно три плаката. Первым пишем «Горько!», вторым - «С днем свадьбы», третьим -наши имена. Пишем четко, красиво, без уличной отсебятины

Вахит взял самую широкую кисть, обмакнул ее в красную гуашь и начал выводить на первом ватмане главную надпись.

Валера встал над Зимой, засунув руки в карманы спортивных штанов, и начал строго контролировать процесс.
Зима уселся на стул, обмакнул кисть в зеленую краску и вывел аккуратные, тонкие завитушки по углам бумаги, после чего нарисовал в центре две зеленые ветки, похожие на папоротник.

Турбо простоял над ним ровно полминуты, разглядывая художества со злым прищуром.
- Хуйня полная, - громко и отчетливо произнес Валера.

Зима медленно опустил кисть на край банки. Его зеленые глаза сузились, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.
- Че ты сказал? - глухо переспросил Зима.

- Я сказал: хуйня полная, - повторил Валера, не меняя тона.
- Ты че тут ботанический сад развел?! У меня свадьба, а ты мне камыш с папоротником вырисовываешь! Свали, я сам напишу

Турбо бесцеремонно подвинул Зиму плечом, забрал у него кисть, обмакнул ее в темно-коричневую и серую эмаль и начал от руки выводить на ватмане огромные, прямые, суровые буквы.

Зима поднялся, встал за спиной Туркина и сложил руки на груди.
- У тебя грустные цвета, - отрезал Вахит через пару минут, глядя на мрачную коричнево-серую надпись.
- Это плакат на свадьбу или вывеска на ритуальные услуги? Ты еще венки по бокам нарисуй

- Нормальные цвета! - рявкнул Турбо, не отрываясь от работы.

- Цвета грязи, - добавил Зима, - дай сюда

- Не трогай! - Валера оттолкнул его руку, - я старший!

- Дай, говорю, исправлю!

Зима выхватил из ящика другую кисть, обмакнул ее в яркую красную гуашь и наклонился над ватманом.
- Смотри, как надо писать, - буркнул Вахит.

Зима писал размашисто, уверенно, по-пацански. И вывел на пол-ватмана: «СЧАСТЬЯ! НАДЯ И ТУР...»

Валера, стоявший рядом, вгляделся в буквы - и чуть не подавился.
- Ты че, блядь, совсем сдурел?! - заорал Турбо, - Ты че пишешь?!

Зима замер с поднятой кистью, моргая:
- Че я пишу?

- Ты че написал?! «НАДЯ И ТУРБО»?! Ты вовсю «Турбо» дописывать начал?!

- Ну... - Зима глянул на ватман и сам скривился, сообразив, что сработал автопилот, - Ну опечатался. Забыл. На районе тебя все Турбо зовут, я на автомате вывел

- Какой, нахуй, Турбо?! - Валера схватил Зиму за воротник куртки с силой встряхнул.
- Надя за ВАЛЕРУ замуж выходит! За Валерия Александровича Туркина! У меня перед моей девчонкой имя есть! Ты мне на плакате кликуху лепишь?!

Зима отпихнул его руку:
- Сам руки убрал! Я случайно написал! Че ты орать начал?! На казенном бланке исправлю!

- Стираешь, блядь! - прорычал Валера, - Переписываем заново!

- Сам стирай, кудрявый! С тобой по-человечески хотят, а ты тут стропила из себя гнешь!

- Ах ты...

Валера рванулся вперед и со всей дури толкнул Зиму в грудь. Вахит отлетел назад, сшиб спиной деревянный стул. Стул с треском рухнул, а одна из ножек отскочила от линолеума с сухим щелчком. Зима мгновенно восстановил равновесие, сгруппировался и рванулся на Турбо.
Парни сцепились намертво посреди зала.

Валера схватил Зиму за отворот куртки, Вахит проведения жесткий захват и пнул Туркина по голени. Они повалились прямо на центральный стол. Стол прогнулся, заскрипел всеми сухими суставами и с грохотом поехал по скользкому линолеуму.
Банка с синей эмалью опрокинулась.

- Пацаны, хорош! Вы че, совсем?! - выдал Сутулый.

Гвоздь и Отвертка бросились к столу. Они вдвоем вцепились в Валеру, а Сутулый повис на плечах у Зимы.

- Он мне плакат испортил! - тяжело дыша, рычал Валера. У него на щеке чернела синяя полоса краски, а воротник рубашки был порван.

- Ты сам его испортил своими коричневыми соплями! - отпыхивался Зима, вытирая синий подбородок...

За второй плакат «С днем свадьбы» - взялся Сутулый. Он вывел буквы зеленым цветом, но из-за ушибленной ноги и нервов допустил дикую ошибку. На ватмане красовалось: «С ДНЕМ СВАДБЫ».
- Сутулый, дебил! - ахнул Гвоздь, тыча пальцем в бумагу, - Ты мягкий знак пропустил! «Свадбы»! Это че за язык такой?!

- Где пропустил?! - перепугался Сутулый, - бля...

Сутулый впихнул крохотный мягкий знак сверху между «Д» и «Б», отчего слово стало похожим на кардиограмму больного человека.
За третий плакат - «Горько!» - взялся Отвертка. Он решил сделать букву «Г» величественной и нарисовал ее размером с ведро, а остальные буквы «орько!» вышли крохотными и сморщенными, будто им не хватило места.

Валера посмотрел на это художественное творчество - один ватман перечеркнут из-за «Турбо», на втором впихнут мягкий знак, на третьем буква-гигант - и бессильно опустился на стул.

- Вы пиздец художники... - тихо сказал Турбо.

- Турбо, не ссы! - впрягся Самбо, - Сейчас все исправим! Давайте сделаем буквы разноцветными! Перекроем косяки! Каждую букву своим цветом обведем!

И контора взялась за дело коллективно.
Они не стали выбрасывать ватманы. Все шесть человек обступили столы и начали обводить, перекрашивать и дорисовывать буквы. Букву «Г» сделали желто-синей, «О» - ярко-красной с зелеными точками, «Р» - фиолетовой. Ошибку Сутулого замазали синей краской и сверху вывели красивый красный мягкий знак. А на плакате «Надя и Валера» словечко «Турбо» аккуратно закрасили, нарисовав поверх него большой яркий домик с желтым окном и красным огоньком внутри.
Буквы вышли разноцветными, слегка кривыми, но невероятно сочными, живыми и сделанными с такой искренней пацанской душой, какой не было ни на одном фабричном плакате

В четыре часа утра в дверях подсобки появилась Люся, а за ее спиной - сама заведующая Марковна, пришедшая раньше времени проверить объект.
Марковна окинула зал внимательным взглядом сурового ревизора.
Столы стояли ровно как на параде, только потому что Самбо подпер выломанную ножку деревянным клином. Полы блестяще отмыты, хотя в зале слегка пахло бензином и растворителем. На окнах подтянуты занавески, под потолком ровно висели бумажные гирлянды. А на дальней стене гордо красовались три плаката с разноцветными, яркими, объёмными буквами: «ГОРЬКО!», «С ДНЕМ СВАДЬБЫ!» и «НАДЯ И ВАЛЕРА» с нарисованным домиком.
Марковна подошла к плакатам, потрогала пальцем подсохшую гуашь, посмотрела на Сутулого в огромных рабочих штанах Самбо, на испачканного синей краской Зиму и на Турбо с синяком.

- М-да... - протянула заведующая, - Художники, конечно, из вас суровые. Но сделали на совесть. Чисто
Марковна залезала в карман халата, достала две банки китайской тушенки «Великая стена» и положила их на край стола:
- Заберите обратно вашу тушенку. За такую работу и две банки жалко отбирать. Видно, что ради девчонки старались, а не ради галочки.

Люся улыбнулась, а Валера коротко кивнул:
- Спасибо, Марковна

Пацаны валились с ног. Сутулый заснул прямо на сдвинутых стульях. Отвертка и Косой дремали у окна. Самбо сидел на подоконнике, спокойно доедая сушку. Зима подошел к Валере, встал рядом у распахнутого окна, выходящего во двор.

- Замучал, Турбо бля, - тихо сказал Зима, выдыхая сизый дым «Примы»

- Коллективная работа, не ной - ответил Валера, крутя на пальце серебряное кольцо, - Надя будет довольна

- Главное - Лёве потом не рассказывай, как Сутулый в ведро с эмалью сел, - хмыкнул Зима.

- Расскажу, - улыбнулся Турбо.
- Обязательно расскажу. Чтобы знал, какие у отца кореша

За окнами столовой выплывал розовый июльский рассвет девяносто первого года. Первые лучи солнца падали на белые скатерти, на бумажные гирлянды и на разноцветные буквы плакатов.

Душный июльский вечер предсвадебных хлопот накрыл и старую квартиру на Декабристов выматывающей, горячей суетой. В комнате стоял густой запах нагретого утюга, влажного ситца, мятного порошка и детской посыпки.

Надежда крутилась у трельяжа. Белое перешитое платье из тонкого маминого ситца висело на плечиках у шкафа, фата покоилась на подушке, а на полу вокруг стояли эмалированные тазики, свёртки с сушками, банки с домашними огурцами и рулоны байковых пелёнок. Девятимесячный Лёва, разгорячённый июльской духотой, ползал по линолеуму в одной распашонке, упрямо кряхтел и пытался дотянуться до шнура от утюга, из-за чего Надя раз за разом оттаскивала его на матрас, сбивая дыхание и утирая пот со лба.

В двери тихо зазвонил колокольчик - два коротких, осторожных щелчка.
Надя вытерла руки о кухонное полотенце и пошла открывать. На пороге стояла Наташа Рудакова.

Девушка выглядела тонкой, слегка осунувшейся, с собранными в небрежный пучок светлыми кудрявыми волосами. На ней был лёгкий ситцевый сарафан в мелкий голубой цветок и поношенные босоножки. В руках Наташа сжимала тяжёлую холщовую сумку, откуда выпирала двухлитровая банка со сгущёнкой и трёхлитровая банка свежевыжатого смородинового сока.

- Привет, Надь, - тихо сказала Наташа, слегка виновато улыбнувшись, - Я не поздно? Обещала же прийти помочь. Вот, сок у мамы в деревне забрала, да сгущёнку в медсанчасти удалось раздобыть через девочек. Для свадьбы пригодится

Соколова от неожиданности и подступившей благодарности мгновенно обняла Наташу прямо в коридоре:
- Наташка... Господи, какое поздно! Я тут одна с ума схожу. Мама к соседям за кастрюлями ушла, Валера с пацанами в столовую сбежал плакаты малевать, а у меня ещё конь не валялся! Заходи, проходи скорее!

Из комнаты, услышав чужой голос, на четвереньках резво выкатился Лёва.

Ребенок замер на пороге коридора, упёрся пухлыми ладошками в паркет и насупил лоб. Его синие, глубокие глаза с недетским упрямством уставились на незнакомую гостью. Из-под ситцевого чепчика выбивались густые чёрные кудряшки.

Наташа замерла, опустив сумку на пол. На её лице проступила трепетная, нежная улыбка. Наташа медленно присела на корточки, вытянув к малышу тонкие, пахнущие аптекой и лекарственным мылом пальцы.
- Ой... Кто это тут у нас? - тихо, почти шёпотом проговорила медсестра.
- Это что за пацан такой строгий?

Лёва не заплакал и не испугался. Маленький Туркин пополз прямо к Наташе, уцепился пальчиками за её ситцевый сарафан и упрямо поднялся на ножки.
Наташа тихо засмеялась. Она осторожно подхватила Лёвку на руки, прижала его к себе, зарывшись носом в его пахнущие детским мылом кудряшки.
- Валерка... Чистый Валерка, - тихо выдохнула Наташа, укачивая малыша, который с удовольствием начал слюнявить её воротник. - И взгляд упрямый... Уличный порог сразу виден

- Упрямый, не то слово, - улыбнулась бывший лейтенант. - Вся в папу культура. Ты с ним осторожнее, он сейчас сушку измазанную тебе в волосы втиснет

- Пусть, не страшно, - тихо ответила Наташа, осторожно гладя Лёву по спине.

Ближе к одиннадцати вечера Лёву кое-как уложили спать в прохладной комнате. Надя зашторила окно плотной тканью, чтобы не мешал свет фонарей и жужжание июльских жуков, и девушки ушли на маленькую, раскалённую за день кухню.
Наступила глухая казанская ночь. За окном спал район, липы во дворе стояли неподвижно, а в узкой форточке густел тяжёлый, сладковатый воздух приволжского лета.
- Так, Надя, - сказала Наташа, завязывая на талии старый Надин фартук в горошек. - Что печь будем? На столы нужно много всего.

- Блины, Наташ. Мама сказала, на свадьбу нужно три огромные стопки блинов напечь. С начинкой из лесных ягод, со сгущёнкой и с творогом.

Девушки взялись за дело. На старой двухконфорочной газовой плите зашипели две тяжёлые, чёрные чугунные сковороды. Надя замешивала густое, пышное тесто в эмалированном тазу - на сыворотке, с яйцами и щепоткой ванилина, который удалось выменять у соседки.
Наташа встала у плиты. Сноровистыми, привычными движениями медсестры она смазывала чугун половиной картофелины, насаженной на вилку и обмакнутой в подсолнечное масло, наливала тесто поварёшкой и ловко переворачивала подзолотевшие, кружевные блинчики тонким ножом.
В кухне воцарился уютный, домашний шум: шипение масла, стук поварёшки о край таза, поскрёбывание ножа и густой, невероятно аппетитный запах горячего теста, сливочного масла и ванили.

Они работали молча ещё полчаса. Гора румяных, ноздреватых блинов росла на глазах. Пот струился по шее, ситцевые халаты липли к спинам, но ни Надя, ни Наташа не жаловались.
Около полуночи Надя поставила на плиту пузатый чайник и достала две простые гранёные кружки с заваркой.

- Передохнём пять минут, Наташ. А то угар от газа пошёл

Девушки сели у распахнутого окна. За створкой, в тёмной листве липы, тихо поскрипывали сверчки. Надя налила крепкого, тёмного чая, отпила глоток и внимательно посмотрела на Наташу. Свет тусклой кухонной лампочки падал на бледное лицо медсестры, высвечивая залегающие под глазами тёмные тени.
- Наташ... - тихо, бережно начала Надежда, - Ты как сама? Как ты живешь всё это время?

Наташа замерла с кружкой у губ. Её светлые глаза на мгновение оттаяли, а потом в них снова проступила та самая, неизбывная, тихая боль, которую невозможно смыть временем.
- Живу, - тихо ответила Наташа, выдыхая пар над чаем, - В медсанчасти с утра до ночи. На полторы ставки взялась, чтобы дома в четырёх стенах не сидеть. Маме помогаю. Поступать во врачебный думаю пробовать осенью...

Наташа сделала глоток, опустила взгляд на свои тонкие пальцы и тихо прошептала:
- Про Вову спросить хочешь?

- Если тебе тяжело, не говори

Наташа горько, светло улыбнулась.
Её губы чуть задрожали, но она сдержала слёзы.
- Каждый день тяжело. Бывает, иду по улице, вижу со спины парня в спортивке - и всё внутри обрывается. Кажется: вот он, Вовка... Сейчас повернётся, улыбнётся своей этой дерзкой улыбкой, скажет: «Наташка, в кино пошли»... А повернётся - чужой человек. Чужие глаза.

Наташа перевела взгляд на темноту за окном, словно всматриваясь в прошлый год.
- Мы же с ним тогда, на перроне... я ведь верила, Надь. Верила, что мы уедем. В Гагры, куда угодно, подальше от этих коробок, от этой крови, от забивонов. Я всё думала: ну почему они такие? Почему они все - Вовка, Зима, Туркин твой - почему они так крепко в эту улицу зубами вцепились? А потом поняла... Они же там выросли. У них другого мира не было. Они умеют быть верными до конца, но эта верность их и жрёт изнутри.

Наташа повернулась к Надежде:
- Вову не спасли, Надь. Не успели. Его эта улица затянула и не отпустила. Он до последнего выстрела пацаном остался... А вот тебе с Валеркой бог шанс дал. Турбо выжил. С зоны вернулся. Лёвка у вас родился. Не давай ему снова в ту тьму уйти. Строгая будь, ругай его, к дому привязывай, сыном перед носом крути, но не отпускай обратно на улицу полностью. Пацаны они все храбрые, а внутри - дикие, глупые мальчишки, которым просто нужна женщина, которая их от смерти за руку удержит.

Надежда смахнула подступившую слезу и крепко обняла Наташу за плечи.
- Спасибо
- Вы должны быть счастливыми. За нас с Вовкой... и за всех, кто не успел

Они допекали блины уже под утро, когда над засыпающей Казанью выплывал нежный, розово-золотой рассвет девяносто первого года.
На столе гордо возвышались три огромные, пахнущие сливочным маслом и ванилью стопки горячих блинчиков, накрытые чистыми льняными салфетками. В комнате тихо потягивался проснувшийся Лёва, требовательно гукая из своей люльки.
Наташа вытерла руки, сняла фартук и подошла к зеркалу, поправляя причёску.
- Ну всё, невеста, - тепло сказала она, глядя на розоватый рассвет за окном. - Иди умывайся и наряжайся. Скоро твой Турбо с пацанами приедет.

Надежда посмотрела на подругу, на три золотистые стопки блинчиков, на светлеющее небо за окном и ощутила глубокую, светлую уверенность. Начинался новый день - день её свадьбы. И несмотря на всё прошлое, впереди их ждала настоящая жизнь.

Утро девяносто первого года выдалось знойным, тихим и звонким от крика воробьев на балконах. Пришли родители Нади
В коммуналке стоял дым коромыслом. В прохладной комнате Соколовых завершались последние приготовления.

Надежда стояла перед старым овальным трельяжем. На ней было перешитое ситцевое платье матери - белоснежное, с изящным кружевном воротничком и зауженной талией. На черных волосах, уложенных в аккуратную прическу, крепилась легкая импортная фата, которую Люся выбила по блатным талонам в универмаге.
Девушка выглядела настолько тонкой, красивой и синеглазой, что Нина Петровна, Надина мать, то и дело вытирала слезы носовым платком:
- Наденька... Господи...Какая же ты красавица

- Мама, не реви, а то у меня тушь потечет, - улыбалась Надежда, поправляя фату.

Но главным героем утреннего хаоса был Лев Валерьевич.

Ребенок категориески отказывался наряжаться в праздничное. Для него приготовили специальный свадебный наряд: выглаженную белую рубашечку с маленьким черным бантиком и синие вельветовые штанишки на подтяжках. Однако Лёва имел свое мнение о моде. Стоило Нине Петровне натянуть на него первую штанину, как малый издал победный визг, крутанулся через голову, сполз с дивана и на четвереньках рванул под кровать, утащив за собой бантик.

- Лёва! Вылезай сейчас же! - звала Надежда, наклоняясь к паркету.
- Папа сейчас приедет!

Из-под кровати доносилось только радостное сопение и стук пуговицы о паркет. Доставать его пришлось бабушке.
Когда карапуза всё-таки упаковали в вельветовые штаны и белую рубаху, Лёвка в отместку измазал кружевной рукав материнской фаты слюнями, в которых плавали крошки от выпрошенной у деда сушки.

В десять утра под окнами дома забибикали машины.
Валера приехал на двух украшенных лентами «Жигулях» шестой модели, которые выпросили у заводских мужиков. На капоте первой машины красовались перекрещенные пластмассовые кольца и надутый синий шар.

Турбо был в коричневом пиджаке, белой рубашке, и чёрных спортивках. Кудрявый выглядел настолько статным, плечистым и суровым мужиком, что соседки у подъезда ахнули. А за ним толпой валила вся пацанская орава - причёсанные, в чистых олимпийках, поглаженных широких брюках, при галстуках и свежевымытых кедах
Зима шел впереди, держа в руках деревянный поднос с накрытым салфеткой караваем, который мама Турбо выпекала всю ночь. За ним Сутулый - всё ещё слегка отдававший растворителем, но умытый и торжественный, - нес магнитофон «Весна-306», из динамиков которого на весь двор гремел «Ласковый май»
- Подъезд, расступись! Жених идёт за лейтенантом! - орал Сутулый

Наташа в это время стояла перед Надей, осторожно поправляя края невесомой импортной фаты и закалывая невидимками выбившиеся тёмные локоны. Через плечо медсестры уже была перекинута алая шелковая лента с золотой надписью «Свидетельница».
- Не нервничай, Наденька, - тихо шептала Наташа, разглаживая кружевной воротник платья.
- Всё идеально. Ты самая красивая.

В этот момент в прихожую взмыленный ввалился Зима. На Вахите поверх отглаженной олимпийки и темного пиджака красовалась точно такая же алая лента «Свидетель». В руках он дергал мятую пачку «Астры» и выглядел так, будто только что отбивал жениха у взвода ОМОНа.
- Соколова, короче, твои бабки с третьего этажа за выкуп три пачки талонов на макароны вымогают! - рявкнул Зима, но тут же осёкся, увидав Надю. Посмотрел на Наташу, замершую рядом с невестой, и неловко откашлялся. - ...Здрасте

- Здрасте - тихо кивнула Наташа, тепло улыбнувшись свидетельскому напарнику.

- Короче, Турбо там у подъезда бьёт копытом. Пора выводить, свидетели готовность номер один! - уже мягче добавил Зима, поправляя красную ленту на груди.

Выкуп на лестничных пролётах устроила кума Люся вместе с соседками по дому. Пацанов заставляли отгадывать загадки, платить талонами на макароны, разгадывать следы на вырезанных из газет бумажках и петь уличные песни на третьем этаже.

Зима отдувался за всех, отсыпая из карманов трёхрублёвые купюры из пацанского общака и пачки сигарет, а Самбо, стоя на площадке, случайно выломал деревянный поручень перил, когда пытался опереться.
- Самбо, блять! - прорычал Турбо через плечо, - Ты и тут решил ремонт устроить?!

- Я случайно, дерево гнилое! - виновато гудел тот, пихая обломок под лестницу.

Наконец, пройдя все этапы выкупа, Валера шагнул через порог квартиры Соколовых.
В прохладной комнате стояла тишина. Занавески отдувал лёгкий июльский ветерок.
Надежда повернулась к двери.
Валера замер на пороге. Его зелёные глаза широко раскрылись, а широкие плечи в коричневом пиджаке едва заметно вздрагивали. Черноволосая девушка в белоснежном ситцевом платье с кружевом и лёгкой фатой выглядела настолько нереальной, чистой и родной, что кудрявый парень забыл все уличные дерзости.

- Соколова... - выдохнул Турбо, сделав шаг вперёд, - Ты чё... совсем какая-то...

- Какая «какая», Туркин? - тихо улыбнулась Надя, ощущая, как горят щеки

- Красивая, пиздец, - абсолютно искренне и по-мужски отрезал Валера, подступая к ней и бережно беря её тонкие пальцы в свои мозолистые ладони, - Я аж обомлел.
- Не ругайся хоть в день свадьбы, - шепнула она, но прижалась лбом к его плечу.

В этот момент из-под покрывала дивана вылез маленькая вельветовая фигурка. Маленький Лёва, одетый в свои синие штанишки с подтяжками, на четвереньках дотопал до подвёрнутых брюк отца, вцепился в ткань мокрыми пальчиками и победоносно встал на ножки.

- И ты тут, мужик, - засмеялся Турбо, нагибаясь и подхватывая сына одной рукой на уровень груди. - Ну чё, Лев Валерьевич, поехали маму расписывать?

Малыш немедленно вцепился пальцами в кудрявую шевелюру Туркина и с удовольствием потянул её на себя...

Здание ЗАГСа пахло ковровыми дорожками, лаком и духами.
Процессия поднялась на второй этаж. Впереди шли молодые, за ними - родители, а замыкал шествие Александр Петрович, отец Валеры, державший на руках десятимесячного Лёву.

Торжественный зал заседаний с маршем Мендельсона из старого магнитофона производил солидное впечатление. Строгая женщина-регистратор с высокой химической завивкой и фиолетовой лентой через плечо встала за дубовую трибуну.
- Дорогие молодожены! Дорогие гости! - начался торжественный советский ритуал.
- Сегодня, 20 июля 1991 года, в этом зале сочетаются браком гражданин Туркин Валерий Александрович и гражданка Соколова Надежда Евгеньевна...

Валера и Надя стояли на красном ковре рука об руку. Парень заметно волновался - его широкая ладонь крепко сжимала пальцы Нади, а на лбу выступили мелкие капельки пота.
В прохладном зале регистраций Наташа и Зима стояли по обе стороны от молодых.

И в этот самый ответственный момент, когда регистратор дошла до слов о «создании новой советской ячейки общества», в тишине зала раздалось громкое, отчетливое "Пфффф".
Это Лев Валерьевич, сидевший на руках у деда Александра Петровича прямо в первом ряду, решил внести свой вклад в церемонию. Тот сжался, надул пухлые щеки и пустил огромный, блестящий пузырь, который с тихим хлопком лопнул прямо на парадный лацкан дедовского пиджака.

Самбо в заднем ряду не удержался и сдавленно хрюкнул от смеха. Зима строгим взглядом осадил Самбо, но сам едва заметно улыбнулся
Женщина-регистратор на секунду сбилась с пафосного тона, глянула на карапуза в вельветовых штанишках, улыбнулась и продолжить:
- ...Прошу есть брачующихся, расписаться в книге актов гражданского состояния

Надя и Валера подбежали к столу. Рука бывшего лейтенанта вывела ровную подпись, а Валера росписался размашисто, с нажимом.
Когда они обменивались простыми серебряными кольцами, Турбо надел кольцо на палец Нади, прижал её к себе и поцеловал - долго, крепко, под оглушительные аплодисменты родственников и уличных пацанов.
- Объявляю вас мужем и женой! - выкрикнула регистратор
Когда заведующая ЗАГСом произносила торжественную речь, Наташа бережно держала в руках скромный букетик белых полевых ромашек, перевязанный синей ленточкой. Рядом с ней стоял Вахит.
Именно Зима с искренним трепетом подал Валере бархатную коробочку с кольцами, а когда регистратор объявила их мужем и женой, первым рявкнул на весь зал: «Пацаны, ура!», задавая тон уличным аплодисментам.

В четыре часа дня, после прогулки по Казани, гулянка переместилась в ту самую столовую у Кировского рынка, которую пацаны готовили всю предыдущую ночь.

Зал преобразился.

Белоснежные скатерти звеняще блестели, под потолком покачивались бумажные гирлянды, а на дальней стене ярко горели три плаката с разноцветными буквами: «ГОРЬКО!», «С ДНЕМ СВАДЬБЫ!» и «НАДЯ И ВАЛЕРА» с нарисованным домиком.
Столы ломлились от еды, которую собирали все родственники по-немногу: пироги с капустой и мясом, салат «Оливье» в хрустальных ладьях, запеченная свинина, селедка с луком, вареная картошка с укропом и батареи бутылок «Пшеничной» и «Жигулевского».

Торжество вела Люся.

- Горько! - закричал первым Александр Петрович, поднимая стопку.
- Горько молодым!
- Горько-о-о-о! - подхватил весь зал, включая пацанов. Были там только старшие. Те же, кто украшал зал. Скорлупу на такие мероприятия нечего звать. А другие старшие у Туркина доверия не вызывали так, как хотели.

Валера поднимался, обнимал Надю и целовал под громкий счет: «Раз! Два! Три! Девять! Десять!».

Начались конкурсы. Люся заставила Валеру на скорость перепеленать куклу кухонным полотенцем. Турбо, привыкший крутить гайки на токарном станке, связал куклу так, будто отправлял ее посылкой на Колыму.
А Надежде достался конкурс - угадать мужа по рукам, с закрытыми глазами. Бывший лейтенант милиции Соколова прощупала четыре подставленные руки и безошибочно указала на широкую, сбитую ладонь Турбо с белесыми рубцами.
- Этот, - твёрдо сказала Надя.
- Все костяшки посбитые

К середине вечера, когда гости разогрелись и начали выходить танцевать, Лёвушку наконец отвлекли от деда. Надя передала сына Зиме, ибо больше доверить младенца оказалось некому - Самбо был слишком неуклюж, Сутулый хромал, а Гвоздь и Отвертка увлеченно подливали водку в пластиковые стаканчики.

Лёва удобно устроился на коленях у Вахита, который по-прежнему держал в руке недопитую стопку «Пшеничной». Малыш с интересом уставился на дрожащую жидкость, вытянул пухлую ручонку и попытался ее схватить.
- Э, братан, тебе рано, - хрипло сказал Зима, отодвигая стопку.
Лёва обиженно нахмурил тонкие светлые бровки и развернулся к магнитофону, который как раз проигрывал «Миллионы алых роз» громко и надрывно. Карапуз замер, прислушиваясь. Вдруг его лицо расплылось в хитрой улыбке, он схватил со стола свою же сушку и протянул её Зиме, явно пытаясь откупиться.
- Спасибо, Лев, уважил, - серьезно кивнул Зима и демонстративно «откусил» кусочек, и убрал сушку подальше. - Лады.

Маленький Туркин сразу потерял интерес к Зиме, когда увидел, что его сушку «съели». Он повернулся к магнитофону. Кассетник стоял на стуле в опасной близости от его маленьких ног, затянутых в белые носочки. Лёва потянулся к нему, наклонился, и его пухлая рука ухватилась за антенну. Антенна заскрипела, согнулась, а мелодия Пугачевой на секунду сбилась, зашипела, словно старая пластинка.

- Лёвка! - подскочила Надя, но было поздно. Малыш уже схватил кассету, торчащую из магнитофона, и с победным кряхтением выдернул её наружу.

Лента размоталась черной змеей, повисла между детскими пальцами, и музыка резко оборвалась. В зале наступила мгновенная тишина. Все обернулись на Зиму, у которого на коленях сидел виновник торжества.

- Ну и пиздюк у тебя, Турбо...- выдал Суматохин, - Сразу технику ломать...

- Он это, в меня, - гордо отозвался Валера, подходя к сыну и беря его на руки. - Лёва, ну ты чё, а? Магнитофон дефицитный. Мы его у самого директора ДК насилу выпросили.

Лёва, ничуть не испуганный, улыбнулся папе своей щербатой улыбкой и ткнул мокрым пальцем в его щеку. Валера вздохнул, поцеловал сына в лоб и передал его матери, которая уже принесла из подсобки новый магнитофон - тот же «Весна-306», но резервный.

К семи вечерам атмосфера достигла апогея.

Вахит, который обычно вообще не пил и всегда сохранял уличный контроль, поддавшись общей радости за друга, уговорил три стопки «Пшеничной». Для Зимы это была достаточная доза.
Разгоряченный Вахит в расстегнутой олимпийке подошел к угловому диванчику, где на подушках сидел девятимесячный Лёва.
Тот к этому моменту уже был переодетый, остался в футболке и ползунках и с аппетитом грыз сухую хлебную корку.
Зима тяжело опустился на корточки перед ребенком. Его глаза глядели на карапуза с небывалой, смертельной серьезностью.

- Слышь... Лев... - простуженным, глубоким басом начал Зима, упираясь ладонями в колени.

- Ты вот растешь... А ты знаешь, кто у тебя отец? Отец у тебя Турбо...Мы с ним Домбытовских гоняли... На коробке стояли...

Лёва замер с коркой во рту, уставившись своими синими глазами на пьяного Зиму.
- Ты меня уважаешь, Лёва? - неожиданно строго спросил Зима, подавшись вперед.
- Отвечай по-пацански. Я за вас перед конторой стоял! Ты меня уважаешь или нет?

Лёва внимательно посмотрел на сурового Вахита, вынул корку из рта, кинув в него, вытянул пухлую ручонку и ткнул мокрым пальцем Зиму прямо в нос.
Зима на секунду замер, а потом уважительно качнул головой:
- Понял...

К девяти часам, когда за окном столовой окончательно стемнело и лишь далекие огни Кировского района мерцали за тополями, Люся откашлялась в микрофон и звонко объявила:
- А теперь, дорогие гости! Внимание! Первый танец молодых!

Гости зааплодировали, зашуршали стульями, освобождая центр зала. Пацаны отодвинули один стол, чтобы дать молодым пространство. Самбо, убирая стул, случайно снова задел ножку, но на этот раз стол устоял. Сутулый, укрылся за спиной Гвоздя.
Валера поднялся из-за стола, одернул пиджак и протянул руку Надежде. Девушка встала, поправила кружевной воротник, и её белое платье мягко колыхнулось в тусклом свете люминесцентной лампы.

Когда включили медленную музыку, и Валера повел Надежду в первый танец, Наташа аккуратно забрала маленького Лёву из рук деда. Девушка прижала засыпающего карапуза к себе, покачивая его в такт музыке.
Заиграла «Всё пройдет» Боярского.

Они закружились в центре зала медленно и неуклюже - бывший лейтенант и бывший уличный авторитет, которые когда-то стояли друг напротив друга на морозе, разделенные шинелью, погонами и ненавистью.
- Помнишь, как мы встретились? - тихо спросила Надя, глядя ему в глаза. - Чкалова, 14. Двор между гаражами. Ты тогда пацана ногами месил. Я подошла - а ты мне в лицо «Беломором» дыхнул. Специально ведь?
Валера усмехнулся, прижимая её чуть крепче:
- Специально. Хотел проверить, сломаешься или нет. Бабы в форме обычно шарахались, когда я так делал
- А я не шарахнулась.
- Ты даже не моргнула, - сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее, не утихшее за год уважение. - Стояла, бля, как впаянная. Смотрела сквозь дым, как в прицел. Я тогда подумал: «Ёпт, это не мусор. Это терминатор в юбке».
- А я подумала, что отпустила тебя зря, - усмехнулась Надя.

- Ты меня тогда задержать хотела? - спросил он, чуть склонив голову.

- Хотела. Но ты ушел. Твой Зима тебя уволок, сказал, что с нарядом связываться не стоит. А я осталась с тем пацаном. У него ребра были треснуты, кстати. Ты сильно его.

- Он за мной должок был. Маленький, но наглый. У старухи сумку сорвал. Я его и проучил.

- Ты его чуть не убил, Туркин, - сказала Надя, но без осуждения - скорее с усталой усмешкой.

- Я его просто воспитывал, - хмыкнул Валера. - И вообще, ты же тогда не составила протокол. Почему?

Она посмотрела на него внимательно, чуть прищурившись:
- Потому что старуха та, у которой сумку сорвали, в тот же вечер пришла в отдел. Сказала, что «кудрявый парень её заступился».

- По понятиям, - сказал он, и на его губах появилась та самая кривая, жесткая усмешка, которую она видела у гаражей. - Ты же сказала тогда, что я тебе по понятиям не понравился. Что ты таких «авторитетов» терпеть не можешь.

- Я врала, - тихо ответила Надя. - Ты мне понравился. Сразу. Как только ты на меня посмотрел - не как на мусора, а как на человека. Я это почувствовала. Правда поступки эти твои.... С девчонкой той особенно...

Валера замер на секунду, перестав двигаться в танце. Посмотрел ей в глаза, и в них не было больше той морозной звериной злобы, что в декабре 89-го. Только удивление и нежность.
- Ты серьезно?
- Серьезно, - кивнула она. - Только я тебе этого никогда не скажу при пацанах твоих

Он усмехнулся, притянул её к себе и поцеловал прямо в губы, прямо в центре зала, под гулкие крики «Горько!».

К десяти вечера наступила кульминация любой правильной русской свадьбы.
Драка началась абсолютно классически - из-за пустяка и разгоряченных чувств.
Дядя Коля, Надин троюродный дядька с речного порта, выпив лишнего, вышел на середину зала танцевать «Яблочко». В процессе пляски дядя Коля размашисто повел рукой и случайно сшиб со стола бутылку водки, которая грохнулась прямо на туфли Самбо.
Самбо, сидевший на стуле, медленно поднял голову.

- Ты че, дядя, посуду бьешь? - басом спросил Самбо.

- А ты че тут расселси, малолетка?! - крикнул навеселе дядя Коля, - Я на флоте служил, пока ты под стол пешком ходил!

- Я не малолетка. И мастер спорта по самбо,- спокойно пояснил Самбо, поднимаясь со стула в весь свой широкий рост.

- Ах ты самбист?! - дядя Коля замахнулся и попытался ткнуть Самбо кулаком в грудь.

Это было ошибкой. Кирилл сработал на автомате: перехватил руку дяди Коли, сделал легкий подсечный шаг - и дядя Коля по идеальной траектории полетел через спину Самбо прямо на поднос с маринованными огурцами.
- Наших бьют! - закричал троюродный брат Нади, бросаясь на Кирилла.

Через секунду в центре зала закрутилась настоящая свадебная кутерьма.

Сутулый, выскочивший разнимать, случайно получил по уху от Надиного двоюродного брата. Гвоздь с Отверткой ринулись заступаться за Сутулого.

Заводские мужики со стороны отца Валеры рванули поддерживать речников. Столы затрещали, салатницы полетели на пол, а Люся в углу хваталась за поварешку.
Турбо, увидав этот разнос, мгновенно вскочил с места:

- А ну хорош, блять! - заорал Валера, под фон орущего сзади Лёвы.

Туркин влетел в самую гущу драки. Одним мощным пацанским рывком он оттащил Самбо, второй рукой перехватил за воротник речника, а Зима, мгновенно протрезвевший от шума, заблокировал двоюродного брата Нади.

- Вы че?! - прорычал Турбо, тяжело дыша и смотря на них злыми зелеными глазами.

Дядя Коля, сидя в огурцах, вытер усы, посмотрел на сурового Турбо, потом на Самбо и неожиданно выдал:
- А пацан-то крепкий! Здорово бросил! По-нашему, по-речному!

- он такой, - отпыхиваясь, буркнул Валера. - Он и столы ломает без предупреждения.

- Слышь, самбист! - поднялся дядя Коля, наливая две стопки.
- Прости дурака старого! Давай за молодых выпьем...

- Давай, - басом ответил Самбо, принимая стопку.

Через две минуты те уже братались, обнимались и вместе пели, а Люся только качала головой, откладывая поварешку.

К полуночи, когда гости уже устали, но все еще сидели за столами, Люся объявила о торжественном моменте - выносе свадебного торта.
Торт был не фабричный, а домашний. Его испекла Марковна, заведующая столовой, по секретному рецепту советской кухни: бисквит с кремом, украшенный красными и белыми розочками из сливочного крема. Надпись гласила: «Надя и Валера. Счастья!».
Валера взял большой нож для торта и протянул Надежде:
- Давай, ты режь
- Давай, давай, сам. Я ещё рукавом залезу- улыбнулась она.
- Режьте вместе! - закричал кто-то из гостей.

Они взялись за ручку ножа вместе и аккуратно разрезали торт на большие куски. Лёва, сидящий на коленях у деда Александра Петровича, увидел это действо и загукал с требовательным восторгом. Он вытянул вперед свои ручонки, явно требуя кусочек.

- Ему рано, - сказала Надя.

Но Лёва уже был настроен решительно. Он закряхтел, сжал кулачки и громко заплакал, требуя кремовую розочку. Александр Петрович не выдержал: он аккуратно срезал маленькую розочку с края торта и дал ее внуку. Малыш схватил ее обеими руками и с довольным видом запихал в рот, размазывая крем по щекам и подбородку

- Ну, внук, - рассмеялся дед. - уже шантажировать научился...

Лёва довольно чавкал, и его щеки были измазаны сладким кремом, а взгляд выражал полное довольство жизнью.

В первом часу ночи, когда официальные тосты родителей отгремели, а сквозь открытые окна столовой потянул прохладный июльский ветерок, Сутулый хромающей трусцой подбежал к подоконнику. Парень с треском нажал тяжелую клавишу «Пуск» на кассетнике «Весна-306».
Плёнка в прозрачном окошке закрутилась, зашуршала, и из тусклого динамика на весь застеклённый зал ударили знакомые каждому казанскому пацану звонкие, синти-поповые клавишные проигрыша.

- Ооо! Шатунов! - дико заорал Гвоздь, притопнув кедом. - Пацаны, «Седая ночь»!

Уличная контора мгновенно ожила. Пацаны с «Универсама», забыв про усталость, раздвинули деревянные стулья, освобождая центр зала. Зима, вытерев губы рукавом олимпийки, первым вышел на середину, а за ним, плечом к плечу, подтянулась вся орава: Отвертка, Самбо, Сутулый, прижимая к груди рюмку с дедовским самогоном, и остальные старшаки.
Валера не стал медлить. Кудрявый парень выскочил в центр, подхватил Надежду за талию и прижал к себе так крепко, что её кружевная фата взмыла в воздух.

Из динамика раздался чистый, с надрывом голос Шатунова:
«И снова седая ночь, и только ей доверяю я...»

- «Знаешь, седая ночь, ты все мои тааайны!» - вдруг во весь свой сильный, прокуренный мужской голос запел Валера, глядя прямо в синие, сияющие глаза Соколовой.
Он пел без оглядки, слегка фальшивя, но с такой сумасшедшей, нерастраченной уличной страстью, что у стоящей у окна Наташи, держащей на руках уснувшего Лёву, перехватило дыхание. Валера кружил Надежду по скользкому линолеуму, вырисовывая шаги, и его зелёные глаза горели неистовым, безудержным счастьем.

Пацаны встали вокруг новобрачных в плотный, плечом к плечу, широкий круг. Зима обнял за плечи Сутулого, Самбо положил свои лапищи на спины Гвоздя и Отвертки, и вся эта суровая, тертый улицей контора закружилась на месте, качаясь в такт музыке.

И на припеве зал столовой просто взорвался.
«И даже и ты помочь..!» - заорали пацаны хором. Двадцать мужицких глоток рявкали слова так громко, что тусклые люминесцентные лампы под потолком зазвенели в тон плёнке.

«Не можешь, и темнота твоя!» - рвал горло Валера, наклоняясь к самой щеке Надежды, обжигая её горячим дыханием.

И тут Надя не выдержала. Бывший лейтенант уголовного розыска, строгая, собранная Соколова, отбросила всю свою следовательскую сдержанность. Девушка запрокинула голову, засмеялась звонким, девичьим смехом и влилась в этот гулкий хор.
«Мне одному совсем, совсем ни к чему!» - запела Надежда во весь голос, звонко и чисто перекрывая хриплые пацанские басы.

Валера подбросил Надежду на руках, закружил её снова, и Надя, закинув тонкие руки ему на шею, пела вместе с ним, со своим Валерой, с этими уличными пацанами, которые ещё вчера казались ей глухими врагами из криминальных сводок. В этот момент не было милицейских погонов, не было тюремных нар, не было нищеты девяностых и страшного завтрашнего дня. Была только эта жгучая июльская ночь, бьющий из динамика «Ласковый май» и сорок человек, поющих в один голос.

Александра Петрович, сидевший за столом, утер скупую мужскую слезу и тихонько стукнул кулаком по столу в такт песни. Евгений Сергеевич притопывал валенком, а мать Соколовой, Нина Петровна, прижимала ситцевый платочек к губам, глядя, как её красивая, белоснежная Наденька поёт в обнимку с кудрявым Туркиным.

«И снова седая ночь...» - гремел зал столовой на весь Кировский район.
Пацаны сорвали с голов кепки, махали им над головами, Зима орал припев, закрыв глаза и запрокинув голову к потолку, а Валера прижал Надежду к губам прямо посреди этого поющего, орущего, сходящего с ума от счастья пацанского круга.

К двум ночи праздник начал утихать.
Гости постепенно разошлись. Родители поехали домой, увозя на машине измотанного, заснувшего Лёву. Пацаны помогали Люсе убирать со столов и складывать посуду.
Валера и Надежда вышли на задний дворик столовой.

Осенне-летняя ночь была теплой, сухой и звездной. Заводские трубы Кировского района молчали, а над головой шумели широкие листья лип.
Надежда стояла, прислонившись спиной к деревянному забору. Ее белое ситцевое платье слегка запылилось снизу, фата была снята и лежала на ее плечах. Девушка выглядела уставшей, но безумно счастливой.

Валера подошел к ней вплотную. Парень снял свой серый пиджак и бережно накинул ей на плечи.
- Ты знаешь, - сказал Валера, поглаживая её по спине, - я тогда у гаражей, когда ты достала свою ксиву... я реально подумал, что ты меня арестуешь. Такая серьезная была. Снег хрустит под сапогами, погоны белые, мороз минус двадцать. А ты стоишь, как изваяние. Я даже испугался чуть-чуть.

- Ты? Испугался? - фыркнула Надя. - Ты меня чуть плевком не залил.

- Я тебя провоцировал, - признался он. - Злился, что ты такая... несгибаемая. Хотел, чтобы ты психанула, заорала, сорвалась. Тогда я бы понял, что ты обычный мусор, которых я сто раз переигрывал. Но ты не сорвалась. Ты просто стояла и смотрела. Как будто ты меня не боишься вообще

- А я и не боялась, - пожала плечами черноволосая. - Я на районе полгода до этого проработала. Видела таких, как вы. И страшнее встречала

- И кто же был страшнее? - усмехнулся он, наклоняя голову набок.

- Ты, когда злишься, - честно ответила она. - Особенно когда тебя кто-то задевает. Или меня, хлеще когда Лёву

Он замолчал, прижал её к себе крепче.
- Никто никогда не тронет тебя и Лёвку, - сказал он тихо, но с той же холодной, отмороженной сталью в голосе, что была у гаражей в 89-м. - Я тебе слово дал еще тогда, в декабре. Ты просто не знала.

- Какое слово? - удивилась она.

- Когда мы разошлись тогда, я подумал: «Вот это женщина. Не сломалась. Не шарахнулась. Стояла и смотрела в глаза». Я решил, что если ты меня когда-нибудь еще встретишь на районе, я тебя не трону. А если кто-то другой тронет - трону его

- Ты серьезно? - она подняла на него глаза.

- В натуре, - ответил он, и это прозвучало как клятва.

Она молчала несколько секунд, потом тихо рассмеялась:
- Ты, Туркин, неисправимый романтик. В декабре 89-го я тебя чуть не посадила. А ты уже решения принимал.

- Я умею решения принимать, - пожал он плечами. - И ты - лучшее, что я решил в этой жизни. Устала, Соколова? - тихо спросил Турбо, обнимая её за талию и прижимая к своей груди.

- Устала. Не Соколова уже, забылся? - улыбнулась бывший лейтенант, уткнувшись носом в его плечо.
- Свадьба у нас... настоящая получилась... А плакаты ваши вообще атас. Была бы рядом - руки бы оторвала

Турбо тихо посмеялся, гладя её по черным шелковистым волосам:
- Запомнится на всю жизнь. Надь. Зато всё сами. Своими руками

Парень поднял её подбородок, посмотрел в её глубокие синие глаза и поцеловал - долго, мягко, с той самой бесконечной верностью, которая прошла сквозь зону, суды и уличные войны.

На его и её безымянных пальцах блестели простые серебряные кольца.
За их спинами остался страшный девяностый год, колючая проволока, уличная шелуха и чужие грехи.
Впереди была тяжелая, бедная, непредсказуемая эпоха девяностых.
Но они шли в нее вместе.