Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Январь жил свои дни второй половины, но отпускать Казань из метельной петли даже не собирался. Город занесло по самые подворотни: сугробы у панелек росли со скоростью трамвайных задержек, а ветхий частный сектор у слобод и вовсе врос в снег по самые крыши.

Мороз стоял дикий, сухой, под тридцать три градуса - из тех, когда при каждом вдохе в носу мгновенно слипаются волоски, а губы костенеют за пару минут на улице. Жёлтые тусклые фонари еле пробивали мутную ледяную взвесь, в которой сухими иглами кружила позёмка.

Надежда Соколова толкнула тугую дверь отдела и сразу пригнула голову, пряча лицо от рванувшего навстречу ветра. Шинель от мороза мгновенно сделалась дубовой, форменные сапоги на тонкой подошве заскользили по вытоптанному до глянца насту. Надя поправила погоны лейтенанта.

Ей было всего двадцать. В школу милиции Соколова ушла сразу после восьмого класса - в четырнадцать лет, когда подружки ещё гадали на женихов и бегали на школьные дискотеки. Четыре года муштры, Уголовного кодекса, строевой и стрельб в холодном тире. В восемнадцать заступила на реальную службу в отдел - с ходу дала понять, что поблажек за юность и яркие синие глаза не ждёт. За два года работы на улице лейтенант Соколова повидала столько грязи, бытовухи и пацанского беспредела, сколько иному мужику на заводе за жизнь не прочувствовать. Но сегодня ноги в сапогах гудели особенно люто: смена выдалась дрянная - два грабежа у магазина «Ткани», пьяная поножовщина в коммунале да трехчасовой допрос малолетки, который только шмыгал носом и божился, что арматурину в рукаве просто так носил.

Она шла по привычной колее между высокими сугробами. И даже не оборачиваясь, точно знала - сзади, метрах в двадцати, плетется он.

Турбо ходить не бросил. Таскался следом каждый вечер, подминая тяжелыми ботинками свежий снег.

Только сегодня лейтенант Соколова повернула не к своему двору.

У крайнего пятиэтажного дома, прямо за глухими гаражными боксами, черноволосая девушка взяла влево - через заваленный сугробами пустырь за гастрономом, аккурат к местной теплотрассе. Там из-под земли наружу выходили огромные магистральные трубы. Стекловата на них давно искрошилась, рубероид кое-где висел рваными клочьями, и от раскаленного железа в морозный воздух валила густая, пахучая пароходная туча. В радиусе пары метров вокруг труб снег давно стаял, превратившись в грязно-черное месиво из оттаявшей земли и прошлогодней травы.

Надя зашла прямо в это теплое, сырое облако и остановилась.

Шаги за спиной споткнулись. Наст сдавленно хрустнул, и из метели вынырнул Туркин. В своей зелёно-коричневой кожанке, шапке с козырьком, сбитой на затылок, с ошалелым взглядом.

- Соколова, ты че, сдурела? - без раскачки буркнул Валера, останавливаясь в паре шагов. От него разило сигаретами и свежим морозом, - Ты на кой черт на пустырь поперлась? Тут же темнота, хоть глаз коли. Из-за любого угла башку проломить могут

Надя развернулась к нему. На бледном, припудренном инеем лице горели яркие, глубокие синие глаза. Ни испуга в них не было, ни страха. Только запредельная усталость и сухая, ядовитая ирония.

- Ты же сам вчера под окнами орал, что поговорить нам надо, - ровно, не повышая голоса, произнесла лейтенант, - на трубы зовешь, свиданку устраиваешь. Ну вот они, трубы. Базарь, Туркин. Я слушать пришла

Валера от такой сухой подачи аж поперхнулся. Кудрявая челка под шапкой инеем взялась, желваки на скулах ходуном заходили. Руки в карманах куртки сжались в кулаки.

- Да чё сразу «базарь»... - сбавил он тон, переступая тяжелыми ботинками в грязи, - Я просто... У дома твоего окна кругом, соседи, мать твоя. А тут пусто. Ни пацанов, ни легавых ваших. Никто не срисует

- Ну так давай, выкладывай, - Надя чуть прищурила свои васильковые глаза, разглядывая свежий шрам над его бровью, - сколько ты еще за мной таскаться собираешься, Валера? Год? Два? До пенсии моей?

- Пока не пойму, что тебя никто не тронет, - буркнул парень.

- Да ты что? - Надя едва заметно усмехнулась, но ухмылка вышла горькой, - защитник выискался. Ты сам-то со стороны себя видишь? Каждую ночь в сугробах кукуешь, пацанам своим по ушам катаешь про больную бабушку. Рискуешь, между прочим. Напомнить?

Туркин дернул подбородком, взгляд стал тяжелым, бычьим:

- Мои пацаны - это мое дело.

- А я за себя переживаю. Мне двадцать лет, я шесть лет жизни отдала, чтобы эти погоны надеть. Лейтенанта получила не для того, чтобы из-за тебя с треском из органов вылететь! Ты хоть соображаешь своей кудрявой башкой, что если нас вместе срисуют, меня с работы выпрут без разговоров? За связь с бандитом

- Да не срисует никто...

- А ты не зарекайся! - перебила она, но опять же без крика, сухим, давящим шепотом, - Ты ж у нас правильный такой. Понятия, улица, «слово пацана». Трупы только плодите, правильные вы наши. И ты мне после этого про какую-то защиту затираешь?

Каждое её слово било Валеру точно в дых. Он стоял у теплотрассы, выдыхая густые клубы пара, и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная злость. Улица для него всегда была на первом месте, понятия - выше любой бабы. И признаться самому себе, что он ради этой лейтенантши рискует вообще всем, было дико, больно. Но он не мог отступить.

- Да не могу я назад сдать, поняла?! - вытолкнул он из себя, глухо и зло, - в башку вшибло - и всё! Каждую ночь ноги сами к твоему отделу тащат, будто по рельсам. Я спать ложусь - ты перед глазами. В качалке сижу - опять ты. Я б, может, и рад забыть всё это, да не выходит ни хера!

Соколова молча смотрела на него. Ветер доносил с улицы гул проезжающего трамвая. Пар от труб оседал мелкой росой на её воротнике.

- Ты дурак, Валера, - тихо качнула она головой, - нам с тобой не по пути. Ты так и останешься на улице, пока тебя в каком-нибудь подвале арматурой не завалят. А у меня своя жизнь. Нормальная.

Она переступила ногами в тонких сапогах, зябко повела плечами, понимая, что мороз пробирает до костей даже сквозь сырой пар.

- Всё, сворачиваемся, - отрезала Надя, разворачиваясь к тропинке, - не могу я больше на этом холоде стоять, у меня ноги отваливаются.

Она сделала шаг, собираясь уйти.

- Стой, - сдавленно бросил Турбо.

Он мгновенно подался вперед, сделал широкий шаг по грязи и перерезал ей дорогу. На таком лютом морозе снимать куртку было бы чистым идиотизмом, поэтому Валера просто вскинул правую руку, захватил синеглазую девушку за плечо тяжелым рукавом своей кожанки и силой прижал её к своему боку.

Соколова от такой наглости замерла, дернулась локтем:

- Туркин, руки убрал!

- Тихо ты, не дергайся, - спокойно произнес Валера, только крепче сжимая пальцы на её плече и отдавая ей плотное тепло своей массивной куртки, - замерзла же, как собака. Постой минуту.

Надя замерла. Её плечо оказалось плотно прижатым к его боку. От куртки пахло бензином, сигаретами, сырой шерстью и тем самым морозным духом, который бывает только у районных пацанов после трех часов на улице. Она попыталась подобрать привычные жесткие слова, но ноги действительно гудели от холода, а от него пылало настоящим жаром.

- Не надо так со мной, Валера, - уже тише выдохнула Соколова, спрятав подбородок в шарф, - я на жалость не напрашивалась.

- Да какая жалость, Надь, - ответил Туркин, глядя куда-то поверх её головы на белую пелену пустыря, - я сам не знаю, чё это. Просто стой.

Они простояли так пару минут среди клубящегося пара. Метель закручивала белые чертополохи у их ног, а вокруг на километры простирался замерзший город.

- Все равно ничего не выйдет, - прошептала Надя.

- Посмотрим ещё, - коротко отрезал Валера.

Они дошли до подъезда почти без слов. Снег под ботинками сдавленно шипел. У самой железной двери Надя аккуратно высвободилась из-под его руки и поправила воротник шинели.

- Всё. Пришли, - тихо сказала лейтенант.

Турбо стоял перед ней, убрав руки глубоко в карманы кожанки. На его губах застыл главный вопрос, но он не решался выдохнуть его первым. Надежда посмотрела на него. Синева её глаз в полутьме двора казалась почти черной, строгой.

- Завтра... - все-таки вытолкнул Валера.

Соколова помолчала пару секунд, затем чуть заметно кивнула:

- Завтра. После шести. И только попробуй снова под окнами орать

- Не буду орать - хмыкнул Турбо.

Дверь подъезда скрипнула, и Надя исчезла внутри...

Тяжёлая железная дверь со стуком захлопнулась за её спиной, отсекая мороз и шум метели. В подъезде воняло сырой побелкой, на пролёте тускло горела одинокая лампочка без плафона. Надя с трудом преодолела четыре марша по обледеневшей лестнице. Пальцы на ногах совсем не онемели, сапоги казались чугунными.

Едва она вставила ключ в замочную скважину, как дверь тут же рванули изнутри.

На пороге прихожей стоял отец.

Евгений не спал - да и не собирался. На нём была серая байковая рубашка, расстегнутая у горла, широкие заводские брюки. Лицо суровое, застывшее, сивые брови сдвинуты к переносью так, что между ними пролегла глубокая складка. От него за версту разило тяжелым табачным дымом.

Из кухни выскочила Нина Петровна - в халате, с мокрым от слёз полотенцем в руках.

- Зашла? Зашла, слава Богу! - ахнула мать, ухватившись за косяк, - Надя, время - первый час ночи! Ты где пропадаешь?!

Соколова молча опустила голову и принялась расстёгивать заледеневшие пуговицы шинели.

- С кем стояла у подъезда? - раздался над ней тяжелый, как гул заводского пресса, бас отца.

Надя замёрзшими пальцами возилась с петлей, не поднимая глаз:

- Пап, не начинай. Смена тяжёлая была. С ног валюсь.

- Я тебя спрашиваю, с кем стояла?! - рявкнул Евгений Сергеевич так, что в прихожей звякнуло зеркало на вешалке. Нина Петровна вскрикнула и прижала ладонь к губам, - Я из кухни в окно всё прекрасно видел! Ты с этим кудрявым гопником у двери обнималась?!

Надя резко подняла голову. В её ярко-синих глазах вспыхнул ледяной, отцовский же упрямый огонёк.

- Я не обнималась. Мы просто разговаривали.

- Разговаривали они! - отец сделал шаг к ней, уперев руки в бока. Мужик он был кряжистый, плечистый, всю жизнь на заводе начальником цеха отпахал, привык, чтобы его командам подчинялись беспрекословно. - Я тебе, когда ты в четырнадцать лет заявила, что в школу милиции уйдешь, чё сказал?! Напомнить?! Я тебе прямо в глаза говорил: «Нехрен девке в погоны лезть, грязь городскую лопатой грести да с уголовной швалью знаться!». Ты меня послушала?! Проявила характер, сделала по-своему! Лейтенанта нацепила! А теперь что?!

- Женька, тихо ты, соседей разбудишь! - запричитала мать, хватая мужа за рукав.

- Пускай слушают! - отмахнулся отец, не сводя взгляда с дочери, - Пусть знают, с кем лейтенант Соколова под окнами шляется! Надя, ты совсем из ума выжила?! У него же на лбу написано - группировщик! Ты думаешь, я не знаю, чё они на улицах вытворяют?! Людей арматурами забивают, девок калечат! А ты с ним под балконом трёшься!

- Он меня от Бурова защитил, - твёрдо и сухо чеканя каждое слово, произнесла Соколова, сбрасывая тяжелую шинель на крючок, - если бы не он, меня бы в подворотне закопали. Это по работе, отец.

- Не крути мне мозги своей работой! - отец шаг уступил, стукнул тяжелым кулаком по стене, - Я не слепой! Какая тут работа, когда он тебя за плечи держит, а ты от него не отходишь?! Совсем стыд потеряла! Тебе двадцать лет, ты дочь уважать должна! Если в твоем отделе пронюхают, что ты с пацаном с района крутишь - с тебя эти погоны с треском сорвут! И из органов выпрут с волчьим билетом! Ты об этом думала, лейтенант?!

- Я сама со своей жизнью разберусь, - отрезала Надя, проходя мимо него в коридор.

- Не разберешься! - отрезал Евгений Сергеевич ей в спину, - Погоны надела - думала, умнее отца стала?! А мозгов как не было, так и нет! Я тебе последний раз говорю, Надя: ещё хоть раз я этого бандита возле нашего подъезда увижу - я сам во двор выйду. Я ему прямо там все ребра переломаю! А тебя дома на замок закрою и ключи в Волгу выброшу! Поняла меня?!

Соколова остановилась у двери своей комнаты, не оборачиваясь.

- Поняла, - тихо сказала она, - только ты его не трогай, отец. Тебе же хуже будет.

Она шагнула в комнату и плотно закрыла дверь. В прихожей остался стоять тяжелый гул отцовского дыхания и тихое, отчаянное всхлипывание матери.

А Валера Туркин в это время простоял у сугроба во дворе ещё минут пять, пока на втором этаже не вспыхнул жёлтый свет кухни и занавеска не колыхнулась. Только после этого он развернулся и пошагал прочь. Внутри него все пело. Парень шел по ночным улицам, почти не ощущая тридцатиградусного мороза. Улыбка сама собой выползала на лицо, привычный пацанский гонор куда-то улетучился. Ему казалось, что он парит над казанскими сугробами.

Он влетел в подвал качалки, выбивая сапогами белый снежный пыл, и сокрушительно хлопнул дверью.

- О, явился, сокол, - раздался из темноты коридора сухой, знакомый голос.

У стены, скрестив на груди руки, стоял Зималетдинов. Он смотрел на Валерку долго, хмуро, без единой искры тепла.

Улыбка с лица Турбо слетела мгновенно, сменившись привычной районной маской.

- Ты чё светишься, Турбо? - тихо спросил Вахит, делая шаг вперед, - лотерейный билет выиграл или бабушка выздоровела?

- Да так, - отмахнулся Валера, проходя к вешалке, - пробежался. Погода нормальная.

- Погода? - Вахит усмехнулся, сделав ещё шаг, - Ты на себя в зеркало глянь. У тебя на роже написано - «влюбился как чушпан». Ты до бабы, что ли, бегаешь, Валер?

Турбо замер у гвоздя, сдергивая шапку. Внутри все сжалось в холодный узел.

- Чё ты фантазируешь, Вахит? - хмуро буркнул Туркин, не поворачивая головы, - сказал же, дела у меня.

- Да ладно тебе тихариться-то! - перебил Вахит, и в его голосе прорезалось искреннее недоумение пополам с пацанской подозрительностью, - У нас чё, запрещено, что ли, с девчонками гулять? Понятиями не воспрещается. Если баба нормальная - так приведи её в качалку. Пацанам покажи, кто с тобой ходит. Чтобы все знали, чья она, чтобы на районе никто не зарился и пальцем не тронул. С ней в качалке со всеми и сидел бы. В подсобке чай бы гоняли вдвоем, на дискач бы с собой брал. Чё ты за углами-то с ней трёшься как неродной? Или ты от конторы прячешь ее?

Валера чувствовал, как холодный пот выступает под кудрями. Он попал в тупой, глухой угол. Привести лейтенанта милиции в подвал «Универсама»? Показать синеглазую Надьку, которая полулицы из их конторы по картотеке знает? Да его прямо на месте свои же пацаны и забьют!

Валера судорожно начал выкручиваться, на ходу слепливая хоть какую-то отмазку:

- Да не... Вахит, ты не понял. Не из этих она

- Из каких «не из этих»? - прищурился Вахит.

- Ну... домашняя она, - суетливо вытолкнул из себя Турбо, сглатывая сухой ком, - скромная очень. Отцовская дочка, понимаешь? Отец у неё упертый, суровый, чуть что - из дома вообще не выпускает. Не любит она эти подвалы, шумиху пацанскую, качалки... Стесняется она. Ей такие движения не по душе

Вахит слушал его, не мигая. Слушал и с каждым словом Валерки все больше хмурился.

- Домашняя, говоришь? - медленно повторил Зималетдинов, оглядывая Валерку с ног до головы, - И отца боится? А тебя, значит, не боится?

- Зима, давай без этого, а? - огрызнулся Турбо, пытаясь перехватить инициативу и скрыть дрожь в голосе, - Моя девка, сам разберусь! Не надо её сюда притягивать, лишнее это

- Смотри, Турбо... - тихо и очень весомо произнес Вахит, упираясь ладонью в косяк стены. - Ты у нас супер. Ты голова. Тебе вроде как виднее. Но ты мутишь чё-то. Если девка ровная - её пацанам показать не зашквар. А если ты её прячешь, значит, либо баба с подвохом, либо ты сам перед конторой крутишь.

- Да ничего я не кручу! - рявкнул Валера.

- Я всё сказал, Турбо, - отрезал Вахит, отступая на шаг, - ты за понятия нам каждый день мозг сушишь. Смотри, чтобы сам по своим же понятиям не влетел. Потому что, если ты район подставишь... пизда всему

Зималетдинов развернулся и ушел в глубину подвала, где со звенящим стуком упал на цементный пол чугунный блин.

Валера остался стоять в узком коридоре. Он медленно опустился на старый потертый диван, тяжело уперся локтями в колени и сжал голову кулаками. Внутри еще грело синеглазое «завтра». Но из темноты подвала на него уже дышал настоящий, беспощадный ледяной сугроб, от которого не спрятаться ни за какими пацанскими отмазками...