Ментовка / Слово Пацана / Турбо и ОЖП

В кабинете майора Юнусовича было душно, как в сухой, натопленной парилке. За окном мороз прихватил стекла белыми разводами, а чугунные батареи жарили так, что под воротником кителя у Нади проступила тонкая испарина. Пахло разогретым железом, мокрыми шинелями и старой архивной бумагой. На подоконнике между папками всё так же стояла жестяная банка из- под индийского растворимого кофе.

Надя стояла перед столом, держа руки за спиной. Ильдар Юнусович читал её рапорт медленно, водя пальцем по строчкам. Иногда задерживался, возвращался к началу абзаца, хмурился. Бумага шуршала под его ладонью.

Наконец майор снял очки, протёр стёкла краем носового платка и положил их поверх папки.
- Кирилл действительно передал информацию о сборе?

- Так точно, товарищ майор. Сегодня в двадцать ноль- ноль. Место - хоккейная коробка за четырнадцатым домом

Ильдар Юнусович долго смотрел на неё поверх очков. Лицо его оставалось неподвижным, только большой палец медленно постукивал по краю стола.
- Кирилл мог наврать.
- Мог.
- Но место назвал правильно?
- Да. Он испугался не милиции, товарищ майор. Пацанов.

Майор кивнул. За окном кто- то прошёл по двору, снег коротко скрипнул под подошвами и снова стих.
- Хорошо. Собирай людей. Выезд в восемь вечера. Ты будешь с задней стороны, у прохода между гаражами. Не геройствуй, Соколова. Вперёд не лезь, пока не будет команды. Твоя задача - перекрыть отход с твоей стороны.

- Поняла.
- Если кто-то рванёт - задерживаешь. Без крика, без лишней суеты. Глаза держи открытыми: один побежит - за ним могут уйти ещё трое.

Надя кивнула и вышла из кабинета.
В коридоре было холоднее, чем в кабинете. Она прошла несколько шагов, потом остановилась у окна и прислонилась спиной к стене.

Силикатный кирпич отдал через шинель ледяным холодом. До этого неизвестный Турбо был для неё человеком из сводок, фотографией в папке, лицом уличной драки. Теперь всё стало проще и хуже одновременно. Она знала, как он смотрит. Как стоит, чуть подавшись вперёд. Как не отводит глаз. Знала его голос, запах табака, и привычку бросать окурок под ноги.

И всё равно не представляла, как именно будет его задерживать.
Не потому, что боялась. Страх был - этого Надя не отрицала. Но сильнее страха было другое: ясное понимание, что Турбо не станет спокойно поднимать руки и идти к машине. Он полезет напролом. А ей придётся остановить его силой. И хватит ли этой силы - другой вопрос.
Она открыла глаза, выпрямилась и пошла готовиться к выезду...

К вечеру «Квартал» погрузился в раннюю зимнюю темноту. Снег во дворах посерел, фонари загорелись тускло и неуверенно. На стеклах служебной машины проступали белые узоры, пока водитель прогревал двигатель.

Надя стояла в раздевалке, застёгивая шинель до самой шеи. Проверила кобуру, поправила ремень, убедилась, что удостоверение на месте. Макаров лежал тяжёлым холодным грузом под рукой. Она не любила оружие. Не боялась его, но относилась к нему без всякой романтики. Пистолет не делал человека сильнее. Он только увеличивал цену ошибки.

Во дворе отдела хлопали дверцы машин. Мужчины переговаривались вполголоса, докуривая сигареты перед выездом. Кто-то пошутил, но шутка тут же заглохла.

Сбор был коротким. Две машины без сирен, несколько сотрудников в штатском и форме. Никто не хотел заранее поднимать шум. На «Квартале» новости разносились быстрее любого радио: пока один экипаж доедет до двора, половина района уже знала, кто приехал и зачем.

Машины остановились за домами. Двигатели заглушили. Дальше пошли пешком.

Снег хрустел под ногами, но люди старались ступать тише. Ветер таскал по двору мелкую позёмку. За гаражами темнела хоккейная коробка, обнесённая низким металлическим забором. Сетка местами провисла, лёд под снегом давно стал серым, с чёрными пятнами грязи.

Надежда заняла место у прохода между гаражами. Отсюда ей был виден один из выходов с площадки и узкий проезд к соседнему двору. Если кто- нибудь рванёт сюда, другого пути у него не будет. Она спрятала руку в складках шинели, пальцы легли на рукоять пистолета.

Восемь часов.

Сначала ничего не происходило. Только где- то хлопнула дверь подъезда, потом залаяла собака. Из окна третьего этажа донеслась музыка - хриплая, с провалами, будто магнитофон зажёвывал плёнку.
Потом в глубине двора мелькнула первая фигура.

Пацаны подходили небольшими группами. Кто-то перемахивал через ограду, кто-то заходил со стороны подвала. Куртки, шапки, поднятые воротники. Они смеялись, толкались, переговаривались. Пока не замечали ничего подозрительного.
Затем один из оперативников коротко свистнул.

Сразу со всех сторон послышались крики:
- Милиция!

Двор взорвался движением.
Пацаны бросились кто куда. Одни заметались у сетки, другие рванули к гаражам. Оперативники вошли на площадку с двух сторон. Кто- то упал на снег, кто-то попытался перелезть через ограду.

Надя увидела Андрея. Не знала по имени, но похож он на заядлого группировщика не был. Он выскочил из-за будки, поскользнулся, но удержался на ногах. Через секунду его перехватили двое сотрудников и прижали к сетке.
- Руки за спину! Не дёргайся!

Ещё двоих скрутили у дальнего выхода.
Пацаненок, который сегодня днем разговаривал с Туркиным попытался уйти через боковой проход. Его поймали почти сразу. Парень дёрнулся, выкрикнул что- то невнятное, но ему заломили руки и прижали к стене. Надя видела всё это словно отдельными короткими кадрами: белый пар изо рта, мелькнувшая рука, чёрная шапка в снегу, металлический блеск наручников.

И вдруг из подвала вылетел Валера.
Он появился резко, как будто его вытолкнула сама темнота. На ходу сбил с дороги одного из оперативников - тот тяжело рухнул в снег, выронив фонарь. Турбо не остановился. Даже головы не повернул. Тот сразу увидел Надю.
На нём была та же куртка, распахнутая на груди. Под ней - черная олимпийка. Волосы выбились из-под шапки и липли ко лбу. На лице - злость, не смешанная ни с паникой, ни с растерянностью.
Он бежал прямо на неё. Посчитал, что там слабое звено у окружения, и там его точно не перехватят.

Надя вытащила пистолет, но почти сразу поняла, что это ничего не изменит.
- Стоять!

Тот не сбавил хода.

- Стоять, я сказала!

Он был уже в нескольких шагах. Надежда успела увидеть его глаза - темные от расстояния, злые, собранные. В них не было прежнего презрительного спокойствия. Сейчас он не играл на публику. Он спасался. Девушка выхватила наган и выстрелила в воздух. Грохот ударил по двору. Эхо метнулось между домами, разбилось о гаражи и вернулось тяжёлым металлическим гулом.

Турбо дёрнулся, но не остановился.
Надя же отступать не стала. Если дать ему проскочить, он уйдёт в проезд и растворится между домами. Она шагнула навстречу, дождалась последнего мгновения и ушла в сторону, одновременно подставляя ногу.

Турбо налетел на неё всем весом.
Черноволосая резко потянула его за рукав, направляя движение вниз. Он потерял равновесие и рухнул лицом в снег. Сапог скользнул, локоть ударился о лёд.
- Лежать! Руки за спину!

Она навалилась ему между лопаток, одной рукой перехватила запястье, второй достала наручники. Снег мгновенно пропитал колени шинели. Мороз ударил через ткань, но Надя почти не чувствовала холода. Туркин рычал сквозь зубы и пытался вывернуться. Под курткой напряглась спина, плечо пошло вверх. Он был тяжёлым, сильным, привыкшим работать корпусом. Надя удерживала его, прижав запястье к снегу.
- Не дёргайся!

- Слезай!

- Руки!

Один браслет защёлкнулся. Надежда уже перехватывала вторую руку, когда Валерий резко рванулся вбок. Движение было неожиданным и мощным. Он подался всем телом, сбросил её с себя и перевернулся. Девушка ударилась плечом о наст. На секунду перед глазами побелело. Парень вскочил первым.
Она схватила его за рукав, но ткань выскользнула из пальцев. Он толкнул её плечом и рванул к забору.

- Стой! - крикнула Надя.

Он не остановился. Перемахнул через металлическую секцию, зацепился ногой за верхний прут, но удержался. С другой стороны - рухнул в сугроб, поднялся и побежал между гаражами.
Надя поднялась, а в руке у неё остался раскрытый наручник. Вторая половина болталась на цепочке.

- Соколова, назад! - крикнул кто- то из оперативников. - Не преследовать одной!

Она слышала голос, но не ответила.
Турбо уже добежал до следующего забора. На мгновение обернулся. Надя стояла в снегу, с наганом в руке, но не стреляла. Расстояние было слишком большим, за забором начинался двор, в окнах горел свет. Пуля могла уйти не туда.

Он исчез за гаражами.

Надежда осталась на месте, тяжело дыша. На снегу рядом лежала одна металлическая дужка наручника. Она подняла её, сжала в ладони и медленно встала. Внутри ничего не ломалось. Не было ни слёз, ни истерики. Только злость - на себя, на его силу, на эту секунду, которой ей не хватило.

Почти взяла.

Почти.

Но в работе «почти» не считалось.

Турбо бежал через дворы, не разбирая дороги. Снег набился в сапоги, забился под воротник, залез за манжеты. Он перемахнул через низкий забор, зацепился курткой за гвоздь, рванул ткань и даже не остановился. Сердце било в горло. В ушах стоял гул после выстрела. Он остановился только за двумя кварталами, у тёмной стены хозяйственного корпуса. Прижался плечом к кирпичу и несколько раз глубоко вдохнул. В груди жгло, ладони дрожали от напряжения.

Он был свободен. Но радости не чувствовал.

Перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина: Надя в снегу, с пистолетом в руке. Белое лицо, выбившиеся из-под шапки волосы, тёмный взгляд. Она могла стрелять по ногам. Не стала. Турбо вытер рот тыльной стороной ладони. На губах чувствовался металлический вкус - то ли кровь от разбитой губы, то ли просто страх, который он не хотел называть страхом.

Она почти надела наручники. Туркин помнил её пальцы на запястье. Помнил, как она навалилась сверху, как коротко и чётко отдавала команды. Не визжала, не ругалась, не металась. Работала.

«Ментовка».

Так было проще.

Ментовка - и всё. Враг. Чужая. Та, которую надо обходить, давить, не подпускать. Но тогда почему она не выстрелила? Валера зло пнул сугроб. Снег рассыпался по сапогу.

- Дура, - пробормотал он. - нашлась святая.

Он сам не понял, кому это сказал - ей или себе. Постоял ещё немного, пока дыхание не выровнялось, и пошёл в сторону качалки.

В качалке «Универсама» душно. Пацаны сбились вокруг продавленного дивана, перебивая друг друга. Кто- то ругался, кто- то смеялся слишком громко - от нервов. На полу валялись мокрые шапки, куртки, кусок ржавой цепи и разбитый фонарь. Пахло потом, железом, мокрой шерстью и дешёвым спиртом.
Марат влетел в качалку первым. Щёки у него горели, на рукаве темнела полоса грязи.

- Вы видели? Видели, как она его положила? - заорал он, едва переступив порог. - Я своими глазами видел!

Кто-то заржал. Другой хлопнул ладонью по колену. Турбо сидел в углу на деревянном ящике. Шапку он снял и бросил рядом. На скуле проступала свежая ссадина, губа была разбита. Он молчал, глядя в пол.
Марат не унимался:
- Ещё секунда - и поехал бы ты, наш супер, в обезьянник греться!

Смех стал громче. Турбо поднял голову:
- Договорил?

Марат осёкся, но быстро снова ухмыльнулся:
- А чего?

В качалке стало тише. Туркин медленно поднялся с ящика. Не спешил. Только выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Марата.
- Ты вообще кто такой, чтобы мне место показывать?

Турбо сделал шаг к нему. Марат перестал улыбаться. Он был моложе и заметно мельче, но всё ещё держал руки по швам, стараясь не показать, что отступить хочется.
- Ты скорлупа, Марат, - тихо сказал Турбо. - недавно пришился, а уже рот разеваешь. Не перепутай: то, что ты в скорлупе с нами ходишь - старшим тебя не сделало. Как было, я сам знаю. Я здесь стою. Не в обезьяннике, не в больнице. Сам встал и ушёл. Так что не надо мне тут кино крутить.

Марат молчал.

- Ещё раз начнёшь ржать - в фанеру пропишу. Понял?

- Понял.

Туркин отошёл. Марат отступил к стене, стараясь раствориться среди остальных. На продавленном диване сидел Кощей. Он держал гранёный стакан двумя пальцами и медленно покачивал в нём водку. За разговором следил молча. Улыбки на его лице не было, но глаза оставались внимательными. Он заметил всё: как Турбо сорвался после насмешки, как слишком резко поднялся, как несколько раз провёл языком по разбитой губе.

Кощей отпил, поморщился и поставил стакан на стол.
- Хорош базарить, - сказал он. - Чего шум подняли? Облаву пережили - уже праздник?

- Турбо чуть не повязали, - буркнул Марат.

- Но не повязали же, - спокойно ответил Кощей. - значит, живём дальше. А кого повязали - выйдут

У дальней стены на перевёрнутом ящике сидел Вова. Он не смеялся и не вмешивался. Куртку снял, аккуратно сложил рядом. На рукаве виднелась белая снежная пыль.

Вова только недавно вернулся из Афганистана. Об этом говорили мало - сам он не рассказывал, а остальные не спрашивали. Но в нём чувствовалось что-то чужое для этой подвальной суеты. Он не суетился, не повышал голоса и не пытался казаться опаснее, чем был. Просто смотрел. Сначала на Турбо. Потом на Марата. Потом на Кощея.

- Участковая? - спросил он негромко.

Валера полностью проигнорировал его вопрос. Вова не изменился в лице. Только опустил взгляд на свои ладони. Кощей заметил это молчание и чуть прищурился. В качалке уже начинало складываться новое напряжение. Турбо злился не столько на облаву, сколько на то, что его видели в снегу под милицейской женщиной. Марат почувствовал слабость и полез проверить границу. Вова наблюдал, не принимая сторону. А Кощей сидел между ними, как человек, который заранее считает, чем закончится каждая драка.

- Успокойся, - сказал Кощей, глядя на Турбо. - Ты, супер, какой- то не свой сегодня. Ментовка тебя зацепила, что ли?

Турбо поднял голову. В его глазах вспыхнул холодный, злой огонь.
- Она - мусор, - отрезал он. - я таких каждый день на районе вижу. Никто меня не зацепил.

Турбо подошел к углу, подхватил с пола двухпудовую гирю и вцепился хватом в дужку. Внутри у него всё кипело - не от слов Марата, а от злости на самого себя. За то, что она почти взяла его. За то, что он думал о ней. За то, что она не выстрелила ему по ногам. Он сжал гирю так, что побелели костяшки, и начал с рывком выжимать её над головой. В голове стояло её лицо - бледное, в веснушках, с синими глазами, смотрящими без страха. Она была врагом, и он не мог понять, почему она не нажала на спуск.

Кощей усмехнулся, но промолчал. Он слишком хорошо знал, когда люди врут себе. Но лезть на рожон не стал. Ещё рано.

Туркин вышел из качалки поздно. На улице стояла тишина, снег тяжело хрустел под подошвами, редкие фонари роняли желтые пятна на сугробы. Он шел по пустой улице и думал про Лилю. Остановился у подъезда, когда увидел её. Девчонка стояла у двери в дубленке, прижавшись плечом к стене, и курила. Увидела его - не улыбнулась, не окликнула. Просто ждала. Отношения у них начали портиться ещё давно. Он ставил улицу выше. Для девчонки это всегда будет обидно и больно.

Он подошел. Она посмотрела на него долгим, горьким взглядом и проговорила:
- Я уезжаю, Валер. К тётке в Нижний. Завтра утром поезд.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на неё. Она была красивой девчонкой - всегда была красивой. Но сейчас внутри него гуляла только сухая, выжженная пустота.

- Ты даже не спросишь, почему? - тихо спросила она.

- Зачем? - ответил он. - Ты всё равно уедешь.

Она усмехнулась, но ухмылка вышла печальной:
- Ты не со мной, Валера. Ты вообще ни с кем. Ты даже не знаешь, кто ты.

Она бросила сигарету в снег, поправила ремень сумки и прошептала:
- Удачи

Она повернулась и вошла в подъезд. Тяжелая дверь за ней закрылась. Туркин стоял один на пустынной улице, глядя на закрытую дверь. В голове - она. Та, что стояла на снегу с пистолетом и смотрела ему вслед. Он не знал, почему она не выстрелила. Он не знал, почему она не побежала за ним. Он не знал ничего. И это было страшнее любого мента.

Парень закурил, глубоко затянулся горьким дымом «Беломора» и пошел прочь по заснеженному переулку.

Надя в то время сидела в кабинете майора. Снег на полах ее шинели растаял, оставив мокрые темно- серые пятна. Пальцы на коленях еще слегка дрожали.
Ильдар Юнусович стоял у окна, пуская сизый дым в щель форточки.

- Ты стреляла в воздух, Соколова, - произнес он тихо, глядя в заснеженное стекло. - уронила его. Но он вырвался.

- Я пыталась, товарищ майор. Подсекла его, он упал. Я почти надела наручники.

- «Почти», - повторил майор. - «почти» у нас не считается.
Он повернулся и посмотрел на нее. В его глазах не было гнева - только глубокая, въевшаяся в морщины усталость.

- Но ты его поймала. Ты его уронила. Это не каждый мужик в отделе сможет. Молодой, злой, сильный - а ты его взяла. Даже если вырвался.

Надежда подняла глаза:
- Он вырвался, Ильдар Юнусович. Я его упустила.

Майор подошел к столу, сел напротив. Снял очки, положил их на рапорт. Глаза у него были красные, воспаленные от бессонницы.
- Слушай меня внимательно, Соколова, - заговорил он ровным, но твердым тоном. - ты привела мне мальчишку с заявлением вчера. Ты выведала информацию о сборе. Ты полезная. Но ты - офицер, а не бойцовая собака. Не надо лезть в драки напролом. Ты - голова на этом участке. Работаешь головой. Не лезь вперед, стой на своем месте. Поняла?

Она молчала. Внутри сбивчиво мешались стыд и тяжелое, вымороженное облегчение.
- Поняла, товарищ майор.

- Иди, - сказал он, отворачиваясь к бумагам. - мне еще рапорт в управление писать.

Надя вышла из управления в половине двенадцатого.
Декабрьская ночь встретила её сухим, колючим снегом, который бил в лицо мелкими иглами. Где- то за домами выла одичавшая собака - протяжно, надсадно, словно чувствовала приближение больших перемен. Надя подняла воротник шинели, запахнулась плотнее и шагнула в темноту. Дворы в «Кварталах» жили своей ночной жизнью. Кое- где в подвалах тускло горел свет - там пили, играли в карты, ссорились и мирились. С третьего этажа доносился хриплый голос Высоцкого - кто-то включил магнитофон на полную, не боясь жалоб. В те годы бояться было уже не принято.

Она шла по хрусткому насту, и каждый шаг отдавался в висках. Усталость навалилась тяжелым, вязким грузом - после адреналина, после погони, после того, как он вырвался. Пальцы на правой руке до сих пор помнили его запястье - сильное, горячее, скользкое от пота.
Почти.
Почти застегнула.
На углу возле хлебного ларька горел одинокий фонарь. Стекло на нем было разбито - кто-то запустил камнем, и теперь ржавый плафон смотрел на улицу пустым глазом. Свет бил вверх узким лучом, выхватывая из темноты танцующие снежинки, и они казались живыми - кружились в бешеном вальсе, словно праздновали что-то невидимое.

Надя на мгновение задержалась, глядя на этот танец. В голове всё еще стоял грохот выстрела - металлический, сухой, с долгим эхом, которое билось между домами и гаражами. Она видела, как он перемахнул через забор, как его темная фигура растворилась в проеме между гаражами. И как на снегу осталась лежать одна металлическая дужка наручников.
Она сжала ее в кармане шинели.

Холодный металл обжигал пальцы.
Дальше пошла быстрее. Ветер усилился, гнал по дороге поземку, и мелкий ледяной песок шуршал по асфальту как наждак. Где-то вдалеке гавкнула собака, потом стихла. Над трубами кирпичных пятиэтажек висели клубы пара - тепло уходило в небо, не задерживаясь в промерзших стенах старых домов. Она свернула в арку. Здесь было темнее - фонарь на столбе давно перегорел, и его никто не спешил менять. Кирпичные стены покрылись белым налетом инея, кое- где на выступах висели длинные сосульки, похожие на окаменевшие слезы. Под ногами захрустел битый шифер - кто- то скинул с крыши старый, и он так и лежал, вмерзший в лед до самой весны.

Надежда прибавила шагу. Из подвала второго подъезда доносился звон гитары - кто- то брал простые аккорды, неуверенно, с ошибками. И голос - молодой, надтреснутый, пытающийся угадать мелодию. Не «Кино», не «Аквариум» - так, что-то дворовое, свое, из тех песен, что не записывают на пластинки, а поют в прокуренных подвалах до хрипоты.
Она не остановилась.

Вокруг стоял запах города, который замерзал, но продолжал дышать. Горелый уголь, сырой бетон, мазут из открытого люка, кислый перегар из открытых форточек. Где-то на первом этаже пахло жареной картошкой - резко, аппетитно, на весь двор. От этого запаха вдруг защипало в носу, но Надя не позволила себе разжаться.

Она шла вперед, не замедляясь, сжимая в кармане дужку наручника, как единственное вещественное доказательство того, что сегодня произошло на самом деле.
Позже девушка вошла в коридор коммуналки.

От матери пахло чистотой, стиральным порошком, кипяченым бельем, сухим теплом от чугунных батарей. Но этот привычный запал тут же перебил другой - резкий, уксусный, с горьковатой ноткой перегара, въевшийся в старые обои и половицы.

Запах отца. Евгений Соколов сидел на кухне за столом, подперев щеку тяжелым кулаком. Перед ним стояла граненая стопка - уже пустая, но рядом на газете, расстеленной вместо скатерти, темнела мутная лужица пролитой водки. Он не обернулся на скрип двери, только повел плечом - широким, сутулым, натруженным за сорок лет работы у станка.

- Явилась, - сказал он глухо, глядя не на неё, а в стену, где висел выцветший календарь с видами Байкала.
Надя повесила шинель на плечики, задержалась на секунду, разглядывая затылок отца. Затылок, на котором уже пробивалась седина, смешанная с заводской угольной пылью, которая не отмывалась даже после смены.

- Здравствуй, пап, - тихо сказала она.
Он не ответил. Только качнул головой и потянулся к початой бутылке, стоящей на подоконнике. Налил ровно сто грамм - глазомер у него был ветеранский, за многие годы не изменился. Выпил не залпом, а медленно, смакуя, будто это был не дешевый портвейн, а дорогой коньяк. Поморщился, вытер губы ребром ладони и только тогда повернулся.

Лицо у него было хмурое, с глубокими морщинами вокруг рта и тяжелым припухшим веком. Глаза - светло- серые, когда- то веселые, а теперь мутные от усталости и выпитого.

- Опять по дворам бегала, - сказал он не спрашивая, а констатируя факт.
- В погонях участвовала.

- Было задание, пап.

- Задание, - повторил он с горькой усмешкой. - Знаю я эти задания. Менты гоняют пацанов, а ты между ними. На кой черт тебе это, Надька? Ты девушка, тебе бы в институте сидеть, замуж выходить, а ты...

Он не договорил. Отвел взгляд, снова уставился в грязное окно, где за стеклом кружил сухой декабрьский снег. Надежда прошла на кухню, села напротив. Мать, стоявшая у плиты, молча налила чай - не в кружку, а в Надину любимую чашку с отбитой ручкой. Поставила перед ней. Прикоснулась к плечу - коротко, ободряюще.

- Пап, я уже взрослая, - начала Надя, но отец перебил:
- Взрослая. Ага. Взрослая, а руки дрожат, я вижу. Ты думаешь, я слепой?
Он кивнул на её пальцы, сжимающие кружку. Надя посмотрела на свои руки - они действительно дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которую нельзя было унять.

- Сегодня я почти взяла одного, - сказала она ровно. - Вырвался.
Отец молчал. Мать замерла у плиты.

- Сильный был, - продолжила Надя. - Я его подсекла, наручники надела, а он вырвался. Я стреляла в воздух. Он убежал.

Евгений слушал, не перебивая. Взял стопку, повертел в пальцах, поставил обратно. Не налил.
- И что, теперь опять завтра туда же пойдешь? - спросил он глухо.

- Завтра - да, - ответила Надя.
Отец поднял на неё тяжелый взгляд. В нем была не злость, а что- то другое - давнее, застарелое, похожее на страх, который он никогда не признавал.

- Я на заводе тридцать лет, - сказал он тихо. - знаешь, что я там видел? Руки отрывало, людей в станки затягивало, похоронки приходили. Я думал: вот моя дочь будет в тепле, в безопасности. В библиотеку пойдет, или в институт. А ты... ты в форме, с пушкой, по ночам бегаешь за урками. Я за тебя каждую минуту боюсь.

- Пап...

- Я не прошу тебя бросать, - перебил он, и голос его вдруг дрогнул - первый раз за весь вечер. - я прошу, чтоб ты головой думала.

Он отвернулся к окну. Плечи его вздрогнули, но он сдержался - не позволил себе показать слабость. Затянул ремень на брюках, поправил воротник рубашки, которую носил уже третий день, и глухо добавил:
- Иди ешь, пока не остыло.
Надежда смотрела на затылок отца. На седые волосы, на воротник, натруженные руки, лежащие на столе, с въевшейся грязью под ногтями. Он не говорил больше ни слова. Она взяла ложку, поддела картошку. Жевать не хотелось, но она заставила себя. Мать села рядом, положила свою теплую ладонь поверх Надиной руки.

За окном метель заметала следы. Где- то в темноте хлопнула дверь, залаяла собака, стихла. Город замерзал и ждал утра. А на кухне, в тусклом свете ночника, сидела семья, которую этот город уже начал разрывать на части - по- своему, медленно и жестоко, как всегда бывает, когда время уходит из- под ног...

А в это время на заснеженной остановке ждал позднего автобуса Миша Тилькин - Ералаш. Рядом с ним, пряча нос в куцый воротник куртки, переминался с ноги на ногу Кирилл.
На мостовую, тяжело громыхая трансмиссией, подкатил старый ЛиАЗ. Двери с шипением распахнулись. Кирилл первым взбежал по ступенькам в промороженный салон, торопясь скрыться от каленого декабрьского ветра. Ералаш уже поднял одну ногу, собираясь подняться следом.

Вдруг из глухой темноты дворов в сторону автобуса выбежала толпа подростков. Человек восемь, все в натянутых на самые брови шапках и с поднятыми воротниками.

Ералаш обернулся, вгляделся сквозь пелену снегопада в бегущие силуэты и обрадованно улыбнулся:
- Пацаны! Пацаны, я держу! Пацаны! Ща, не закрывай двери, наши подвалят! - обратился Тилькин к водителю автобуса.

Миша остался стоять на нижней подножке, придерживая плечом гармошку автоматической двери, чтобы те, кого он посчитал «своими», успели запрыгнуть в тепло.
- Не наши это - шикнул ему Кирилл.
- Да наши, универсамовские! Пацаны...

Но подбежавшие парни оказались чужими.
Миша понял это слишком поздно. Улыбка мгновенно сползла с его лица, но сделать шаг назад он уже не успел.
- Откуда? - спросил чужак, заглядывая ему под козырек шапки.
- Универсам - твердо, не опуская глаз, сказал Ералаш.
- При делах?
Чужак, Кирилл и Миша переглянулись между собой. Всё же решившись, Миша ответил:
- При делах

Его тут же повалили на асфальт. Кирилл из окна автобуса в ужасе смотрел, как толпа мгновенно обступила Мишу. Парень замер, парализованный диким, сухим страхом - он хотел выскочить наружу, закричать, позвать на помощь, но ноги сделались ватными, а дыхание перехватило.. Автобус тяжело дернулся, набрал ход и медленно покатил по заснеженному маршруту, увозя онемевшего от ужаса Кирилла.
А на темной остановке Ералаша уже забивали ногами.

В то время, за несколько кварталов от этого места, в теплой качалке «Универсама», пацаны громко смеялись и пили портвейн, обсуждали дневную облаву. Они еще не знали, что на казанском асфальте только что пролилась их кровь. И что завтра для каждого из них начнется настоящая война на поражение.