Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

К самому концу января лютый казанский мороз внезапно дал трещину. Злая, трескучая стужа, вымораживавшая город весь месяц, вдруг отступила перед тяжелым, сырым циклоном, пришедшим со стороны Волги. На Казань навалилась липкая, туманная оттепель. С крыш серых хрущевок и обшарпанных купеческих бараков со слитным, гулким капельным звоном повалил подтаявший снег. На асфальте вытаяли глубокие грязные колеи, заполненные серой кашей из льда и песка. Воздух сделался густым и тяжелым - в нём пахло сырой побелкой, талой землей, выхлопными газами редких «Икарусов» и печным дымом из частного сектора слобод.

После той ночи на теплотрассе между ними что-то надломилось. Огромная пропасть между лейтенантом милиции и старшаком «Универсама» никуда не делась, но за эту неделю они стали сближаться - мелкими, опасными перебежками, тайно и вопреки всему, что их окружало.

Встречи их на этой неделе были редкими, короткими, но врезались в память до малейших деталей.

Во вторник Валера ждал её по договоренности у гастронома на углу Декабристов. Смена у Нади закончилась поздно, туман стоял такой, что вытянутую руку едва видно. Он возник из серой сырости молча, просто пошел рядом, пряча руки в карманах своей кожанки. Они свернули за ржавые будки приема стеклотары.

- Туркин - тихо спросила тогда Соколова, глядя на то, как парень зубами достает из мятой пачки сигарету. - Тебе мало проблем?

- Нормально мне проблем, лейтенант, - хмыкнул Валера, чиркнув спичкой. Огонек на секунду выхватил его кудрявую челку, - без них скучно жить. Тянет меня к тебе. И ни хера я с этим сделать не могу

Надя тогда промолчала. Но сигарету, которую он ей протянул, взяла. Они курили одну на двоих, пряча огонек в ладонях от сырого ветра, и это молчание между ними было плотным, как сам туман.

Самый тяжелый разговор случился в четверг. Они встретились на заброшенном пустыре возле железнодорожной насыпи, где изредка со скрежетом проползали товарные составы. Моросило. Снег под ногами превратился в грязное болото. Вроде ещё целый месяц зимы, но эта неделя шла против обычных прогнозов. Они сидели на поваленном бетонном столбе, укрывшись от сырости под раскидистой обледенелой ивой.

Надя долго смотрела на рельсы, а потом не выдержала:

- Валер... Если бы ты завязал со своей конторой. Бросил бы эту качалку, пацанов этих с их арматурами. Уехал бы куда-нибудь, на завод устроился или учиться пошел. У нас, может, и получилось бы что-то. А так... вряд ли. Сам понимаешь. Ты же одной ногой в могиле стоишь, а другой в тюрьме

Туркин резко повернул к ней голову. В его глазах вспыхнул злой, упрямый пацанский огонек. Слова синеглазой лейтенантши задели его за самое живое, ударили по уличной гордости.

- Ты чё, Соколова, белены объелась? - зло процедил он, выпускаю дым, - Ты думаешь, это как в твоих протоколах: пришел, заявление написал и свободен? С улицы просто так не уходят! Меня пацаны столько лет знают. Мы кровью одной мазаны. Зима... да вся контора мне как братья! Я их кинуть должен из-за бабы? Ради чего? Чтобы чушпаном стать, которого любой малолетка на районе пинать будет?

- Значит, пацаны твои тебе дороже? - с горькой усмешкой спросила Надя, отворачиваясь, - Дороже нормальной жизни?

- Да не дороже! - в сердцах крикнул Валера, швыряя бычок в талую жижу, - Это жизнь моя, понимаешь ты?! Другой у меня нет и не будет!

Они начали ругаться. Зло, с переходом на личности. Надя припомнила ему Марата, снова, которого он отшил и избил без капли жалости, припомнила всё, что могла. Валера в ответ говорил, что она ничего не понимает в их законах, что легавые сами полгорода сгноили в кутузках. Они кричали друг на друга пару минут, пока воздух между ними не раскалился. А потом Надя просто замолчала, бессильно опустив голову. Плечи её мелко задрожали от обиды и сырого холода.

Валера посмотрел на неё - взъерошенную, с покрасневшим носом, безумно красивую в этом тусклом свете далекого станционного фонаря. Вся его злость куда-то разом испарилась. Он тяжело вздохнул, придвинулся ближе и, бесцеремонно обхватив её за плечи своей рукой, притянул к себе. Надя попыталась дернуться, но он прижал её голову к своему плечу, заставив уткнуться носом в жесткую кожу куртки.

- Всё, хорош базлать, Надька, - тихо, глухо проговорил Туркин, уткнувшись подбородком в её макушку, - Остынь. Слышь? Здесь и сейчас сиди. Не надо этих разговоров про «потом»

И она затихла. Прижалась к его широкой груди, чувствуя, как сквозь кожу куртки пробивается его бешеное сердцебиение. Именно тогда они негласно договорились: ничего друг другу не обещать. Просто быть рядом. Скрытно. Чтобы никто - ни пацаны из «Универсама», ни оперативники из отдела - даже не догадался.

Наступила суббота. У Нади впервые за две недели выпал полноценный выходной с переходом на воскресенье. Отец подловил её еще с вечера. Евгений Сергеевич, молча выкурив сигарету у окна в кухне, зашел в комнату дочери. Мужик тяжело подошел к двери, вытащил из замка ключ и, вставив его с наружной стороны, запер комнатную дверь на два оборота.

- Дома посидишь, - раздался из коридора сухой, густой бас отца, - подумаешь. До завтрашнего вечера закрытая побудешь, может, ум просветлеет. С бандитами она под окнами шашни крутит...

- Пап! Чего делаешь то?! Как маленькую на ключ? Серьёзно? - Надя рванула за ручку, но дубовая филенчатая дверь даже не шелохнулась

За дверью заскрипели половицы, а потом в кухне зашумела вода. Соколова стояла посреди комнаты, сжав кулаки. Синие глаза горели бешеным, упрямым огнем. Ей двадцать лет, у нее погоны на кителе, а отец закрывает её как провинившегося подростка!

Около десяти вечера Надя подкралась к окну, осторожно отодвинула тюль и приоткрыла форточку. Внизу, в тени обледенелого тополя у подъезда, уже стоял Валера. Парень мерз на талом ветру, высматривая её окно.

Надя высунулась в форточку, прикрыв ртом ладонь, и тихо, но четко прошипела вниз:

- Туркин! Жди! Уснут когда мои - выйду! Не уходи! В подъезд зайди пока!

Валера внизу замер, запрокинул голову, коротко кивнул и пошел в подъезд. Позже - снова вышел на улицу, чтобы покурить. И не вольно стал свидетелем весьма интересной картины...

Надежда дождалась полуночи. В соседней комнате затих телевизор, а за стеной раздался тяжелый, размеренный храп отца. Пора.

Коммуналка на третьем этаже старой кирпичной пятиэтажки. Высота приличная. Зато прямо под её окном выдавался массивный железобетонный козырек подъезда с плоской, занесенной подтаявшим снегом крышей. Соколова действовала быстро и молча.

Она рванула с кровати две плотные хлопчатобумажные простыни, сорвала пододеяльник и по-морскому завязала их между собой тугими, мертвыми узлами. Один конец затянула вокруг чугунной ножки тяжелого дубового комода.

Спеша и сбиваясь, Надя натянула обычные гражданские штаны, залезла в старое болоньевое пальто, торопливо завязала на шее серый мохеровый шарф, быстро обула какие-то осенние сапоги, что стояли на нижней полке шифонера в её комнате. В этой спешке и суматохе шапку она просто забыла на стуле, оставшись с растрепанными черными волосами.

Распахнув деревянную раму, Надя выбросила связанный белый канат наружу. Простыни повисли, едва доставая краешком до настила козырька. Перекинув ногу через подоконник, лейтенант Соколова начала спускаться, упираясь сапогами в обшарпанный кирпич стены.

Внизу, у края козырька, стоял Валера. Когда он увидел, как из окна третьего этажа вываливается белая простыня, а следом за ней, смешно цепляясь за кирпичи, вылезает участковый района, лейтенант Соколова в гражданском пальто и без шапки, Турбо от неожиданности чуть сигарету не выронил. Тот хохотал тихо, сочно, до слез, закрывая рот рукавом кожанки, чтобы не перебудить соседей:

- Ты чё, Соколова, совсем сдурела?! - прошипел Валера, удушаясь от смеха, - Омусорилась окончательно, а десантируешься по простыням! Лейтенант на канате! Я херею, а!

Надя, тяжело дыша и обдирая пальцы о кирпич, съехала на козырек подъезда, еле удержав равновесие на скользком бетоне.

- Заткнись, Туркин! - прошипела она сверху, поправляя сбившиеся черные волосы, губы ее дрожали от злости и смеха, - отец ключ унес! Помоги спуститься лучше!

Турбо, все еще ухмыляясь во всю рожу, подошел к самому краю козырька, где высота до земли составляла около двух с половиной метров, протянул вверх руки и снизу рявкнул:

- Прыгай давай, каскадёрша!

Надя секунду колебалась, потом свесила ноги с края козырька и соскользнула вниз. Валера подхватил её под мышки - легко, натренированными руками, приняв её вес на себя. На секунду она оказалась прижатой к его груди. От него пахло дымом сигарет, талым снегом и кожей.

Турбо поставил её на ноги в рыхлую кашу сугроба, но рук с её талии сразу не убрал, глядя в её растрепанные черные волосы и пылающие щеки.

- Шапку-то где посеяла, опергруппа? - все еще смеясь, спросил он, - голова замерзнет.

- В комнате забыла! - огрызнулась Надя, сбивая снег с пальто, - пошли быстрей, пока отец из окна не срисовал. Если увидит - точно во дворе прибьет

- Пошли, - хмыкнул парень, перехватывая её за локоть и увлекая во тьму дворовых арок.

Они шли по ночной Казани. Оттепель превратила улицы в странное, призрачное пространство. Из подвалов и промзон валил сырой туман, гася желтые пятна фонарей.

- Куда мы идём? - спросила Надя, пряча зябнущие уши в шарф, наматывая его как платок

- На окраину, - ответил Валера, - там дом один есть, расселенный под снос. Чердак сухой. Пацаны наши там летом хазу держали, сейчас пусто. Никто не найдет

Они добрались до трехэтажного старого купеческого дома с заколоченными фанерой окнами первого этажа. Валера привычным движением отогнул лист железа у пожарного выхода, пропустил Надю вперед, и они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на самый верх, под самую крышу. На чердаке было тихо и удивительно сухо. Пахло старым сосновым брусом, сухой пылью и выветрившимся табаком. Через слуховое окошко пробивался тусклый свет казанской луны.

Валера достал из кармана огарок парафиновой свечи, чиркнул спичкой. Огонек задрожал, отбрасывая на бревенчатые стропила длинные, пляшущие тени. Парень нашел в углу пару чистых деревянных ящиков из-под фруктов, смахнул с них пыль своей перчаткой и уселся на один.

- Садись давай, встала

Надя опустилась на ящик напротив. Между ними на кирпиче попискивал огонек свечи.

- А ты отца своего вот боишься? - тихо спросила Надя, разглядывая сидевшего напротив парня.

- Кого? Отца-то? - Турбо криво усмехнулся, доставая из пачки сигарету, - Да пошел он. Он на заводе пашет в две смены, а потом приходит и «сучок» глушит, пока не отключится. Мать всю жизнь на него положила, а он только орет да кулаками машет, когда наклюкается. Я с двенадцати лет дома почти не ночевал. На улице рос. Если б не контора, не пацаны - давно бы в колонию для малолеток упекли или в подворотне зарезали.

- И ты считаешь, что улица тебя спасла? - с легким сарказмом переспросила синеглазая девушка.

- Спасла, не спасла - а другой жизни у меня не было. - отрезал Валера, - На улице всё честно, Соколова. Есть свои, есть чужие. Есть слово пацана. Нарушил слово - ты чёрт. А у вас в милиции чё? Бумажки, рапорты, показатели...

- Не говори о том, чего не знаешь, - строго перебила Надя, - у нас закон. А у вас - стая.

- Ну и пусть стая, - жестко хмыкнул Туркин, - зато я знаю, кто мне спину прикроет. Или прикрывал...

Он замолчал, уставившись на пламя свечи. Надя увидела, как побелели его костяшки на кулаках. Разговор зашел о тупике, в котором они оказались. Турбо не скрывал: если Зималетдинов или кто-то еще из старшаков выследит его связи с сотрудницей отдела, пощады не будет. Улица не прощает чужаков, а ментов считает врагами номер один. Валера понимал, что его отошьют наглухо, объявят предателем и лишат всего, чем он жил последние годы. И Надя понимала: рапорт майору Ильдару Юнусовичу - и её карьере конец, волчий билет и позор перед отцом.

И от этой сухой правды обоим было по-настоящему жутко.

- Так зачем ты со мной, Валера? - тихо, уставившись ему прямо в глаза, спросила она, - Зачем? Ты же всё теряешь. И я всё теряю. Нас с тобой под поезд тащит, а мы сидим тут на чердаке. Понимаешь? Так нельзя

Турбо молчал долго. Он выплюнул бычок на кирпич, растер его носком ботинка. Посмотрел на её распущенные черные волосы, на синие глаза, горевшие в свете огарка. Он медленно встал с ящика, сделал шаг к ней и опустился на корточки прямо перед её коленями. Взгляд его стал тяжелым, темным, налитым какой-то сумасшедшей, дикой тоской.

Валера медленно протянул руку и коснулся её щеки - пальцы его были сухими и теплыми от табака. Надя не отстранилась.

Турбо подался вперед и поцеловал её.

Это был первый поцелуй - неловкий, сомнительный, соленый от талого снега и горчивший дешёвой сигаретой. Валера накрыл её губы своими, настойчиво и осторожно.

Надя замерла на секунду, а потом... потом внутри неё что-то оборвалось. Она подалась навстречу, ответила на поцелуй, приоткрыв губы и чувствуя, как от его тепла кружится голова.

Они целовались буквально три секунды. А потом в башку Соколовой, как обухом, ударила ледяная реальность. Надя резко одумалась. Она уперлась ладонями ему в грудь и сдавленно, но твердо отстранилась, разрывая поцелуй.

- Нет, слушай... - тяжелыми выдохами произнесла Соколова, тяжело дыша и опустив голову. - Нельзя. Не надо

Турбо не стал её зажимать или настаивать. Пацанский гонор вспыхнул было в нем, но он мгновенно его подавил. Он просто коротко кивнул, убрал руку от её лица и сел обратно на свой ящик напротив.

- Понял, - глухо выдохнул парень. - Сорвалось.

Они больше не пытались быть ближе разговоров и сомнительных объятий. Они просто продолжили сидеть рядом на этом заброшенном чердаке до самого рассвета, разговаривая обо всём - про казанские улицы, про сломанные судьбы, про то неизвестное, что затягивало их обоих в глухую, непроглядную петлю.

Когда за слуховым окном небо стало наливаться серым, мутным светом февральского утра, свеча окончательно оплыла и погасла. Они спустились с чердака. На улице царила утренняя тишина. Подошли во двор к её пятиэтажке. Из окна её комнаты на третьем этаже всё так же одиноко свисал белый хвост соединенных простыней, чуть покачиваясь на ветру.

Надя остановилась у козырька подъезда, посмотрела на высоту и обреченно вздохнула:

- Ну и как я наверх заберусь..? Нас всему учили, но на козырёк я не залезу. Он вон, скользкий. Руками не уцепиться

Валера хмыкнул, обошел козырек и оценил обстановку. Высота настила - чуть больше двух метров.

- Давай, опергруппа, становись мне на плечи, - задорно ухмыльнулся Турбо, потирая ладони, - подсажу. На козырек встанешь, а там по канатам своим подтянешься. Как раз сноровку проверим вашу, ментовскую

- Ты смотри не урони - буркнула Соколова, но спорить не стала.

Турбо подошел к самой стене под козырьком, чуть присел и сцепил пальцы замком. Надя поставила сапог ему на ладони, хватаясь руками за его кудрявую голову и плечи. Валера с кряхтением выпрямился, подсаживая её вверх, а потом уперся руками ей прямо в подошвы сапог, выталкивая на бетонный настил.

Парень прямо-таки давился со смеху, стараясь звуков лишних не издавать.

Утро, все-таки. Какие-нибудь любопытные бабки - точно не спят. стоя внизу на снегу и сжимая кулаки:

Наблюдал, как синеглазая переваливается через край козырька и цепляется за простыню.
- Давай-давай, лезь, опергруппа!

Надя, отдуваясь и мысленно кляня все на свете, ухватилась за простынный канат и проворно карабкалась вверх по кирпичной стене. Подтянувшись на руках, она перекинула ногу через подоконник и влезла обратно в свою комнату.

Она высунулась в окно, быстро сматывая простыни в охапку, и прошипела вниз ухмыляющемуся Туркину:

- Иди уже отсюда! Спасибо!

- Завтра идём? - вытолкнул Валера свой привычный вопрос, сунув руки в карманы куртки.

Надежда замерла с простыней в руках, посмотрела на него сверху, с третьего этажа, и тихо кивнула, усмехнувшись:

- Посмотрим

Валера коротко кивнул, развернулся и довольной, размашистой походкой пошагал прочь из двора.

Надя торопливо распутала простыни, заправила кровать, аккуратно повесила пальто и шарф в шкаф. В этот момент за дверью комнаты загремел ключ в замке.

Дверь распахнулась. На пороге стоял отец. Евгений Сергеевич не спал - лицо его было серым от бессонницы, глаза воспаленными от дешёвого табака. Мужик сурово глянул на дочь, сидевшую на кровати в домашнем свитере, а затем медленно перевел взгляд на окно. Отец подошел к подоконнику, сдвинул занавеску и увидел на обледенелом подоконнике свежие комья мокрого снега с грязью от сапог и царапины на кирпичной стене.

Мужик медленно повернулся к дочери. Сивые брови тяжело сдвинулись к переносью, челюсть заходила ходуном.

- Опять скакала? - с давящей, глухой яростью в голосе спросил отец, - Думала, я глухой и не слышал, как ты ночью раму выставляла?

Надя подняла на него свои ярко-синие глаза, пряча трясущиеся пальцы в рукава свитера:

- Будто ты меня не знаешь. Закрыл дверь - думаешь я правда сидеть бы стала? 20 лет уже, погоны, а ты меня как восьмиклассницу

- Ты совсе стыд потеряла?! По простыням из окна к группировщику лазишь

- Не ори на меня - встала с кровати Надя, упрямо вскинув подбородок.

- Не ори? - отец сделал шаг к ней, уперев тяжелые заводские кулаки в бока. - Да если в твоем отделе или майор твой пронюхает... Ещё раз возле дома этого кудрявого увижу...

Евгений Сергеевич тяжело дышал, сжимая кулаки, затем развернулся и сокрушительно хлопнул дверью комнаты.

Туркин шел по талому казанскому снегу в сторону района. Внутри всё горело и гудело от противоречивых чувств: перед глазами стоял смешной побег Нади по простыням и её первый поцелуй. Но над головой уже сгущалась глухая, опасная туча - давление Зимы в качалке нарастало с каждым днем, а прятать лейтенанта милиции от родной конторы становилось всё труднее.