Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Октябрь девяностого года обрушился на Казань липким, пронизывающим до самого костного мозга мокрым снегом. Он не укрывал растрескавшийся асфальт белым покровом, а мгновенно таял, превращая проезжие части района и липовые аллеи у Бауманского суда в одну бесконечную, чавкающую серо-черную грязь. Над городом низко висело брюхо свинцового неба, а из подвалов панелек и узких окон коммуналок тянуло промозглой сыростью, жжёным углем и застарелым махорочным перегаром.

До официального заседания суда оставалось полторы недели, когда Надежде Соколовой в последний раз перед процессом разрешили подняться в переговорный корпус ИТК-2.

Черноволосая шла по длинному казенному коридору с огромным трудом. Девятый месяц беременности брал свое: срок подошел вплотную, огромный, тяжелый живот опустился вниз, отчего походка бывшей лейтенантки стала совсем тяжелой.

В переговорной кабинке пахло сухим хлорамином и дешевой табачной гарью «Астры».

Когда за толстым, изрезанным гвоздями стеклопакетом появился Валерий, Соколова на секунду замерла. Парень изменился. С него полностью спала прежняя лазаретная бледность, кудрявые темные волосы были коротко острижены под машинку по законам зоны, а на месте сбитых костяшек правой руки остались лишь белесые, плотные рубцы. Он выпрямился, плечи под серой робой раздались, а в зеленых глазах больше не было того звериного, забитого ужаса, что жёг его весной. Теперь там стояла выжидающая, суровая, взрослая тишина.

Турбо схватил тяжелую черную трубку раньше, чем успел опуститься на деревянную скамью.

- Соколова! - раздалось в хрипящем динамике. - Ты чего пешком припёрлась?! Я ж матери писал, чтоб тебя на машине дядя Коля привёз! Куда по грязи-то?!

Надежда прижала трубку к уху и впервые за долгие недели искренне, тихо засмеялась. Синие глаза девушки блеснули из-под черной челки.

- Я лейтенант, а не хрустальная ваза. Посиди сам, а то наорал сразу

- Да я ж за вас с малым дергаюсь! - буркнул парень, но уголки его губ дёрнулись вверх. Он с треском прижал широкую ладонь к стеклу, и бывший лейтенант тут же приложила свою - тонкую, с побледневшими ногтями.

- Ну? Что там с бумагами? Мать писала, да я половину казенных слов не разобрал

- Экспертиза пришла, Валера, - выдохнула Соколова, глядя ему прямо в переносицу.

- Эксперты подписали акт. На пистолете твоего пальца нет. И смывы с рук чистые. Пороховых газов не нашли вообще

Кудрявый парень замер. Динамик донес его тяжелый, рваный выдох. Пальцы Турбо на трубке побелели от напряжения.

- Значит... 102-ю снимут? - тихо, почти не веря, спросил Валерий.

- Снимут, - твёрдо ответила Надежда. - Убийство Желтухина на тебе больше не висит. Совсем. По хранению пока не знаю

Турбо опустил голову. В кабинке наступила звенящая тишина, пробиваемая лишь треском статики в проводе. Надежда видела, как задрожала его широкая спина под суконной робой. Парень уткнулся лбом в холодное стекло прямо напротив её ладони. Он не плакал - пацаны с улицы не плакали даже за колючкой, - но его губы судорожно сжались, а на виске надулась синяя жилка. Все эти восемь месяцев отсидки он жил под страшным гнетом 102-й статьи, готовясь к расстрельной статье или максимальному строгому режиму. И сейчас этот ржавый гвоздь наконец выдернули из его груди.

- А кто... - хрипло выплюнул парень, снова вскидывая голову. Зеленые глаза Туркина горели тупой, непонимающей яростью. - Кто взял-то?! Кого подставили?!

- Никого не подставили, Валера, - тихо ответила черноволосая девушка, оглянувшись на скучающего у двери вертухая. - Вова ваш вернулся. Его привезли в казанский СИЗО. Он как узнал, что мокруху на другого шьют - явку с повинной написал. На себя всё взял. Сказал оперу, что чужого греха на чистого вешать не даст

Туркин молчал долго. В его взгляде мешались обида за сгоревший хаз, злость за отсиженный в камере год и неожиданное, тяжелое уважение к человеку, который когда-то привел его на улицу.

- Вовка... - качнул головой кудрявый парень. - Вот ведь афганец хренов... Не скурвился-таки. По-людски поступил.

- По-людски, - согласилась Соколова. - Так что сиди тихо, Валера..

День суда - 18 октября 1990 года - выдался мрачным и морозным. Здание Бауманского районного суда Казани пахло сырыми милицейскими шинелями, старой целлюлозой, хлоркой и немытым линолеумом. В узких коридорах с облупившейся масляной краской кофейного цвета гудел народ.

Надежда сидела на потертой деревянной скамье в самом углу, бережно поддерживая руками свой огромный, тяжелый живот.

Рядом с ней молча застыли матери - Нина Петровна и Зоя Михайловна, не выпускавшие из рук валидол. Мать Валеры, Зоя Михайловна, плакала почти без остановки, то и дело судорожно сжимая флакончик с лекарством. Нина Петровна тихо гладила ее по плечу, подставляя свое собственное материнское тепло.

Чуть отдаленно, у распахнутой форточки, курили отцы - Евгений Сергеевич и Александр Петрович. Ещё полгода назад они бы поубивали друг друга за один взгляд, а сейчас старый рабочий с комбината и бывший заводской мастер делили одну пачку «Беломора» на двоих. Руки Александра Петровича заметно дрожали, когда он чиркал спичкой, а Евгений Сергеевич молча хлопал его по спине, выдыхая сизый дым в осеннюю сырость. Общая беда и близкое рождение внука стерли между ними все прежние барьеры.

На другом конце коридора, прислонившись к холодной штукатурке, стояла незнакомая девушка.

Девчонка выглядела совсем прозрачной: бледное лицо, светлые кудри, темные полукруги под глазами, легенькое драповое пальто, не греющее в октябрьскую слякоть. Она держалась, судорожно теребя в руках белый трикотажный шарф.

Девушки не были знакомы. Надежда никогда раньше не видела Рудакову, а Наташа знала о Соколовой только из скупых рассказов Вовы и коротких упоминаний в материалах дела.

Наташа была медсестрой и привыкла видеть чужую боль, но этот день давался ей с оглушительным треском. Желтухин, которого застрелил Вова, был её двоюродным братом. Семья гибель Вадима переживала страшно. Наташа знала всю страшную правду от начала и до конца. Она пыталась её забыть, затолкнуть на самое дно памяти, пока они с Вовой прятались в Абхазии, на берегу чужого теплого моря. Но теперь всё переворошили снова.

И всё же где-то под страхом и горем у Наташи жило другое чувство - гордость за Вову. Не радость, не облегчение и не спокойствие. Горькая, взрослая гордость. Он мог дальше прятаться. Мог молчать, делать вид, будто Желтухин погиб от чужой руки, а Туркин сам виноват, раз оказался рядом. Мог снова уйти на юг, раствориться среди чужих людей и теплых курортных улиц. Но Вова вернулся. Сам написал явку с повинной, когда узнал, что за его преступление судят другого.

Наташа понимала: теперь он наконец перестал убегать. И за это, несмотря на ужас предстоящих лет, она гордилась им.

Поправив шарф, девушка медленно пошла по длинному коридору. Ее шаги были тихими, неуверенными. Она подошла к скамье, где сидела Надежда, и остановилась в шаге от неё.

Нина Петровна и Зоя Михайловна напряглись, с опаской глядя на незнакомку, но Надя чуть подняла ладонь, успокаивая матерей, и подняла свои синие глаза на девушку.

- Тяжело сидеть? - негромко, с пронзительной сестринской чуткостью спросила Наташа, окинув внимательным профессиональным взглядом.

- Тянет спину, - честно ответила бывший лейтенант. - А так нормально всё

- Я Наташа... - тихо представилась девушка, опустив глаза на секунду, а потом снова взглянув на Надежду.

Надежда замерла. Наташа... Девчонка Вовы

- Я Надя - тихо ответила Надежда.

В коридоре повисла давящая, тяжелая тишина. Между ними не было вражды или женской злости, но стояла такая свинцовая, нечеловеческая тяжесть, от которой перехватывало дыхание. Два разных мира - бывший опер угрозыска и медсестра, чьего брата застрелил лидер конторы, - встретились здесь, у дверей казенного зала.

- Надь... - прошептала Наташа, и в ее глазах блеснули затаенные слезы.
- Желтухин... он ведь братом мне двоюродным был. Мне с этой правдой жить теперь - врагу не пожелаешь. Но когда Вова в казанском СИЗО узнал, что мокруху на твоего вешают, он мне так и сказал: «Если я смолчу и чистого пацана под вышку подставлю - я перед Богом и людьми чертом буду».

Наташа судорожно вздохнула, прижав тонкие пальцы к губам:

- Я горжусь им, Надь. Понимаешь? Мне страшно, у меня душа рвется, Вадим мне родной человек. Но я горжусь, что Вова всё-таки вернулся и не стал дальше прятаться. Он мог молчать. Мог сбежать еще куда-нибудь. А он сам пришел и сказал правду. Не ради красивого слова - ради того, чтобы чужой человек не сел за его грех. Это по-мужски. Это, как ни крути, правильно

Она крепче сжала шарф, словно пыталась удержать себя от нового приступа слез:

- Если бы за него никого не судили... мы бы, наверное, и дальше в Гаграх прятались. Но Вова не смог. По-другому он не умеет, понимаешь? Тяжело. Но я его дождусь. Я не оправдываю то, что он сделал. Просто... теперь он хотя бы не прячется от своей жизни.

Надежда смотрела на бледную медсестру, чувствуя, как к горлу подступает ком. Синеглазая девушка протянула руку и слегка коснулась холодных пальцев Наташи:

- Спасибо тебе, Наташ. И ему спасибо. Вы человеческое лицо сохранили. Это дорогого стоит

Наташа сжала ее пальцы в ответ. На короткое мгновение две девушки, которые еще час назад были чужими друг другу, стали ближе. В этот момент конвой потащил подсудимых по коридору. Адидаса и Турбо вели в сопровождении трех сержантов и овчарки. Проходя мимо скамьи, оба пацана одновременно скользнули взглядами по коридору - и замерли на долю секунды.

Вова увидел Наташу, стоящую вплотную к беременной Наде. Его суровое афганское лицо дрогнуло, в глазах вспыхнула глубокая, неземная благодарность. Он понял: его девчонка всё приняла. Не простила - пока не могла, - но признала его выбор и смогла посмотреть в глаза той, чью судьбу они едва не сломали.

Турбо же взглянул на Надю, потом на Наташу. Кудрявый парень коротко, с ошеломленным уважением к Адидасу, кивнул своему бывшему старшему.

- Суд идет! Встать! - выкрикнул из дверей зала зычный голос секретаря.

В зал заседаний ввели подсудимых. Обоих поместили в «аквариум» - массивную клетку из толстых железных прутьев с дубовыми скамьями внутри.

Зоя Михайловна у дверей всхлипнула, хватаясь за руку мужа:

- Валерка... Сыночек мой...

Александр Петрович крепко сжал руку жены, процедив сквозь зубы:

- Держись, Зоя. Не позорь парня перед судом.

Евгений Сергеевич стоял рядом с ними, сжав кулаки до побеления костяшек, смотря на кудрявого парня за решеткой уже не как на уличного врага, а как на мужика, защитившего его дочь.

Когда судья - сухой пожилой мужчина в роговых очках - объявил десятиминутный перерыв для ознакомления с уточненными показаниями свидетелей, конвой чуть отступил от клетки, разрешив подсудимым переговариваться.

Адидас медленно повернулся к Турбо.

Несколько секунд два пацана с одного двора смотрели друг на друга. За их плечами была вся их уличная жизнь: сборы на коробке, драки «стенка на стенку», кровь на асфальте, смерть Жёлтого.

- Слышь, Валера... - простуженным, глухим голосом произнес Суворов, подсаживаясь ближе по деревянной скамье клетки.

- Ты провинился передо мной, когда бунт поднять хотел, когда Марата отшивать собрался. А я перед тобой - когда хату бросил и вас под оперов подставил. Прости, если сможешь, за то, что в этой параше эти восемь месяцев отпахал из-за моих раскладов. Я не знал, что кого-то так плотно возьмут

Турбо посмотрел на бывшего старшего. В зеленых глазах Валеры вспыхнула прежняя, уличная злость, но тут же угасла, сменившись сухой, мужской усталостью. Парень усмехнулся - криво, только одним уголком губ.

- Слышь, Адидас... - тихо отрезал Туркин, навалившись локтями на колени. - Пацаны не извиняются.

Вова чуть вскинул брови, а потом сам едва заметно улыбнулся. Старая уличная заповедь, которую он сам когда-то вбивал им в головы.

- Забыл, - признал Суворов. - Отвык

- Но то, что с Гагр вернулся и явку написал - это по-людски, Вова, - продолжил Валерий, протягивая руку сквозь частые прутья клетки, - По-мужски сделал. Против совести не пошел. Я бы тебя не сдал, ты же знаешь. Но и гнить за чужой грех - не сахар.

Адидас крепко, до хруста в суставах, сжал мозолистую ладонь Турбо через железо.

- Жизнь у тебя на воле начинается, Валера, - тяжело проговорил Суворов, глядя через зал на синеглазую Надю и Наташу. - На улицу больше не лезь

- Знаю, Вов, - тихо ответил кудрявый парень.

Когда судья вернулся и начал зачитывать приговор, в зале замерло даже дыхание.

Бумаги шуршали невыносимо долго. Голос судьи бубнил монотонно, перечисляя статьи, характеристики, показания баллистиков и судебно-медицинских экспертов.

«...В части обвинения Туркина Валерия Александровича по ст. 102 УК РСФСР (умышленное убийство) - оправдать за отсутствием состава преступления...»

В этот момент Зоя Михайловна громко, на весь зал ахнула и опустилась на скамью. Александр Петрович судорожно сжал руку жены, из его рабочих глаз выкатилась одна скупая, тяжелая слеза, которую он быстро смахнул рукавом. Евгений Сергеевич у стены сжал кулаки и облегченно выдохнул, глядя на дочь.

Рудакова в первом ряду тихо, надрывно всхлипнула. Она знала - теперь для Вовы обратной дороги нет. Девять лет строгого режима - такой приговор вынесли Суворову Владимиру Кирилловичу за умышленное убийство Желтухина Вадима и незаконное хранение оружия. Когда зачитывали его срок, Вова даже не вздрогнул. Он лишь повернулся к Наташе, встретился с ней взглядом и беззвучно, твёрдо шепнул: «Жди». И девчонка, вытирая слёзы, кивнула в ответ. Она дождется. Сколько бы ни дали.

«...Признать Туркина В. А. виновным по ст. 191-1 УК РСФСР (оказание сопротивления сотрудникам милиции при задержании) и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на шесть месяцев...»

Полгода!

«...Учитывая, что гражданин Туркин В. А. уже фактически отбыл указанный срок наказания в период предварительного заключения, направить материалы в спецчасть ИТК-2 для завершения формальностей по выписке и освобождению гражданина Туркина В. А. из-под стражи в установленном законом порядке, 16 ноября 1990 года...»

Валера сидел уже который месяц, и 16 ноября - его выпускали на волю окончательно.

Турбо в клетке закрутил головой, отыскивая Надю и своих родителей. Конвой уже брался за замки, чтобы увести подсудимых на этапный автозак.

- Соколова! - крикнул кудрявый парень на весь зал, и конвойный даже не успел зажать ему рот. - Слышь?! Четыре недели осталось! Я выйду - сразу к вам!

- Сын! Держись! Скоро дома будешь! - крикнул вдогонку Александр Петрович, обнимая плачущую Зою Михайловну.

Конвой увел их в темный судебный коридор. Надежда стояла посреди пустеющего зала вместе с родителями.