Из другой вселенной

Хогвартс засыпало снегом за несколько дней до Рождества.

Элис проснулась оттого, что в окно бил белый свет — такой яркий, что она на мгновение зажмурилась. Она приподнялась на локте и выглянула наружу. Весь замок был укутан в белое пушистое одеяло. Башни, шпили, деревья вдалеке — всё исчезло под слоем снега, который всё ещё падал крупными хлопьями, медленно и торжественно, как будто сама природа решила устроить праздник. Снежинки кружились в воздухе, танцуя свой бесконечный танец, и Элис смотрела на них, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие.

В спальне было тихо. Марлин ещё спала, уткнувшись носом в подушку и тихо посапывая. Её тёмные волосы разметались по подушке, и она выглядела такой беззащитной, такой юной. Мэри лежала на спине, раскинув руки, и что-то бормотала во сне — наверное, ей снилось что-то весёлое, потому что на её губах играла улыбка. Лили уже не было в кровати — она всегда вставала раньше всех, чтобы успеть привести себя в порядок до того, как остальные проснутся.

Элис села, чувствуя, как холодный воздух касается её кожи. Она натянула одеяло повыше и посмотрела на снег за окном. Он падал так красиво, так спокойно, что на мгновение ей показалось, что всё хорошо. Что мир прекрасен. Что она может быть счастлива.

Но внутри неё была пустота.

Она смотрела на снежинки, которые кружились за стеклом, и думала о том, что они такие же холодные, как она себя чувствует. Такие же белые и пустые. Она провела пальцем по стеклу, рисуя замысловатые узоры, и смотрела, как они тают от тепла её кожи. Она смотрела на снег и чувствовала, как внутри разливается что-то холодное и липкое. Она не знала, как от этого избавиться. Она не знала, как снова стать той Элис, которая смеялась, шутила, которая верила, что всё будет хорошо.

Она надела улыбку, как маску.

Это была её новая привычка — улыбаться, когда внутри пусто. Улыбаться, когда хочется плакать. Улыбаться, когда мир кажется серым и холодным.

— Ты уже встала? — раздался сонный голос Марлин. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на Элис.

— Да, — сказала Элис, не оборачиваясь. Она постаралась, чтобы её голос звучал бодро. — Не могла уснуть. Рождественское утро, знаешь ли.

— Рождественское утро, — повторила Марлин, садясь и потягиваясь. — Всегда трудно уснуть. Даже взрослым. Как будто внутри снова становишься ребёнком.

— Да, — сказала Элис, и в её голосе было то самое тепло, которого она не чувствовала. Она тренировалась говорить так, чтобы никто не заметил пустоты внутри. — Как будто внутри снова становишься ребёнком.

Она спустилась в гостиную через полчаса, когда все уже собрались. Гостиная Гриффиндора была украшена — повсюду висели гирлянды из падуба и омелы, на стенах плясали тени от магических свечей, а под потолком кружились зачарованные снежинки, которые не таяли, а мягко опускались и снова взлетали. Они переливались серебром и золотом, создавая причудливые узоры. В углу стояла огромная ёлка, украшенная серебряными шарами и мерцающими звёздами, которые пульсировали мягким светом.

Джеймс носился по комнате, как ребёнок, размахивая гирляндой и крича что-то о том, что "это будет лучшее Рождество в истории". Он прыгал с дивана на кресло и обратно, и его волосы торчали ещё сильнее, чем обычно. Марлин и Мэри спорили, как лучше вешать мишуру — по спирали или горизонтально, и их голоса смешивались с хохотом Джеймса. Римус сидел в углу с книгой, но улыбался, глядя на них. Питер пытался помочь, но только путался под ногами.

Элис села у окна, глядя на снег.

Она смотрела на заснеженный замок, на деревья, которые гнулись под тяжестью снега, и думала о том, почему чувствует себя пустой. Вокруг неё был праздник, смех, тепло. Люди, которые любили её, которые заботились о ней. Но внутри неё была пустота. Как будто зима была не только за окном, но и внутри неё. Она чувствовала, как холод проникает в её кости, как он сжимает её сердце.

— Ты как? — Лили села рядом с ней, и её голос был мягким, как плед, которым Элис укуталась.

— Нормально, — сказала Элис, не отрывая взгляда от окна. Она улыбнулась, и её улыбка была идеальной — тёплой, спокойной. — Просто смотрю. Снег такой красивый. Как будто мир замер.

— Ты заслуживаешь хорошего Рождества, — сказала Лили, и в её голосе была такая искренность, что у Элис защемило сердце. — Ты столько пережила за последние месяцы. Ты заслуживаешь отдыха.

Элис слабо улыбнулась, но внутри неё ничего не дрогнуло.

— Я стараюсь, — сказала она, и её голос звучал почти нормально. Почти как у той Элис, которая была до всего этого. — Я стараюсь быть счастливой. Здесь так красиво. И вы все здесь. Это всё, что мне нужно.

— Я знаю, — сказала Лили, беря её за руку. — И я горжусь тобой.

Элис сжала её руку, чувствуя, как тепло Лили проникает в неё. На мгновение ей стало легче. Она знала, что это ненадолго, но она была благодарна за эти моменты. За моменты, когда пустота отступала.

Они украшали гостиную весь день.

Джеймс заколдовал снежинки так, что они кружились по комнате, переливаясь на свету. Они опускались на плечи, на волосы, на столы, и таяли, оставляя за собой только воспоминание о холоде. Марлин и Мэри спорили о том, как вешать мишуру, и в итоге повесили и так, и так. Гирлянды из падуба и омелы свисали с потолка, создавая праздничную атмосферу. Римус иногда поднимал голову от книги и давал советы, от которых все смеялись.

Сириус помогал с украшениями, но с Элис почти не разговаривал. Он вешал гирлянды на стены, поправлял свечи, спорил с Джеймсом о том, что метла не должна висеть на ёлке. Она ловила его взгляд несколько раз — короткий, почти незаметный, — но он отворачивался. Он избегал её, как будто она была чем-то, к чему он не мог прикоснуться.

Она не понимала, почему. Почему он отстранился? Что она сделала не так? Она играла эту роль — улыбалась, шутила, делала вид, что всё хорошо. Она думала, что если она будет играть роль счастливой, то, может быть, однажды это станет правдой. Но Сириус видел её насквозь. Он всегда видел её насквозь. И теперь он отворачивался.

Может быть, дело во мне, — думала она, глядя на его спину, когда он помогал Римусу вешать гирлянды. — Может быть, я стала неинтересной. Скучной. Уставшей. Может быть, он увидел во мне что-то, что его оттолкнуло. Может быть, он понял, что я не та, кем он меня считал.

— Не бери в голову, — прошептал Джеймс, подходя к ней и заглядывая в глаза. — Он оттает. Я его знаю. Он всегда оттаивает. Просто ему нужно время.

— Надеюсь, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость. Она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла слабой.

— Я знаю, — сказал Джеймс, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила. — Он же мой лучший друг. Я его с детства знаю. Он всегда так делает — убегает, когда ему страшно. Но он всегда возвращается. Ты увидишь.

Элис кивнула, но не верила в это. Она знала, что он говорит это, чтобы подбодрить её. Но внутри неё всё равно была пустота. Она продолжала улыбаться. Продолжала играть роль. Продолжала делать вид, что всё хорошо.

Регулус подошёл к ней в коридоре, когда она шла в библиотеку за книгой.

Он улыбался мягко, почти нежно, но его слова были как иглы. Он стоял, прислонившись к стене, и его тёмные волосы были аккуратно причёсаны. Он выглядел как всегда — идеальный, безупречный. Но от него исходил холод.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, оглядывая её с ног до головы. — Заболела?

— Нет, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Просто устала. Рождественская суета.

— Ты всегда усталая, — сказал Регулус, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Может, дело в тебе? Может, ты слишком много думаешь? Слишком много переживаешь о том, что не имеет значения. Ты должна научиться отдыхать. Иначе ты просто сгоришь.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, чувствуя, как голос её дрожит. Она знала, что он говорит что-то неправильное, но она не могла понять, что именно.

— Просто... иногда ты слишком много думаешь, — сказал он, и его голос стал мягче, но от этого только холоднее. — И из-за этого всё усложняешь. Ты не должна быть идеальной. Ты должна быть просто собой. Но ты не позволяешь себе быть просто собой. Ты всегда стараешься казаться лучше, чем ты есть. Это утомляет. И тебя, и других.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в неё, оставляя болезненные следы. Она сбита с толку. Она не понимала, почему он говорит ей это. Она думала, что он любит её. Она думала, что он заботится о ней.

— Я не... — начала она, но он перебил её.

— Ты пытаешься быть той, кем не являешься, — сказал он, и его голос был таким уверенным, что она почувствовала себя маленькой. — Ты ищешь одобрения других. Ты не веришь в себя. Это нездорово. Ты должна быть сильнее.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается холод. Она не могла сказать ему, что он не прав. Потому что, возможно, он был прав. Может быть, она действительно искала одобрения. Может быть, она действительно не верила в себя.

Почему я с ним таскаюсь? — думала она, глядя ему в глаза. — Я просто хочу спасти его. Я знаю, что он умрёт, если я ничего не сделаю. Я хочу помочь ему. Но он... он не такой, как в книгах. Не мягкий. Не пушистый. В фильмах он был другим. Там он был жертвой. Там он был героем. Там он был тем, кого нужно спасти. А здесь... здесь он холодный. Жёсткий. Его слова режут, как нож. Или это я? Может быть, я просто не понимаю его? Может быть, я хочу видеть его таким, каким он не является?

Регулус протянул руку и погладил её по плечу. От его прикосновения стало не теплее, а холоднее. Как будто он забирал у неё последнее тепло.

— Ты должна быть сильнее, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила ему. — Ты не должна позволять своим эмоциям управлять тобой. Ты должна быть выше этого. Ты должна быть той, кем ты хочешь быть, а не той, кем тебя хотят видеть другие.

Элис ушла, чувствуя себя разбитой.

Пивз видел, что ей плохо.

Он подлетел к ней в библиотеке, когда она сидела за столом, глядя в одну точку. Её глаза были пустыми, а руки лежали на столе безжизненно. Он не шалил, не хохотал. Он просто сел на стол напротив неё и посмотрел на неё с той странной серьёзностью, которая появлялась у него только иногда.

— Ты грустная, — сказал он, и в его голосе не было обычного веселья.

— Я в порядке, — сказала она, не глядя на него. Она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла слабой.

— Врёшь, — сказал Пивз, и в его голосе была такая уверенность, что она подняла голову. — Я призрак. Я чувствую. Ты не в порядке. Ты как будто гаснешь. Как свеча, у которой заканчивается воск.

Она не ответила. Она не могла ответить. Потому что он был прав. Она гасла.

Пивз вытащил откуда-то шоколадку — обычную, в золотой обёртке — и положил её перед ней.

— Ешь, — сказал он. — Это не отравлено. Клянусь моей призрачной шляпой.

— С каких пор ты такой заботливый? — спросила она, чувствуя, как уголки губ поднимаются в слабой улыбке.

— С тех пор, как ты стала моей фанаткой, — сказал Пивз, и его голос снова стал насмешливым. Он подлетел ближе и уставился на неё. — Ты же не хочешь, чтобы я обиделся?

— Я не фанатка, — сказала она, но взяла шоколадку и развернула её. Шоколад был тёмным и горьким, и он таял на языке, оставляя тёплое послевкусие.

— Но тебе ведь лучше, когда я рядом? — спросил Пивз, и в его голосе была такая настойчивость, что она задумалась.

Она молчала. Потому что он был прав. Ей было легче, когда он был рядом. Странно, но легче. Он не судил её. Он не говорил ей, что она должна быть сильнее. Он просто был рядом.

— Вот видишь, — сказал Пивз, и его ухмылка стала шире. — Я не только шалю. Я ещё и полезный. Я твой тайный помощник.

Он подсунул ей таблетку — ту самую, которую давал раньше. Она была небольшой, белой, без всяких опознавательных знаков.

— Девочки знают, что делать, — сказал он. — Просто пей. Станет легче.

Элис взяла таблетку, не спрашивая, откуда она. Она просто проглотила её, запив водой из стакана, стоявшего на столе. Вкус был горьковатым, но не противным.

И через некоторое время ей действительно стало легче. Тёплая волна разлилась по её телу, и пустота немного отступила.

Странно, — подумала она, глядя на Пивза, который улетал, напевая какую-то дурацкую песню. — Призрак заботится обо мне лучше, чем некоторые живые.

В Сочельник все собрались у камина.

Гостиная была залита мягким светом свечей, которые парили под потолком, создавая причудливые тени на стенах. В камине горел огонь, и дрова трещали, отбрасывая тёплые блики на лица. Джеймс рассказывал смешные истории — о том, как он в прошлом году пытался украсть рождественский пудинг из кухни и чуть не попался миссис Норрис; о том, как Римус случайно превратил свою метлу в букет цветов, когда пытался наложить на неё защитное заклинание; о том, как Питер однажды заснул в библиотеке и его нашли только утром, укутанного в книги, которые кто-то на него набросал.

Марлин и Мэри хихикали, иногда перебивая его и добавляя свои детали. Их голоса смешивались с треском огня, создавая ту особую атмосферу уюта. Римус сидел с кружкой какао в руках и улыбался, глядя на всех. Питер ел шоколадных лягушек и иногда вставлял свои комментарии, которые были такими неуклюжими, что все смеялись ещё громче.

Сириус сидел чуть в стороне, но не уходил. Он смотрел на огонь и иногда улыбался, но его улыбка была грустной. Он не смотрел на Элис, но она чувствовала его присутствие, его тепло, которое доносилось до неё через всю комнату.

Элис чувствовала себя почти счастливой.

На секунду она забыла о Регулусе, о пустоте, о страхах. Она просто сидела, слушала смех, смотрела на огонь и чувствовала, как тепло разливается по её телу. Как будто ктоś зажёг маленькую свечу внутри неё. Её пальцы сжимали кружку с какао, и она чувствовала, как его тепло проникает в ладони.

Вот оно, — думала она, глядя на лица своих друзей, которые светились в свете огня. — Вот так должно быть. Тепло. Люди. Смех. Почему я не могу просто быть счастливой? Почему я не могу остановить этот момент и остаться в нём навсегда? Почему даже здесь, среди них, я чувствую себя одинокой?

Джеймс заметил её улыбку и подмигнул. Она улыбнулась в ответ, и на мгновение ей стало легче. Она сжала кружку в руках и сделала глоток какао. Оно было сладким, тёплым, уютным. Как объятие.

— Тебе нравится? — спросил Джеймс, подходя ближе.

— Да, — сказала она, и в её голосе была искренность. — Спасибо за этот вечер.

— Я старался, — сказал он, ухмыляясь. — Я же твой... ну, ты поняла.

Он не договорил, но она поняла. Он хотел сказать "брат". Но он не сказал этого. Потому что знал, что она не готова это слышать. Но они оба знали, что это правда.

Рождественское утро началось с криков.

Элис проснулась от того, что Джеймс ворвался в гостиную с криком: "ПОДАРКИ! БЕГОМ К ЁЛКЕ!" и начал расталкивать всех, кто ещё спал. Он прыгал по комнате, размахивая руками, как будто в нём сидел демон радости. Марлин бросила в него подушку, но он увернулся и засмеялся. Мэри засмеялась, глядя на этот хаос. Лили просто села на кровати и улыбнулась, качая головой.

Элис спустилась вниз, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Она надела улыбку, как маску, и пошла к ёлке. Ёлка сияла — на ней висели гирлянды, шары, мишура, а под ней лежали горы подарков, аккуратно завернутых в разноцветную бумагу. Подарки были разных размеров, от огромных коробок до маленьких, изящных свёртков.

Джеймс уже сидел под ёлкой, разрывая обёртки с таким энтузиазмом, будто ему было пять лет. Он достал новую метлу, которую подарили ему родители, и закричал так громко, что, наверное, его услышали даже в подземельях. Он кружил по гостиной с метлой в руках, как будто она была его лучшим другом.

Элис получила подарки от Поттеров — тёплый свитер, который связала Юфимия, и коробку с французскими сладостями. Она прижала их к груди, чувствуя, как внутри разливается тепло. Юфимия всегда знала, что нужно её душе. В свитере пахло лавандой и домом.

Джеймс подарил ей смешную шапку с огромным помпоном, который болтался при каждом движении. Он был ярко-красным, с золотыми полосками, и выглядел нелепо и весело.

— Это что? — спросила она, глядя на шапку с недоумением.

— Это мода! — закричал Джеймс, торжествуя. — Будущее! Ты же у нас из будущего! Скажи, что я попал в точку!

— Ты попал в точку, — сказала она, смеясь. — Это именно то, что носили в 2026 году. Но помпон был чуть меньше.

— Я знал! — закричал Джеймс, подпрыгивая. — Я всегда знаю, что модно!

Лили подарила ей блокнот с зачарованной обложкой, на которой переливались звёзды. Когда Элис открыла его, страницы светились мягким голубым светом. Марлин — заколку с блёстками, которая мерцала при каждом движении. Мэри — тёплый шарф, связанный её бабушкой, мягкий и пушистый, цвета лесного ореха. Римус — книгу по французской магии, которую он нашёл в букинистическом магазине, с потёртым корешком и старыми иллюстрациями. Питер — коробку шоколадных лягушек, которые прыгали в коробке.

Элис чувствовала, как её сердце наполняется теплом. Она смотрела на подарки, на лица друзей, и на мгновение ей показалось, что всё хорошо. Она сжимала подарки в руках и улыбалась — искренне, по-настоящему. На мгновение пустота отступила.

Потом к ней подошёл Сириус.

Он протянул ей маленький свёрток, завернутый в серебряную бумагу с синей лентой. Его руки были немного дрожащими, и он не смотрел ей в глаза. Он выглядел неловким, почти смущённым, и это было так непохоже на него.

— Это тебе, — сказал он.

Элис развернула подарок. Внутри оказался серебряный браслет с маленькой звёздочкой, которая переливалась при свете свечей. Браслет был тонким, но прочным, и звёздочка мерцала, как настоящая. Она была такой красивой, такой хрупкой, что у Элис защемило сердце.

— Он красивый, — сказала она, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Спасибо, Сириус.

— Носи, — сказал он, и его голос был тихим и почти неслышным.

Он ушёл, не сказав больше ничего. Элис смотрела ему вслед, прижимая браслет к груди, и думала о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, он ещё там, внутри. Где-то подо льдом. Где-то там, где он всё ещё чувствует.

Может быть, он оттает, — думала она, глядя на браслет. — Может быть, у нас ещё есть шанс. Может быть, он всё ещё любит меня. Но боится сказать.

Она надела браслет на запястье, чувствуя, как холодный металл касается её кожи. Он был немного великоват, но звёздочка переливалась на свету, и Элис смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается надежда. Маленькая, слабая, но она была.

Позже к ней подошёл Регулус.

Он выглядел как всегда — идеально одетый, идеально причёсанный, идеально вежливый. Но в его глазах было что-то холодное, что не давало ей покоя. Он стоял, выпрямившись, и его улыбка была мягкой, почти нежной.

Он протянул ей свёрток, завернутый в чёрную бумагу с серебряной лентой. Подарок выглядел дорогим, но Элис почувствовала, как внутри закипает тревога.

— Это тебе, — сказал он, улыбаясь. — Для здоровья.

Элис развернула подарок. Внутри оказался флакон с прозрачной жидкостью, на котором было написано: "Пептиды для контроля веса". Флакон был из тёмного стекла, с серебряной крышкой, и выглядел дорого. Она смотрела на флакон, чувствуя, как внутри закипает что-то холодное. Он серьёзно? Она и так была худая. Она не нуждалась в этом.

— Тебе будет полезно, — сказал Регулус, и его голос был мягким, почти нежным. — Ты много переживаешь, и это отражается на твоём теле. Эти капли помогут тебе чувствовать себя лучше. Ты станешь более уверенной. Более лёгкой. Более свободной.

Элис смотрела на него, и в её голове проносились тысячи мыслей. Он серьёзно думает, что она толстая? Или он просто пытается сделать ей больно? Она не понимала. Она смотрела на свои руки, на свои тонкие запястья, на ключицы, выступающие под кожей. Нет. Она не толстая. Она знала это. Но почему он сказал это? Почему он заставляет её сомневаться?

— Спасибо, — сказала она, чувствуя, как голос её дрожит. — Но мне это не нужно.

— Просто попробуй, — сказал он, и его улыбка стала чуть шире. — Вдруг понравится. Ты удивишься, как капли могут изменить твоё самочувствие. Я знаю, что ты переживаешь о своём весе. Это поможет тебе быть более уверенной. Ты станешь лучше.

Элис кивнула, чувствуя, как внутри разливается неприятное чувство. Она сжала флакон в руке, но, когда Регулус ушёл, она направилась в ванную и выбросила его в мусорное ведро. Она стояла, глядя на пустую корзину, и чувствовала, как внутри разливается странное облегчение. Она не толстая. Она знала это. Но червь сомнения уже поселился в её голове.

Она посмотрела на себя в зеркало — на свои ключицы, выступающие под кожей, на тонкие руки, на талию, которая была такой тонкой, что рёбра почти проступали. Нет, она не толстая. Она была худой. Слишком худой. Но почему он сказал это? Почему он заставил её сомневаться?

Зачем он это дал? — думала она, глядя на своё отражение. — Я не толстая. Я и так... я и так в порядке. Я красивая. Я худенькая. Но почему его слова заставляют меня сомневаться? Почему я чувствую себя такой маленькой и никчёмной?

Она вышла из ванной, чувствуя себя разбитой. Она надела улыбку — ту самую, которую она тренировала — и пошла к остальным.

Рождественский обед был пышным.

Столы в Большом зале ломились от еды — индейка с клюквенным соусом, запечённый картофель с розмарином, овощи в сливочном масле, пироги с мясом и грибами, десерты, от которых кружилась голова. Зачарованное небо над головой отражало праздничную атмосферу, и с потолка падали снежинки, исчезая на столах, не оставляя следов.

Все смеялись, шутили, ели. Даже Сириус сегодня был мягче. Он улыбнулся ей через стол, и она почувствовала, как внутри разливается тепло. Она ловила его улыбки, как подарки, как что-то, что могло согреть её. Она сидела с прямой спиной, улыбаясь и шутя, как будто всё было хорошо. Она кивала, когда кто-то обращался к ней, смеялась над шутками Джеймса, спорила с Марлин о том, какой десерт лучше.

— Видишь? — прошептал Джеймс, наклоняясь к ней. — Я же говорил. Он оттаивает.

— Ты говорил, — сказала она, и в её голосе была благодарность. — Спасибо.

— Что? — спросил он, ухмыляясь. — Я всегда знаю, что говорю. Хотя иногда я говорю глупости. Но это когда я не серьёзен. А сейчас я серьёзен.

Она засмеялась, и в этом смехе было что-то, что она потеряла давно. Надежда. Она смотрела на Сириуса, на его улыбку, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое.

Она знала, что это ненадолго. Она знала, что пустота вернётся. Но она была благодарна за этот момент. За этот свет.

После обеда все пошли гулять по снегу.

Снег скрипел под ногами, и воздух был таким чистым и холодным, что каждый вдох казался глотком свежести. Элис шла рядом с Сириусом, чувствуя, как их шаги синхронизируются, как их дыхание сливается в единый ритм. Она смотрела, как его дыхание превращается в пар, как снежинки застревают в его волосах.

Они молчали, но это не было тяжёлое молчание. Просто спокойное. Такое, когда слова не нужны. Когда достаточно просто быть рядом. Она слышала его дыхание, чувствовала его тепло, даже через холод.

— С Рождеством, Эли, — сказал Сириус, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не смотрел на неё, но она чувствовала, как его взгляд касается её.

— С Рождеством, Сириус, — сказала она, и в её голосе была такая же тишина.

Он не взял её за руку, но он шёл ближе, чем обычно. Их плечи почти касались, и от этого ей было тепло. От этого ей было легче. Она чувствовала, как его рука почти касается её, и внутри неё разливалось что-то тёплое.

Когда они вернулись в замок, снег уже начал таять на их волосах и одежде. Элис чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, что она не чувствовала уже долгое время. Надежда.

Вечером Регулус ждал её у библиотеки.

Он стоял, прислонившись к стене, и его лицо было спокойным и мягким. Но в его глазах было что-то холодное, что не давало ей покоя. Он улыбнулся, когда она подошла, и его улыбка была тёплой, но Элис чувствовала, что за ней скрывается что-то другое.

— Ты счастлива? — спросил он, и его голос был мягким, почти нежным.

— Наверное, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Ты заслуживаешь счастья, — сказал он, и его голос стал глубже. — Но знаешь... счастье — это не когда кто-то рядом. Это когда ты сам целостен. Когда ты не зависишь от других. Когда ты не позволяешь другим определять твою ценность. Когда ты сама решаешь, кто ты.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Она не знала, что он имеет в виду, но она чувствовала, что это что-то плохое. Что это забирает у неё последние силы.

— Просто... не теряй себя, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Даже ради других. Даже ради тех, кого ты хочешь спасти. Ты важнее, чем ты думаешь. Ты должна думать о себе. О своём будущем. О том, что тебе нужно.

Элис смотрела на него, и внутри неё была тревога. Она не понимала, почему его забота похожа на нож. Почему после его слов ей хочется плакать. Она чувствовала, как его слова проникают в неё, оставляя болезненные следы.

Почему он такой? — думала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я ведь просто хотела спасти его. Я знаю, что он умрёт, если я ничего не сделаю. Я хочу помочь ему. Но он... он не такой, как в моих книгах. Совсем не такой. В фильмах он был жертвой. Он был героем. Он был тем, кого нужно спасти. А здесь... здесь он холодный. Жёсткий. Его слова режут, как нож. Почему я всё ещё пытаюсь спасти его? Почему я не могу отпустить?

Она не понимала, что это — манипуляция. Она просто чувствовала, как её сердце сжимается от боли.

Ночью в спальне Лили залезла к ней под одеяло.

— Ты сегодня улыбалась, — сказала Лили, и в её голосе была мягкость. — Это хорошо. Я рада, что ты была счастлива.

— Старалась, — сказала Элис, чувствуя, как тепло Лили согревает её. Она прижалась к ней, чувствуя, как объятия Лили успокаивают её.

— Знаю, — сказала Лили. — И я горжусь тобой.

— За что? — спросила Элис, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое.

— За то, что ты всё ещё держишься, — сказала Лили, и её голос был полон любви. — За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты пытаешься быть счастливой. Даже когда тебе тяжело.

Элис прижалась к ней, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала — она просто лежала и чувствовала, как тепло Лили проникает в неё, согревая её изнутри. Она знала, что это ненадолго. Но она была благодарна за этот момент.

Они лежали так долго, пока дыхание Лили не стало ровным и глубоким. Элис всё ещё не спала. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно болезненное. Она думала о браслете, который лежал на тумбочке у её кровати. О звёздочке, которая мерцала на нём.

Она взяла браслет и провела пальцами по серебряной поверхности. Звёздочка была холодной, но от неё исходило что-то тёплое. Что-то, что давало ей надежду.

Она думала о Сириусе. О том, что он подарил ей этот браслет. О том, что он сказал "носи". О том, что он ушёл, не сказав больше ничего. Она думала о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, у них ещё есть шанс. Может быть, он ещё внутри, где-то подо льдом.

Она думала о Регулусе. О его холодных словах, о его подарке, о его манипуляциях. Она не понимала, почему он так с ней поступает. Она думала, что он любит её. Она думала, что он заботится о ней. Но его забота была похожа на яд. Она не знала, что делать. Она знала только, что она должна спасти его. Она знала, что он умрёт, если она ничего не сделает. Но она не знала, как. И она не знала, хочет ли она этого.

Она думала о книге, которую читала. О словах, которые врезались в её душу. О том, что она поняла — она любила Сириуса. Она любила его так сильно, что без него мир терял свои краски. Она любила его так сильно, что её сердце болело без него. Она любила его так сильно, что была готова ждать, пока он оттает.

Она смотрела на браслет, на маленькую звёздочку, которая мерцала в темноте, и чувствовала, как внутри разливается надежда. Маленькая, слабая, но она была.

И, может быть, этого было достаточно.

Элис лежала в кровати, глядя на браслет, который сжимала в руке. Серебряная звёздочка мерцала в лунном свете, и она смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.

Она думала о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, завтра будет новый день. Может быть, она сможет быть счастливой. Может быть, она сможет найти себя.

Она думала о том, что даже в пустоте есть место свету. Даже в самой тёмной зиме есть место теплу. Даже в самом холодном сердце есть место любви.

Она закрыла глаза, чувствуя, как браслет согревает её ладонь, и заснула, чувствуя, как внутри разливается надежда. Маленькая, слабая, но она была.

И она держалась за неё, как за единственный свет в темноте.

Где-то в другом конце замка, в спальне Слизерина, Регулус сидел на своей кровати и смотрел в стену. Его лицо было пустым. Его глаза ничего не выражали. Он не знал, что делал. Он не знал, зачем он делал то, что делал. Он просто следовал приказам. Он просто был марионеткой.

Но где-то глубоко внутри него что-то кричало. Что-то, что он не мог услышать. Что-то, что пыталось пробиться сквозь тьму.

Но тьма была слишком сильной.

И она побеждала.