Из другой вселенной

Октябрь выдался серым и холодным.

Дожди лили почти каждый день, превращая коридоры Хогвартса в сырые и мрачные тоннели, где факелы едва горели, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Вода стекала по старым камням, оставляя тёмные разводы, и в коридорах пахло сыростью и холодом. Элис ходила на уроки, выполняла домашние задания, ходила на тренировки — но всё это было механическим, будто она двигалась во сне. Она делала всё, что нужно было делать, потому что не делать было нельзя, но внутри неё было пусто.

Она перестала пытаться вернуть прежнее общение с Сириусом.

Сначала она ждала — ждала, что он подойдёт, заговорит, скажет что-то, что вернёт их к тем дням, когда они сидели на крыше, смотрели на звёзды и говорили обо всём на свете. Она ждала в коридорах, в гостиной, в Большом зале — везде, где они могли встретиться. Но дни шли, и он не подходил. Он был рядом, но так далеко, что она почти физически чувствовала эту дистанцию. На тренировках они обменивались короткими фразами — только по делу, только о квиддиче. В Большом зале он садился с другой стороны стола. В гостиной он всегда был занят разговором с Джеймсом или Римусом, и когда она входила, он отводил взгляд.

Она смирилась.

Ей было больно — так больно, что иногда по ночам она лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разливается холодная пустота. Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в темноту, думая о том, что она сделала не так. Может быть, если бы она сказала что-то другое? Если бы подошла к нему сама? Если бы не была такой трусихой? Если бы она сказала ему, что любит его, когда у неё был шанс?

Но она не подошла. И теперь было слишком поздно.

С Регулусом они сближались сильнее. Он был всегда рядом — в библиотеке, где они сидели друг напротив друга и он задавал ей вопросы, на которые она отвечала всё более открыто; после уроков, когда он ждал её у двери и провожал до башни; в коридорах, когда их пути пересекались и он останавливался, чтобы просто поговорить с ней. Он стал её опорой. Её якорем в этом море, где она чувствовала, что тонет.

Она привыкла к нему. К его голосу, к его запаху, к его присутствию. Она знала, что он всегда будет рядом, всегда выслушает, всегда поддержит. Она чувствовала себя в безопасности с ним. Почти.

Но внутри неё была пустота, которую она не понимала.

Она не знала, почему, когда он смотрел на неё с этой мягкой улыбкой, внутри неё не было трепета. Не было тепла. Только спокойствие. И это спокойствие было почти как пустота. Она думала, что это нормально — что любовь бывает разной, что она может быть тёплой и спокойной, а не только яркой и горячей. Но где-то глубоко внутри она знала, что это неправда. Что-то было не так. Но она не хотела думать об этом.

Обычные дни в Хогвартсе тянулись один за другим, как бусы на нитке, и каждый был похож на предыдущий.

Утро начиналось с шума. Элис просыпалась от того, как Мэри уже стояла у зеркала и что-то рассказывала о своих снах, жестикулируя так активно, что чуть не опрокидывала чернильницу. Её голос был звонким и живым, и он заполнял комнату, смешиваясь с другими звуками — шуршанием мантий, звоном посуды, которую кто-то приносил с завтрака, тихим смехом Марлин, которая сидела на кровати с книгой в руках, но вместо того, чтобы читать, смотрела на Мэри и улыбалась.

— Элис, ты идёшь на завтрак? — спросила Лили, застёгивая мантию. Её рыжие волосы были аккуратно уложены, и она выглядела свежей и бодрой, как всегда. Она протягивала руку, чтобы помочь Элис подняться.

— Иду, — сказала Элис, вставая с кровати. Её движения были медленными, как будто она двигалась во сне.

Она оделась, не глядя в зеркало — надела тёмно-синюю юбку и серый свитер, которые носила уже несколько дней подряд, потому что не видела смысла выбирать что-то другое. Она вышла в коридор, чувствуя, как холодный воздух касается её лица. Девочки шли впереди, о чём-то оживлённо болтая. Мэри рассказывала о том, как ей приснилось, что она летает на метле над Хогвартсом, а за ней гонится дракон, который оказался профессором МакГонагалл. Марлин смеялась, Лили качала головой, но в её глазах была улыбка.

Элис плелась сзади, слушая их голоса, которые доносились до неё как сквозь вату. Она почти не слушала их разговоры. Просто шла. Шаг за шагом. День за днём.

В Большом зале завтракали. Зачарованный потолок отражал серое октябрьское небо, и свечи парили над головами, отбрасывая тёплый свет на столы. Элис взяла тост, но не ела его — просто крутила в руках, глядя на зачарованное небо. Там проплывали облака, и она смотрела на них, думая о том, как они похожи на её жизнь — бесформенные, расплывчатые, движущиеся в никуда.

— Ты опять не ешь, — сказала Лили, садясь рядом с ней. Её голос был мягким, но в нём слышалось беспокойство. Она положила руку на плечо Элис. — Элис, это уже не смешно. Ты худеешь с каждым днём.

— Я не голодна, — сказала Элис, откладывая тост.

— Я принесу тебе тыквенный сок, — сказала Марлин, поднимаясь. — Ты должна пить. Ты бледная. У тебя под глазами круги.

— Я всегда бледная, — сказала Элис, и в голосе её послышалась усталость.

— Раньше ты не была такой бледной, — сказала Мэри, наклоняясь к ней. Она смотрела на Элис с такой заботой, что у той защемило сердце. — Раньше ты улыбалась. Раньше ты шутила. А теперь ты как тень. Призрак.

Элис ничего не ответила. Она просто сидела и смотрела на зачарованное небо, чувствуя, как голоса девочек доносятся до неё как эхо. Вокруг неё шумел мир, а она сидела в центре этого шума и чувствовала себя совершенно одинокой.

После завтрака начались уроки.

Трансфигурация. МакГонагалл стояла у доски, объясняя сложную теорию превращения неодушевлённых предметов в живых существ. Её голос был чётким и строгим, и она смотрела на класс поверх очков, готовая заметить любую ошибку. Элис пыталась слушать, но слова проходили мимо неё, как вода сквозь пальцы. Она смотрела на доску, на профессора, на свои руки, но ничего не запоминала.

— Мисс Вэйл, вы меня слушаете? — спросила МакГонагалл, и Элис вздрогнула.

— Да, профессор, — сказала она, хотя понятия не имела, о чём только что говорили.

— Тогда, может быть, вы скажете нам, в чём главное отличие трансфигурации живых существ от трансфигурации неодушевлённых предметов? — повторила МакГонагалл, и в её голосе послышалось разочарование.

Элис замерла. Она знала ответ. Она знала его наизусть. Но слова застряли в горле, и она просто смотрела на профессора пустым взглядом. В голове было пусто, как в старой библиотеке, из которой вынесли все книги.

— Я... — начала она, но не закончила. Она не могла вспомнить. Она просто не могла. Она чувствовала, как все смотрят на неё, как ждут ответа, и ей было стыдно.

— Мисс Вэйл, — сказала МакГонагалл, и в её голосе послышалось разочарование. — Я бы посоветовала вам больше внимания уделять учёбе. Вы раньше были одной из лучших в классе. А сейчас я вижу, что вы не готовитесь к занятиям.

Элис почувствовала, как внутри разливается стыд. Она опустила голову и уставилась в парту, чувствуя, как щёки начинают гореть. Она слышала, как кто-то за её спиной хихикнул — Розье, она была уверена. Она сжала руки в кулаки под столом, пытаясь удержать слёзы.

Лили, сидевшая рядом, тихо коснулась её руки под столом. Её пальцы были тёплыми и успокаивающими.

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Элис кивнула, но не поверила.

Зельеварение прошло не лучше. Слизнорт хвалил всех, кто сварил зелье правильно, и Элис сварила его правильно — она всегда варила зелья идеально, это было единственное, в чём она ещё могла быть уверена. Но она чувствовала себя механической, как будто руки двигались сами собой, а голова была где-то далеко.

Когда урок закончился, к ней подошёл Регулус.

Он ждал её у двери, как всегда, прислонившись к стене с книгой в руках. Когда она вышла, он поднял голову и улыбнулся той улыбкой, которая была только для неё.

— Ты сегодня какая-то рассеянная, — сказал он, когда они шли по коридору. — Всё в порядке?

— Да, — сказала она, чувствуя, как слова даются ей с трудом. — Просто устала.

— Ты всегда устаёшь, — сказал Регулус, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Тебе нужно больше отдыхать. И меньше думать о том, что не имеет значения.

— О чём? — спросила она, поднимая голову. Она смотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Обо всём, что тебя беспокоит, — сказал он, и его голос стал мягче. — Ты слишком много думаешь. Слишком много переживаешь. Тебе нужно научиться отпускать.

Она смотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Но его слова ускользали от неё, как вода сквозь пальцы. Она чувствовала, что он прав — она слишком много думала, слишком много переживала. Но она не знала, как перестать.

— Я попробую, — сказала она.

Он улыбнулся — мягко, почти нежно — и взял её за руку.

— Пойдём, я провожу тебя до башни.

Они шли по коридору, и Регулус говорил о чём-то — о зельях, о книгах, о погоде. Его голос был ровным и успокаивающим. Элис слушала его, но её мысли были далеко. Она думала о Сириусе, о том, что он не подошёл к ней, о том, что он даже не посмотрел на неё на уроке. Она думала о пустоте, которая становилась всё больше.

В библиотеке она села за стол и открыла учебник по Трансфигурации.

Ей нужно было подготовиться к следующему занятию, но слова сливались в одну бесформенную массу. Она перелистывала страницы, не видя их, и чувствовала, как внутри разливается пустота. Она смотрела на слова, но они не имели смысла.

Потом она взяла книгу с полки — ту, которую нашла случайно. Старую, с потёртым корешком, от которой пахло временем. На обложке было написано: «О природе любви и привязанности». Она открыла её наугад и прочитала несколько строк.

«Есть люди, которые любят одного человека так сильно, что без него теряют себя. Их сердце бьётся в ритме с другим сердцем, их душа дышит в унисон с другой душой. И когда этот человек уходит — пусть даже не физически, пусть даже просто отдаляется — они чувствуют, как мир теряет свои краски, как воздух становится тяжелее, как дни превращаются в бесконечную череду серых часов. Они ищут его в каждом лице, слышат его голос в каждом звуке, и каждая минута без него становится вечностью.»

Элис перечитала эти строки снова. И снова. И снова.

Она смотрела на буквы, чувствуя, как они врезаются в неё, как молнии. Она думала о Сириусе. О том, как он ушёл. О том, как мир потерял свои краски. О том, как она искала его в каждом лице, в каждом звуке. О том, как каждая минута без него становилась вечностью.

Она закрыла книгу и уставилась в стену, чувствуя, как внутри разливается боль. Та самая боль, которую она пыталась заглушить, но которая всегда была там — тихая, настойчивая, неутихающая. Она прижала книгу к груди, чувствуя, как её сердце бьётся о твёрдый переплёт, и на мгновение ей показалось, что слова проникли в неё, запечатлелись в её душе.

Она не знала, что делать. Она просто сидела и смотрела в стену, чувствуя, как пустота заполняет её всё больше и больше.

Вечером они сидели в гостиной.

В камине горел огонь, и в комнате было тепло. Дрова трещали, отбрасывая тёплые блики на стены, и в воздухе пахло деревом и чем-то уютным. Девочки сидели на диване, обсуждая что-то своё. Мэри рассказывала о книге, которую читала, о том, как она была в восторге от финала, и её голос звенел от восторга. Марлин и Лили слушали, и иногда вставляли свои комментарии. Элис сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на огонь. Она не участвовала в разговоре. Она просто сидела и смотрела.

— Элис, — позвала Лили, и Элис вздрогнула, выходя из задумчивости. — Ты сегодня совсем тихая.

— Просто устала, — сказала она.

— Мы заметили, — сказала Марлин, и в её голосе было беспокойство. — Ты уже несколько дней такая. Несколько недель. У тебя что-то случилось?

— Нет, — сказала она, отводя взгляд. — Всё в порядке.

— Ты не в порядке, — сказала Мэри, подходя ближе и садясь на подлокотник кресла. Она смотрела на Элис с такой заботой, что у той защемило сердце. — Мы знаем это. Ты можешь рассказать нам, если хочешь. Мы не будем давить, но мы хотим знать, что с тобой происходит.

Элис молчала. Она смотрела на огонь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не хотела плакать. Она не хотела, чтобы они видели её слабость. Но внутри неё было так много боли, что она не могла больше держать её в себе.

— Я просто... — начала она, но голос прервался. Она сглотнула, пытаясь удержать слёзы.

— Ты можешь рассказать нам, — тихо сказала Лили, садясь рядом с ней. Она взяла её за руку, и её пальцы были тёплыми. — Мы не судим. Мы здесь. Мы твои подруги.

Элис долго молчала. Она смотрела на огонь, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, и наконец выдавила из себя:

— Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что чувствую. Я просто... я чувствую себя пустой. Как будто внутри ничего нет. Как будто я исчезаю.

Девочки молчали. Потом Лили взяла её за другую руку и сжала.

— Мы здесь, — сказала она. — Мы рядом. Ты не одна.

— Я знаю, — сказала Элис, чувствуя, как слёзы всё-таки покатились по её щекам. Она не плакала, она просто сидела и смотрела на огонь, чувствуя, как её руки сжимают руки подруг. — Но внутри меня пусто. И я не знаю, как это заполнить.

Марлин подошла и обняла её за плечи.

— Мы поможем тебе, — сказала она. — Вместе мы что-нибудь придумаем.

Элис кивнула. Она не знала, поможет ли это, но просто чувствовать их рядом было уже легче. Немного, но легче.

Ноябрь принёс первый снег.

Хогвартс преобразился — старые каменные стены покрылись белым пушистым покрывалом, а на окнах появились морозные узоры. В замке стало уютно — камины горели ярче, свечи парили выше, а из кухни доносился запах тыквенного пирога и горячего шоколада. Студенты ходили в тёплых мантиях и шарфах, и в коридорах слышались смех и голоса.

Но Элис почти не замечала этого.

Она смотрела на снег за окном и думала о том, что он такой же холодный, как внутри неё. Белый, пустой, покрывающий всё вокруг, как пустота покрывала её.

Ребята готовили сюрприз к дню рождения Сириуса. Джеймс носился по замку как угорелый, крича, что "это будет легендарно", и заставляя всех помогать с украшениями и приготовлениями. Он таскал гирлянды, развешивал их в гостиной, спорил с Римусом о том, сколько должно быть еды, и постоянно что-то кричал Питеру, который пытался помочь, но только всё ронял.

Элис помогала — развешивала гирлянды, нарезала закуски, следила за тем, чтобы Римус не переусердствовал с чаем для всех приглашённых. Она делала всё механически, как будто была марионеткой, которую дёргают за ниточки. Её руки двигались, но мысли были где-то далеко.

Она купила Сириусу подарок — серебряное кольцо с чёрным камнем. Она увидела его в магазине в Косой аллее и сразу подумала, что это идеально — простой, сдержанный, но красивый. Как он сам, когда он не ухмыляется и не шутит. Когда он просто смотрит на неё тем взглядом, который она видела только раз или два. Она долго искала что-то особенное, перебирала украшения в витринах, пока не увидела это кольцо — чёрный камень в серебряной оправе, который переливался в свете магических ламп.

Она завернула его в голубую бумагу и спрятала в ящик комода.

На вечеринке было шумно и весело. Джеймс постарался на славу — в гостиной Гриффиндора было полно еды, напитков и украшений. Всё пространство было залито тёплым светом от сотен свечей, а на стенах плясали тени от магических бумажных змей и драконов, которых пустил в полёт Джеймс. Все смеялись, танцевали, поздравляли именинника. Сириус смеялся — громко, искренне, по-настоящему. Он шутил, принимал подарки, обнимал друзей, и в эти моменты он был счастлив.

Элис стояла в стороне, наблюдая за ним. Она видела, как его глаза светятся, как он улыбается, как он дышит этим моментом. И она чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и одновременно болезненное. Она хотела подойти к нему, хотела сказать что-то, что вернёт его обратно, но её ноги не двигались.

Когда она подошла к нему с подарком, он повернулся к ней. Его взгляд был спокойным, ровным, и в нём не было того тепла, которое она помнила.

— Это тебе, — сказала она, протягивая синюю коробочку. — С днём рождения.

Он взял подарок, развернул. Его пальцы коснулись серебряного кольца, и на его лице мелькнуло что-то — удивление? Боль? Она не поняла.

— Спасибо, — сказал он.

И всё. Больше ничего.

Элис смотрела на него, ожидая — шутки, тёплого слова, хотя бы улыбки. Но он ничего не сказал. Он просто положил коробочку в карман и отвернулся, продолжая разговор с Римусом. Она стояла, глядя ему в спину, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Она не понимала, почему так больно. Раньше он бы сказал что-то тёплое, пошутил, подмигнул. Теперь — просто "спасибо".

Элис улыбнулась — слабо, механически — и отошла. Она отошла к окну, где было тихо, и уставилась на тёмное небо, чувствуя, как внутри разливается холод.

После вечеринки, когда гости разошлись, а гостиная опустела, Элис сидела в кресле у камина, глядя на догорающие угли. Она слышала, как за её спиной собираются остатки вечеринки — звуки бокалов, смех, тихие голоса, — но не оборачивалась. Она не хотела никого видеть.

Джеймс заметил её.

— Ты чего такая грустная? — спросил он, садясь на диван рядом с её креслом. Его голос был мягким, и в нём слышалась забота.

— Я не грустная, — сказала она, не отрывая взгляда от огня. — Просто устала.

— Вы с Блэком поругались? — спросил он, и в голосе его не было любопытства — только забота.

— Нет, — сказала она, чувствуя, как слова даются ей с трудом. — Просто... мы отдалились. Он стал другим. А может, я стала другой. Я не знаю.

— Он дурак, — сказал Джеймс, и в его голосе была твёрдость. — Но он не со зла. Он просто... он всегда таким был. Когда ему страшно, он убегает. Он не знает, как справляться с чувствами, поэтому он просто уходит.

— Я знаю, — сказала она, и в голосе её послышалась усталость. — Я знаю, что он не со зла. Но мне всё равно больно.

— Дай ему время, — сказал Джеймс, и его голос стал мягче. — Он оттает. Я его знаю. Он всегда оттаивает. Просто ему нужно время, чтобы осознать, что он чувствует.

— Я даю, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается что-то — не гнев, не обида, просто тяжёлая усталость. — Просто... тяжело. Каждый день тяжело.

Джеймс не ответил. Он просто сел рядом, сдвинулся на край дивана, чтобы быть ближе к ней, и замолчал. Они сидели так долго — вместе, в тишине. В камине тихо потрескивали угли, и в комнате было тепло и уютно.

Потом он обнял её за плечи, притягивая к себе. Его рука была тёплой и надёжной, и Элис почувствовала, как напряжение начинает отпускать её.

— Ты не одна, — сказал он тихо. — Даже когда кажется, что одна. Запомни это. У тебя есть я. Есть Лили. Есть Марлин. Есть все мы. Ты не одна.

Элис прижалась к его плечу, чувствуя, как его тепло согревает её. Она закрыла глаза, и впервые за долгое время ей стало чуть легче.

— Спасибо, Джеймс, — прошептала она.

— Всегда, — ответил он.

Декабрь пришёл с морозами и снегопадами. Хогвартс был украшен рождественскими гирляндами, и в коридорах пахло елью и мандаринами. Элис чувствовала, как праздничная атмосфера проникает в замок, но не проникает в неё.

Она шла на Астрономическую башню, когда увидела Регулуса. Он стоял у перил, глядя на заснеженный замок внизу, и его мантия развевалась на ветру.

— Не спится? — спросил он, услышав её шаги.

— Тоже не спится? — спросила она, подходя ближе.

Они стояли молча, глядя на снег, который падал крупными хлопьями. Ночь была тихой, и только ветер иногда нарушал тишину.

— Что ты скрываешь? — спросил Регулус, поворачиваясь к ней. Его голос был мягким, но в нём слышалась настойчивость. — Я чувствую, что ты не говоришь мне всего.

Элис замерла. Она смотрела на него, на его глаза, которые были тёплыми и внимательными, и чувствовала, как слова застревают в горле. Она знала, что должна сказать правду. Но она боялась.

— Я из будущего, — сказала она, и в её голосе послышалась дрожь.

Регулус смотрел на неё. В его глазах был интерес, но не шок. Он ждал продолжения.

Элис рассказала всё. О своей жизни в 2026 году, о своей смерти, о том, как она проснулась на берегу Чёрного озера в 1976 году. О том, что она знает будущее. О том, что она знает, кто умрёт, кто выживет, кто предаст. Она рассказала о Дамблдоре, о крестражах, о Волан-де-Морте. Она рассказала о том, что знает, что Регулус умрёт молодым.

Она замолчала, ожидая его реакции.

— Ты не удивлён? — спросила она, глядя на него.

— Я чувствовал, что ты особенная, — сказал он, и в его голосе была мягкость. — С самого первого дня. Ты была другой. Светлее. Грустнее. Я знал, что ты скрываешь что-то важное.

Он подошёл к ней, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и на мгновение она почувствовала что-то вроде утешения.

А потом он поцеловал её.

Элис замерла. Она чувствовала его губы на своих, чувствовала его руки, которые обвивали её талию, чувствовала его тепло. Но внутри неё было пусто. Ничего. Ни трепета, ни тепла, ни бабочек в животе. Просто пустота.

Он отстранился, и в его глазах было что-то — надежда? — на её лице.

— Что-то не так? — спросил он.

— Я не знаю, — сказала она, чувствуя, как голос её дрожит. — Просто... странно. Я ничего не чувствую. Я должна чувствовать что-то, но я не чувствую ничего.

— Ты просто устала, — сказал он, гладя её по щеке. — Я понимаю. Это был тяжёлый день.

Она кивнула. Но внутри неё была пустота. Холодная, липкая, она заполняла всё её существо.

Она не знала, что чувствует. Она только знала, что целовать Регулуса — это как стоять под холодным дождём. Безразлично.

Ночью Регулус сидел в своей кровати и писал письмо Вальбурге.

Вокруг него спали остальные ученики, но он сидел, согнувшись над пергаментом, и его рука двигалась быстро, почти механически. Свет свечи отбрасывал тени на его лицо, делая его бледным и пустым.

«Мама,

Она рассказала. Она из будущего. Знает то, что будет. Она знает о Волан-де-Морте, о крестражах, о том, кто умрёт. Я выведал всё, что мог. Она доверяет мне полностью. Я целовал её, и она позволила.»

Он запечатал письмо и отправил его с совой, глядя, как та исчезает в ночном небе. Его глаза были пустыми, лицо ничего не выражало.

Вальбурга Блэк сидела в своём кресле в доме на площади Гриммо. Она взяла письмо, прочитала его, и на её лице появилась улыбка. Холодная, жестокая, полная торжества.

«Отлично. Теперь начинай её ломать.»

Регулус снова взял перо и написал короткий ответ:

«Как?»

Через несколько минут прилетел ответ. Вальбурга улыбнулась, читая его, и отправила обратно.

«Морально. Унижай. Делай больно. Пусть сомневается в себе. Пусть чувствует, что она никто. И когда она будет на дне — ты будешь рядом. Она будет зависеть от тебя. Ты будешь её единственным светом. А когда она будет полностью твоей, мы узнаем всё, что нужно.»

Регулус под Империусом: «Да, мама».

Он поставил перо, погасил свечу и лёг в кровать. Его лицо было пустым. Его глаза были пустыми.

Он не знал, что делает.

Регулус начал меняться.

Сначала Элис не замечала. Думала, что это просто плохое настроение, усталость, что-то ещё. Но потом она заметила, что после встреч с ним она чувствует себя хуже. Как будто что-то высасывает из неё силы. Как будто он забирал у неё последнюю энергию.

— Ты сегодня странная, — сказал он однажды, когда они сидели в библиотеке. Его голос был мягким, но в нём был лёд. — У тебя уставший вид. Ты как будто не спала несколько дней.

— Я плохо спала, — сказала она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты же знаешь.

— Знаю, — сказал он, и в его голосе появилась нотка снисходительности. — Но ты всегда плохо спишь. Может, тебе стоит больше отдыхать, а не бегать по ночам? Ты выглядишь бледной. Как будто тебя кто-то высасывает.

Она смотрела на него, пытаясь понять, что она сделала не так. Вчера он был нежным, заботливым, а сегодня — холодным и отстранённым. Она не понимала. Он то приближал её, то отталкивал, и она не знала, что делать.

— Это платье тебе не идёт, — сказал он на следующий день, когда она встретила его в коридоре. — Слишком яркое. Ты теряешься на его фоне. Тебе нужно что-то более скромное. Что-то, что не привлекает внимания.

Она остановилась. На ней было тёмно-синее платье, которое она купила в Косой аллее, и она считала его красивым. Юфимия говорила, что оно идёт ей. Джеймс говорил, что она в нём "как настоящая волшебница". Но Регулус смотрел на неё с лёгким презрением.

— Ты всегда так переживаешь из-за мелочей, — сказал он, когда она замялась перед ответом на вопрос на Зельеварении. Слизнорт спросил её о редко используемом ингредиенте, и она замешкалась, думая. — Это просто зелье. Ничего важного. Не нужно делать из этого трагедию.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается холод. Она не понимала, почему он так с ней разговаривает. Она думала, что он любит её. Она думала, что он заботится о ней. Но его слова делали ей больно.

— Почему ты так говоришь? — спросила она однажды, когда они стояли в пустом коридоре. Её голос дрожал. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается боль.

— Я просто честен, — сказал Регулус, и в его голосе была такая холодная искренность, что она почувствовала себя маленькой и беспомощной. — Ты же сама просила не врать. Я говорю тебе правду. Ты не всегда выглядишь идеально, Элис. Ты не всегда умна. Ты ошибаешься. Это нормально. Но не нужно делать из этого трагедию. Ты не должна быть идеальной. Ты должна быть просто собой.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в неё, оставляя болезненные следы. Она начинала сомневаться в себе. В своих чувствах. В своей значимости. Может быть, он был прав. Может быть, она была никем.

Джеймс пытался её развеселить.

Он видел, как она тает на глазах, и делал всё, чтобы вернуть её улыбку. Он подкладывал ей в тарелку заколдованный тост, который начинал петь «Happy Birthday» каждый раз, когда она подносила его ко рту, пока кто-то из старшекурсников не закричал, что "если этот тост не заткнётся, я превращу его в лягушку". Он прятал её учебники и оставлял на их месте записки со смешными рисунками. Он передразнивал профессора Слизнорта, когда она была рядом, и делал это так смешно, что она не могла не улыбнуться.

— Поттер, ты серьёзно? — спросила она однажды, когда он подложил ей на парту кубок с дымящимся зельем и сказал, что это «волшебный эликсир счастья». Она подозрительно принюхалась — пахло тыквенным соком и корицей.

— Просто хотел, чтобы ты улыбнулась, — сказал он, ухмыляясь. Его очки съехали набок, и он выглядел совершенно нелепо.

Она смотрела на него. И улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

— Вот! — сказал он, торжествуя. — Уже лучше! Я знал, что мой тост сработает!

— Ты идиот, — сказала она, но в голосе её была усталость, смешанная с теплотой.

— Я знаю, — сказал он. — И горжусь этим.

Она засмеялась — тихо, но искренне.

Сириус смотрел на них из угла. Молча. Его взгляд был тёмным, и на его лице не было эмоций. Он просто смотрел, как Джеймс смешит Элис, и ничего не говорил. Но в его глазах была боль, которую он не мог скрыть.

Джеймс заметил его взгляд, но не обернулся. Он наклонился к Элис и прошептал:

— Не обращай внимания на этого мрачного пса. Он оттает. Я его знаю. Он всегда оттаивает.

— Надеюсь, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он. — Он же мой лучший друг. Я его с детства знаю. Он всегда так делает — убегает, когда ему страшно. Но он всегда возвращается.

Поздний вечер. Спальня Мародёров.

Джеймс почти орал на Сириуса.

— Ты блять что творишь?! — кричал он, расхаживая по комнате, как разъярённый тигр. — Ты же видишь, что ей без тебя плохо! Она тает на глазах! Ты видишь это? Ты видишь, что она почти не ест? Что она не улыбается? Что она даже спорить с Пивзом перестала?!

Сириус сидел на кровати, глядя в пол. Его руки лежали на коленях, неподвижные и тяжелые. Волосы закрывали лицо, и Джеймс не видел его выражения. Он сидел в темноте, потому что свечи уже погасли, и только лунный свет проникал в комнату.

— Джеймс, не дави, — сказал Римус, сидя на своей кровати и наблюдая за ними. Его голос был спокойным, но в нём слышалась тревога.

— Не дави?! — закричал Джеймс, поворачиваясь к нему. — Она тает на глазах! А он сидит и делает вид, что всё нормально! Что он ничего не чувствует! Что ему всё равно!

Сириус поднял голову. На его лице была боль. Настоящая, глубокая боль, которую он скрывал так долго. Его глаза блестели в темноте, и Джеймс увидел, как они наполнились страданием.

— А что мне делать?! — закричал он, вскакивая. — Что мне блять сделать, чтобы всё было хорошо?! Я не знаю! Я не знаю, как вернуть её! Как вернуть нас!

— Поговорить с ней! — закричал Джеймс, подходя к нему вплотную. — Скажи ей, что чувствуешь! Скажи, что любишь! Что ты любишь её с того самого дня, как увидел!

— Она с Регулусом! — закричал Сириус в ответ. — Ей не до меня!

— Ты серьёзно?! — закричал Джеймс. — Ты сам отстранился! Ты сам отдал её ему! Ты даже не дал ей выбора! Ты даже не попытался!

— Потому что я не знал, что делать! — закричал Сириус, и его голос сорвался. Он стоял, тяжело дыша, и в его глазах была такая боль, что Джеймс замолчал. — Я не знал, как бороться за неё! Я не знал, как быть с ней! Я боялся, что если подойду, она уйдёт! Что она выберет его!

Римус встал и подошёл к ним.

— Так скажи ей, — сказал он тихо. — Скажи, что чувствуешь. Только ты можешь это сделать. Только ты можешь вернуть её.

Сириус замолчал. Он смотрел на Римуса, потом на Джеймса, и в его глазах была борьба. Борьба между гордостью и страхом. Между тем, что он должен был сделать, и тем, что он хотел сделать.

— Я люблю её, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ясно?! Люблю!

Джеймс замер. Римус вздохнул.

— Я люблю её с того самого дня, как увидел, — сказал Сириус, и его голос дрожал. — С того самого дня, как я пошутил над ней. С того самого дня, как она посмотрела на меня и сказала «заткнись, Блэк». Я люблю её. Но я не могу. Понимаете? Не могу подойти и сказать. Потому что... потому что гордость. Потому что я дурак. Потому что я боюсь, что она выберет его. Что я недостаточно хорош. Что она увидит во мне только Блэка. Что она не увидит меня.

— А ты дай ей выбор, — сказал Джеймс, и его голос стал мягче. — Вместо того чтобы решать за неё. Вместо того чтобы думать, что она выберет. Дай ей право выбирать. Тысяча мелетов, Сириус, ты же не идиот. Ты видишь, что она страдает. Ты видишь, что Регулус делает ей больно. Ты видишь это.

Сириус закрыл лицо руками. Он стоял, не двигаясь, и его плечи вздрагивали. Джеймс смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то — не жалость, а скорее понимание.

— Я знаю, — сказал Сириус, и его голос был глухим. — Я вижу, что ей больно. Но я не могу подойти. Я боюсь. Боюсь, что уже слишком поздно.

— Никогда не поздно, — сказал Римус. — Ты должен попытаться. Ради неё. Ради себя. Ради того, что у вас было.

Сириус молчал. Он стоял, закрыв лицо руками, и в комнате была тишина. Только тиканье старых часов на стене.

— Ты боишься, что она выберет Регулуса, — сказал Джеймс. — И поэтому ты даже не пытаешься. И вместо того, чтобы бороться, ты сдаёшься. Но ты знаешь, что это не поможет. Ты знаешь, что это сделает только хуже. Для неё. Для тебя. Для всех нас.

— Я не знаю, что делать, — сказал Сириус, поднимая голову. — Я никогда не знал, что делать, когда дело касается её.

— Сделай первый шаг, — сказал Римус. — Будь с ней рядом. Просто будь рядом. Ты не должен говорить о любви. Ты должен просто быть рядом. Просто быть тем, кем ты был. Дай ей почувствовать, что ты рядом.

Сириус смотрел на них. В его глазах была надежда. Маленькая, едва заметная, но она была.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я попробую.

В гостиной Гриффиндора обсуждали планы на Рождество.

Джеймс сидел на диване, свесив ноги, и смотрел на остальных с предвкушением. В камине горел огонь, и в комнате было тепло и уютно. Все собрались в кружок, и разговор шёл о том, кто куда поедет на каникулы.

— А давайте останемся в Хогвартсе! — сказал он, и его голос разнёсся по комнате. — Здесь будет тихо, уютно, и никаких родственников!

— Почему? — спросила Лили, поднимая бровь. Она сидела рядом с ним, и её зелёные глаза смотрели на него с лёгким подозрением.

— Потому что! — сказал Джеймс, разводя руками. — Это весело! И снег! И никакой учёбы! Мы можем делать всё, что захотим!

— Я — за! — сказала Марлин, поднимая руку. Она сидела на полу, опершись спиной о диван, и в её голосе было столько энтузиазма, что все повернулись на неё. — Мы можем устроить соревнования по снежкам! Или по лепке снеговиков! Или просто сидеть у камина с горячим шоколадом!

— А родители? — спросила Мэри, которая сидела в кресле с книгой в руках. Она смотрела на подруг поверх страниц.

— Они поймут, — сказала Марлин, махнув рукой. — Мы же не маленькие. Мы можем сами решать, где проводить каникулы. Мы уже взрослые.

— Я тоже за, — сказал Римус, кивая. — В Хогвартсе в Рождество всегда красиво. Я помню прошлый год — было так тихо и уютно.

Сириус молчал. Он сидел в углу, глядя в сторону Элис, и ничего не говорил. Но она видела его взгляд. Короткий, почти незаметный, но тёплый. Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Я тоже остаюсь, — сказала Элис, чувствуя, как голос её дрожит. — Мне некуда ехать.

— Ты можешь поехать к нам, — сказал Джеймс, и в его голосе была мягкость. — Ты всегда можешь поехать к нам. Мама будет рада. Папа будет рад. Мы все будем рады.

— Знаю, — сказала она, улыбаясь. — Но, может, я останусь здесь. С вами. Здесь тоже хорошо.

— Тогда решено! — сказал Джеймс, вставая. — Все остаются в Хогвартсе!

Ночь. Элис стояла на Астрономической башне.

Ей было холодно — ветер пронизывал до костей, и она чувствовала, как мороз касается её кожи. Но она не уходила. Она смотрела на звёзды, которые сияли над ней, и думала.

Она думала о Сириусе. О том, как он отстранился. О том, как он смотрел на неё на вечеринке. О том, что она чувствовала, когда он был рядом. И о том, что она чувствовала сейчас.

Она думала о Регулусе. О его словах, о его взгляде, о его поцелуе. О том, что она ничего не чувствовала. О том, что он делал ей больно. И о том, что она не понимала, почему. Почему она позволяла ему делать это?

Она думала о книге, которую читала. О словах, которые врезались в её душу. О том, что она поняла — она любила Сириуса. Она любила его так сильно, что без него мир терял свои краски.

Но она не знала, что делать с этим.

Она чувствовала пустоту — холодную, липкую, она заполняла всё её существо. Она не знала, как от неё избавиться.

Но она знала, что где-то внутри неё ещё есть свет. Маленький, слабый, но он был. Он был в улыбке Пивза, который принёс ей зелье. Он был в объятиях Джеймса, который не давал ей упасть. Он был в глазах девочек, которые смотрели на неё с заботой. Он был в книге, которая сказала ей правду.

И этот свет давал ей надежду.

Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что она не одна.

И, может быть, этого было достаточно.

Где-то внизу, в тени замка, стоял Сириус. Он смотрел на неё, на её тонкий силуэт на фоне звёзд, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно.

Он хотел подойти к ней. Он хотел сказать ей, что любит. Он хотел обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Он боялся. Он боялся, что она оттолкнёт его. Боялся, что она выберет Регулуса. Боялся, что он опоздал.

Он просто стоял и смотрел, как она смотрит на звёзды, и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее.

Он не знал, что делать. Он знал только, что он должен что-то сделать. Что он не может продолжать так жить.

Но сегодня он просто стоял и смотрел.

А она — смотрела на звёзды.

И оба чувствовали пустоту, которую могли заполнить только друг другом.

Но оба боялись сделать первый шаг.