Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Пополнение
Конец октября девяностого года обрушился на Казань не просто порывистым осенним похолоданием, а первыми настоящими, суровыми заморозками. Липкая, чавкающая грязь района - вытоптанная тысячами сапог и ботинок у гастрономов, прокуренных пивных ларьков и на трамвайных остановках - всего за одну ночь призолотела, покрылась белесой коркой инея и намертво примёрзла к растрескавшемуся советскому асфальту.
Над облысевшими липовыми аллеями скверов и серыми, унылыми коробами пятиэтажек-панелек закружила первая густая, влажная метель. Мокрые, тяжёлые хлопья снега слепо таяли на мутных стёклах, застревали в голых ветвях и постепенно укрывали засыпающий город тонким, хрупким белым саваном, под которым пряталась слякоть уходящей осени. В тёмных казанских дворах уже веяло не ласковой осенней прохладой, а скорым, неизбежным дыханием тяжёлой зимы девяностых.
Через неделю после шума, душного удушья и нервотрёпки в Бауманском районном суде у Надежды начались роды.
Ночью боль пришла резко, тягучей горячей волной выкручивая поясницу и заставляя черноволосую девушку прикусить губу до крови, чтобы случайно не разбудить весь дом.
Евгений Сергеевич, отец Нади, мгновенно сбросил сон. Прямо в домашней байковой рубахе, тяжёлых валенках и поношенном драповом пальто поверх нательного белья он выскочил на звенящую от мороза проезжую часть - ловить ночной радиотаксомотор.
Потрёпанная «ГАЗ-24» со скрипучими, натужно визжащими тормозами скользнула по подмёрзшей грунтовке, зачерпнула фарным светом снежную крупу и со двора умчала Соколову к приёмному покою 3-й городской больницы.
Сами роды прошедший опер Соколова пережила тяжело, но предельно твёрдо. Годы службы научили бывшую лейтенантку зажимать волю в кулак и молчать, когда захлёстывает глухая, разрывающая боль: она лишь сжимала никелированные дужки металлической койки, добела перетягивая пальцы, и не выронила ни единой слезы.
В четыре часа утра пропитанный хлоркой, ваткой со спиртом и медицинским эфиром больничный коридор огласился громким, требовательным и чисто пацанским криком нового человека.
На следующий день Надежда проснулась в тихой, засыпанной осенним снегом палате родильного отделения.
В помещении густо пахло стерильной ватой, сухим хлорамином, прокипячёнными пелёнками и сладким больничным чаем из огромного алюминиевого чайника. За окном на обледенелых ветках заснеженной липы сидели нахохлившиеся серые воробьи, а сквозь мутные, давно не мытые стёкла пробивалось прохладное октябрьское солнце.
Соколова лежала на пружинистой металлической кровати, с бережно прижатым к груди тугим ватным свёртком.
Детёныш весил три килограмма четыреста граммов. Маленький карапуз тихо сопел носом, уткнувшись в байковую Надину рубаху. Из-под ситцевого чепчика с шитьём выбивались густые, абсолютно чёрные кудряшки, а когда малый на секунду приоткрыл глазки, молодая мать не удержалась и тихо, светло улыбнулась. Глаза у сына были глубокого, чистого синего цвета.
Но главное - черты лица. Прямоугольный, слегка насупленный лоб, упрямый, рубленый подбородок и характерный разрез губ... Маленький Лёва был вылитым Валерой, словно живая, уменьшенная копия, снятая с кудрявого пацана.
Скрипнула тяжёлая, неоднократно крашенная белой эмалью дверь палаты. На пороге, неслышно ступая в больничных бахилах, появилась Нина Петровна - в белом халате поверх зимнего пальто и аккуратном вязаном берете.
Мать Соколовой на цыпочках подошла к койке, всплеснула сухими руками, и из её глаз мгновенно выкатились горячие слёзы счастья:
- Наденька... Милая моя...
Нина Петровна присела на самый край кровати, придерживая дыхание, осторожно отгнула край ватного одеяльца и обомлела:
- Господи Иисусе... Надя, да это же Валерка! Копия папкина, один в один!
- Копия, мама... - улыбнулась бывший лейтенант, ласково гладя сына по тёмным шелковистым кудряшкам.
- Лишь бы характером в папку не вышел. Второго такого не вынесем
Нина Петровна утерла слезу углом ситцевого платка, а потом вдруг всплеснула руками:
- Ой, Наденька! Я же родителям Валерки прямо из автомата у больницы звякнула!
- И что они? - приподняла голову Соколова, затаив дыхание.
- Ох, Надя... Зоя Михална разрыдалась в трубку, перепугала там Александра! Порывались прямо сейчас на трамвай и сюда бежать, с отгулов срываться. Еле отговорила а! Сказала им: «Нечего в приёмном покое толпиться, медсёстры всё равно не пустят, а Надюше покой нужен». Договорились, что на выписку приедут с машиной. Александр Петрович только и смог прохрипеть: «Спасибо вам, Нина Петровна, передайте Надежде...»
Нина Петровна суетливо полезла в сумку, выудила оттуда тетрадный лист в клетку и простывший от уличного мороза стержень шариковой ручки:
- На, дочка. Напиши Валерке прямо сейчас. Я через прапорщика на зону передам, он зайдёт вечером. Пусть знает парень, что отцом стал. Ему там это ой как надо...
Соколова аккуратно переложила уснувшего малыша на сгиб руки, положила тетрадный лист на прикроватную тумбочку и ровным, сухим почерком следователя вывела строки:
«Валера! 25 октября в четыре часа утра у нас родился сын. Здоровый, крепенький пацан, 3400. Роды прошли хорошо, мы уже в палате. Люльку из дерева отец уже привез домой. До шестнадцатого ноября осталась ровно три недели, Валера. Мы ждем тебя дома. Напиши, как назовем. Соколова.»
Вечером конверт без марки запеленали в газету «Советская Татария».
Через старого знакомого прапорщика-завхоза ИТК-2 - который помнил Соколову ещё по её убойным делам в УВД и с искренним уважением относился к бывшему лейтенанту - записка миновала жесткие досмотры КПП, проходные шлюзы и попала во второй барак промышленной зоны.
В исправительно-трудовой колонии № 2 конец октября ощущался особенно сурово.
Окрестные промзоны Приволжского района утопали в сером, промозглом морозном тумане, смешанном с копотью заводских труб. В бараке номер два, где отбывали остатки сроков уличные пацаны и заводские мужики, густо несло суконными робами, жжёной махоркой, сырыми кирзовыми сапогами и остывающей кашей.
Валерий Туркин сидел на своей нижней шконке у запотевшего окна. Кудрявый парень был одет в серое суконное бушлатье с белой биркой «Туркин В. А.» на груди, коротко острижен под машинку, а на его сбитых о железные станки костяшках белели плотные шрамы и рубцы.
Дневальный по отряду, старый арестант, молча подошёл к шконке Турбо и неприметным движением сунул ему в руку сложенный вчетверо тетрадный листок:
- На, Туркин. Прапор передал.
Валера замер. Пальцы кудрявого парня, привыкшие к тяжелым заводским тискам, молоту и штамповочным станкам, заметно задрожали. Парень бережно развернул тонкую бумагу в клетку, бледнея на глазах.
Зелёные глаза Турбо бегали по ровным, чеканным строчкам Надиного почерка.
«У нас родился сын... Здоровый, крепенький пацан, 3400...»
И тут жесткого уличного пацана, прошедшего сборы на коробке, жестокие забивоны, легавые допросы, изоляторы и почти год казенной камеры, сорвало.
Валера вскочил с выцветшего ватного матраса прямо на ноги. Зелёные глаза Туркина вспыхнули таким диким, сумасшедшим, безудержным счастьем, какого этот мрачный, прокуренный барак не видел за всю историю своего существования.
- Мужики! - заорал Турбо на весь барак так громко, что под потолком зазвенели тусклые стеклянные плафоны лампочек.
- У меня сын родился! Сын! Пацан!
В бараке мгновенно стих постоянный стук костяшек домино о деревянный стол. Мужики и молодые пацаны с отряда переглянулись, а потом помещение буквально взорвалось искренним, гулким мужицким ором и свистом.
Народ облепил шконку Турбо. Пацаны хлопали Валеру по широким плечам, взъерошивали его только начинающие отрастать кудрявые волосы, изо всех сил жмакали руку. Кто-то побежал ставить литровый алюминиевый кругляк с кипятильником для чифира, кто-то вытащил из личной заначки пару черствых сушек и пару кусков прессованного сахара. Весь барак - жесткий, серый, прокуренный до костей - на десять минут превратился в одну большую, радующуюся семью.
Когда радостный шум улегся и мужики разошлись по своим углам докуривать и пить чай, Валера опустился обратно на нары. Его дыхание все еще было рваным, а на исхудавшем лице играла светлая, почти детская улыбка.
Рядом с ним тихо, не торопясь, присел Седой.
Старый урка с полысевшей головой и глубокими, въевшимися морщинами у глаз вынул из кармана помятой робы «Приму», чиркнул чиркашом спички и хлопнул Валеру по спине своей мозолистой, татуированной ладонью:
- Поздравляю, Валерий. Настоящее мужское счастье пришло. Теперь у тебя есть ради кого на воле землю грызть и зубами за жизнь держаться
Турбо повернулся к Седому. Его зелёные глаза глядели на старого зэка с глубокой, неизмеримой благодарностью.
Валера помнил всё. Помнил, как весной, когда его ломало в лазарете от безысходности и расстрельной 102-й статьи за убийство, он хотел порвать все связи, заглохнуть в небытии и не мешать Наде жить своей чистой жизнью. И помнил, как именно Седой сядет тогда на край его шконки, отвесит ему жесткую мужскую оплеуху и буквально вправит мозги. Именно Седой тогда наорал на кудрявого пацана, донёс до него, что малого надо оставлять, что гордыню пацанскую глупую надо сломать и обязательно написать маляву лейтенантке.
Если бы не этот старый урка - не было бы у Валеры сейчас ни Нади за спиной, ни сына.
- Слышь, Седой... - тихо, с глубоким уважением проговорил Валерий, глядя в прокуренный потолок.
- Я ведь с тобой тут отпахал почти год... А имени твоего по паспорту так и не спросил. Не по кликухе зэковской, не по погонялу. Как тебя родители назвали?
Седой замер с сигаретой у самых губ. Старик медленно перевел взгляд на заснеженное окно барака, за которым кружила казанская метель. Его суровое, испещренное шрамами лицо слегка разгладилось.
- Лев, - тихо сказал старик, выдохнув сизый дым.
- Лев Григорьевич я. Мать так назвала, еще до войны... Забыл уж, когда меня по имени в последний раз кликали. Все Седой да Седой...
Валерий Туркин твёрдо посмотрел на старика и с нажимом отрезал:
- Лёвой и будет. Лев Валерьевич Туркин. В честь тебя назову, Седой. Понял? Если б ты мне тогда весной мозги у шконки не вправил, если б не убедил малого оставить и Надьке написать - не было бы у меня сегодня ничего. Ты меня человеком сделал
Седой посмотрел на кудрявого парня, и его губы тронула теплая, скупо-мужская улыбка. Старый урка крепко, до хруста костей сжал руку Валеры:
- Сильное имя, Валера. Пусть растет честным человеком. Не повторяет наших ошибок.
В тот же вечер Валера уселся за край деревянного стола у дневального. Парень взял огрызок простого карандаша и на обратной стороне Надиной записки уверенно вывел свой ответ:
«Соколова! Спасибо тебе за сына. Сердце из груди рвется. Рад очень. Назовем Лёвой. Лев Валерьевич у нас будет. Потом как-нибудь расскажу, почему так.
Считаю каждый час. Осталось ровно три недели. 16 ноября выхожу за проходную.
Валера.»
Турбо вернулся на свою шконку и лёг спиной на матрас, заложив руки за голову.
За окнами ИТК-2 завывала жестокая осенняя метель, бросая сухой, колючий снег в железные решётки. Но в душе кудрявого парня больше не было ни холода, ни страха, ни лагерной тоски.
До шестнадцатого ноября оставался ровно двадцать один день. На воле его ждала Надя, а в домашней деревянной люльке спал его сын - Лев Валерьевич Туркин.
Комментарии