Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

Февраль. Начало. Месяц опустился на Казань не просто морозом после такой поздней январской оттепели - он припёр город к земле мутной, свинцовой тяжестью. После всего, что грохнуло на Универсаме, проспекты и дворы-колодцы затаились, словно под прицелом. Гибель Айгуль, бегство Вовы Адидаса, за которым теперь гонялся весь городской Уголовный розыск, закрутили вокруг района тугую петлю. Пацаны на «коробке» терлись у бортов понурые, с опущенными воротниками, шептались о том, что прежняя жизнь трещит по швам и рассекается на до и после.

Милицейские УАЗики с синей полосой мелькали в подворотнях всё чаще, а над панельными пятиэтажками висело сплошное сырое марево.

В квартире Суворова-старшего дни сплелись в сухой, беззвучный моток. С тех пор как старший сын ушел в бега, а девчонку увезли в цинковом гробу, здесь поселился мертвый сквозняк. Отец, Кирилл, докрасна прокуривал кухню, сгорая от позора и неведения; Диляра, бесшумно плакала у плиты, вытирая края глаз уголком фартука.

А в самой дальней комнате, за закрытой дверью, заживо хоронил себя Марат.

В его обители стояла плотная, спертая полутьма. Тяжелые портьеры из коричневого плюша висели на гардине недвижно, намертво отсекая парня от внешнего мира - от лязга проезжающих по проспекту трамваев, от криков дворовой детворы, от любых воспоминаний о тех временах, когда он был нормальным, живым пацаном.

Марат лежал на диване, уставившись в потолок. Старая штукатурка, пережившая не одну протечку с верхнего этажа, расползалась извилистыми, темными трещинами. За недельный затвор младший Суворов выучил этот цементный лабиринт до мельчайшей крупицы. Над шкафом паутина сколов слагалась в хищную птицу с переломанным крылом. У самой люстры темнел сгусток въевшейся грязи. А в углу... В углу трещины складывались в до боли знакомый, чистый профиль.

Он видел не штукатурку. Он видел Айгуль.

Она возникала перед его воспаленным взором снова и снова. На ней было то самое белое платье с гипюровым воротником - чистое, праздничное, в котором её хоронили. Айгуль улыбалась ему сквозь слёзы, но в ее темных, огромных глазах застыл немой, животный ужас. Марат едва ли не наяву слышал ее дрожащий шепот, пробивающий тишину комнаты: «Марат, мне страшно...»

А затем она отворачивалась и шаг за шагом уходила в ледяную, непроглядную тьму. Сколько бы он ни пытался вытянуть руку, сколько бы ни пытался закричать - горло сжимала судорога. Не догнать. Не спасти. Ему оставалось лишь бессильно смотреть, как она растворяется в небытии, оставляя его одного на самом дне колодца.

Марат с застоном перевернулся на бок. Внутри него образовалась огромная, выжженная каверна. Вся улица, вся пацанская гордость, все законы Универсама сгорели в то мгновение, когда под окнами панельной пятиэтажки нашли её тело. Когда в школе об этом заговорили. Когда брат напоил его, и только тогда рассказал.

Мать заходила к нему осторожно, предварительно поглаживая дверную ручку. Она приносила тарелку с горячим супом или картофельным пюре, тихонько ставила ее на тумбочку. Марат не отказывался от еды - он заставлял себя съесть нормальную порцию, доесть кусок хлеба и допить чай. Делал это осознанно, чтобы не вызывать у родителей лишних подозрений, не выслушивать долгие уговоры и не казаться совсем уж беспомощным.

Еда казалась абсолютно безвкусной, будто он жевал сухую бумагу, но тарелка всегда оставалась пустой. Диляра вздыхала с легким облегчением и уходила на кухню.

Но даже оттуда доносились ее сдавленные всхлипы. Отец в соседней комнате молча и тяжело дымил папиросой, перебирая чертёжные бумаги.

В мыслях Марата круг за кругом вращался один и тот же человек - Туркин. Марат помнил ту сцену у резной гипсовой колонны в фойе ДК до последней детали. Когда Айгуль, задыхаясь от унижения и стыда, бежала к выходу без пальто, под гиканье толпы, Марат рванулся за ней. Но Турбо мертвой хваткой вцепился ему в рукав.

Туркин произносил жестокие слова с непоколебимой уверенностью уличного законника.

Для него трагедия девчонки не значила ничего по сравнению с «чистотой понятия». Айгуль для него перестала быть человеком - превратилась в «бракованную вещь», от которой уличный коллектив обязан был избавиться, чтобы не потерять лицо перед другими конторами Казани.

И Марат тогда смалодушничал. Испугался отторжения улицы, остался стоять у колонны, пока Айгуль исчезала в морозной ночи. Не знал, что через несколько дней она перешагнёт через подоконник пятого этажа, оставив после себя лишь мокрое пятно на снегу и пустоту в его груди.

Он ненавидел Валеру всем существом. За эту его уличную мораль. Но больше всего Марат ненавидел самого себя - за то, что послушался и предал.

Марат поднялся, допил остывший чай, подошел к рассохшемуся шкафу и натянул потертую болоньевую куртку.

Диляра стояла в коридоре у кухонной двери. Увидев сына одетого, робко спросила:

- Маратка, ты куда? На улице ветрище.

- Я пойду, мам, - ответил парень спокойно. - Пройдусь немного, свежим воздухом подышу.

- Возвращайся скорей. Я ужин согрею, - кивнула мать.

На улице властвовал последний зимний месяц - грязный, хмурый, безнадежный.

Младший Суворов шёл, механически переставляя ботинки по талой каше. Маршрута он не выбирал. Ноги сами вели его мимо унылых панелек, облупленных трансформаторных будок и гаражей.

Смеркалось быстро. К шести часам вечера он сам не заметил, как вышел к теплотрассе на задворках промзоны - известному среди уличных укромному углу. Из-за огромных магистральных труб, обмотанных стекловатой и рубероидом, валил густой пар.

Марат укрылся за углами старых металлических контейнеров для мусора. Он уже собирался повернуть назад, как сквозь шум стравливаемого пара долетели тихие, напряженные голоса.

Первый голос он узнал мгновенно - с хрипотцой баритон Турбо. Вторым говорила женщина.

Марат сжался в комок и аккуратно глянул сквозь дыру в металлической обшивке контейнера.

Картина заставила его замереть.

У толстой трубы стоял кудрявый старший. Вплотную к нему прижималась черноволосая девушка в сером пальто и черном вязаном шарфе. Это была Надежда Соколова - их районная участковая, лейтенант милиции, которую все знали как новую «ментовку». Соколова дрожала от страха и нервного напряжения. Она крепко, отчаянно обвила руками шею Валерки, уткнувшись лицом в воротник его куртки. А парень обнимал девушку за талию - нежно, успокаивающе, бережно прижимая к себе.

Виднелась лишь тревожная, тайная близость двух людей, очутившихся по разные стороны закона.

- Валера... не надо, нам нельзя здесь быть, - глухо, прерывисто шептала Надежда, не разжимая рук. - Вдруг нас увидит кто-нибудь? Мои сослуживцы из отделения или твои пацаны из Универсама... Ты понимаешь, чем это закончится? Зачем я только согласилась на это все... Саму собой к тебе тащит каждый раз

- Не видит никто, Надь. Успокойся, - тихим голосом ответил Туркин, мягко поглаживая лейтенантку по спине через пальто, - Тут никого нет. Не нервничай

- Я не могу не нервничать! На душе так тяжело... Чувствую неладное. Случится что-то. Эта наша связь... она ни к чему хорошему не приведет

- Ничего не случится, - шепнул парень, чуть крепче обнимая ее за талию, - Всё нормально будет. Главное, не накручивай себя. Я всё держу под контролем

За контейнером Марат задыхался от нахлынувшей волны дикого яда. Зубы сжались так, что заломило скулы.

«Ах ты сука...» - мысленно зарычал младший Суворов, глядя, как лицемерит старший улиц. - «Меня ты отшил? Айгуль ты назвал грязной!? Ты орал на сборах, что мусора - наши главные враги, что с ними даже здороваться зашкваренно? А сам стоит и обнимает участковую? Сам за талию держит ментовку на теплотрассе!»

Ситуация вокруг убийства Жёлтого была предельно понятной: и милиция во главе с майором Ильдаром Юнусовичем, и весь город были на сто процентов уверены, что лидера «Домбытовских» застрелил именно Вова Адидас. Это была правда. Под Турбо никто не копал - все розыскные силы шли на поимку Вовы. А сам пистолет - то самое орудие убийства - лежал у Марата дома, спрятанный в комнате брата глубоко под матрасом. Если оперативники придут с обыском и найдут ствол - Вову упекут на пожизненное.

И тут в памяти всплыл недавний разговор с Денисом Коневичем - руководителем ОКОД. Коневич давно обрабатывал Марата, агитируя его перейти на сторону порядка. Он знал про горе парня, знал про его ненависть к Туркину за Айгуль и сам предложил хитрую, жестокую комбинацию:

«Хочешь вступить в комсомол сразу, очистить имя и заодно красиво отомстить Турбо? Подкинь ему пистолет. Наведи милицию, они возьмут его со стволом. Турбо сядет наглухо за убийство, ты сведешь с ним счеты, а мы тебя сразу в комсомол примем. Как героя».

Тогда Марат сомневался. Но сейчас, глядя на обнимающего лейтенантку Туркина, детали пазла сложились с дьявольской точностью.

«Если я соглашусь на предложение Коневича и подброшу ствол Турбо...» - размышлял парень, сделав шаг назад. - «Я поймаю сразу трех зайцев... Во-первых, я спасу Вову - с него снимут подозрения, ведь ствол с отпечатками найдут у Турбо. Во-вторых... я упрячу Валеру за решетку и отомщу за Айгуль. В-третьих, это убережет девку. Запекая Турбо на нары, я спасу эту девчонку от судьбы с идиотом, помешанным на понятиях. Он же её сожрет и погубит! А так - он сядет, она поплачет и останется жива»

Марат тяжело выдохнул. Коневич давал ему идеальный инструмент.

Единственное, что удерживало его прямо сейчас - это последние остатки пацанского барьера. Подбросить ствол бывшему брату, пойти на сделку с ОКОД - это был шаг, после которого путь назад на улицу закрывался навсегда.

Он выскользнул из-за контейнеров и пошел к своему дому...