Из другой вселенной

Элис проснулась от того, что желудок решил покинуть её тело.

Это была не та лёгкая тошнота, которая бывает, когда объелся сладкого на ночь, или когда нервничаешь перед экзаменом, или когда съел что-то несвежее. Нет. Это была полномасштабная, безжалостная, революционная катастрофа. Организм объявил войну, и Элис проигрывала по всем фронтам. Она открыла глаза, увидела тёмный потолок — за окном ещё даже не рассвело, только слабый серый свет пробивался сквозь шторы, — и поняла, что сейчас умрёт. Не в переносном смысле. В прямом. Вот прямо здесь, в гостевой спальне Поттеров, в свитере с буквой «Э», с пересохшим ртом и раскалывающейся головой.

Она перевернулась на бок, и мир поплыл. Потолок начал вращаться — медленно, лениво, как карусель, которую запустили и забыли остановить. Желудок сжался в тугой комок и потребовал немедленной эвакуации. Во рту было так сухо, как будто она жевала песок. Виски ломило. Свет — даже тот слабый, серый, едва просачивающийся сквозь шторы, — резал глаза. Каждый удар сердца отдавался в голове, как молот по наковальне.

— Oh non, — прошептала она. — Non, non, non. Pas ça. Только не это. Je vais mourir. Я умру.

Она посмотрела на часы. Пять утра. ПЯТЬ УТРА. Солнце ещё даже не встало, а она уже чувствовала себя так, будто по ней проехал Хогвартс-экспресс. Задом. Дважды. Нет, трижды. Она попыталась сглотнуть — не получилось, во рту было как в пустыне Сахара. Попыталась сесть — не получилось, мир поплыл. Попыталась просто дышать — и это давалось с трудом, как будто на груди лежал мешок с картошкой.

— Qu'est-ce qui s'est passé?! — прошептала она в темноту. — Что случилось?! Почему мне так плохо?! Я умираю?! C'est la fin?! Это конец?!

Она попыталась вспомнить вчерашний вечер. Так. Сириус и Джеймс играли в шахматы. Сириус выиграл. Три раза подряд. Джеймс обвинил фигуры в сговоре. Потом они играли в карты. Она выиграла. Джеймс обвинил карты в том, что они подкуплены француженкой. Потом Сириус ушёл на кухню за печеньем и тыквенным соком — Джеймс сказал, что это его очередь, хотя на самом деле была очередь Джеймса. Потом Джеймс предложил выпить. Она сказала «un tout petit peu» — «совсем чуть-чуть». Первый глоток. Она закашлялась — огневиски было как жидкий огонь. Джеймс сказал: «Давай ещё, для храбрости». Она сделала второй глоток. Третий...

Пустота. Чёрная дыра. Статический шум. Ни единой картинки. Ни единого звука. Только это ужасное, всепоглощающее чувство, что случилось что-то непоправимое. Что-то, о чём она сейчас даже не догадывается. Что-то, что изменит всё.

— Qu'est-ce que j'ai fait?! — прошептала она, и её голос дрожал. — Что я натворила?! Я кому-то что-то сказала?! Je me suis ridiculisée?! Я опозорилась?! J'ai dansé sur la table?! Я танцевала на столе?! J'ai chanté?! Я пела?! J'ai crié quelque chose?! Я что-то кричала?! J'ai avoué quelque chose?! Я в чём-то призналась?! J'ai parlé de... de ma vie d'avant?! Я рассказала о... о своей прошлой жизни?!

Паника нарастала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в коридоре. Она не помнила. Абсолютно ничего не помнила. Как будто кто-то вырезал кусок её памяти и выбросил в окно. И теперь где-то там, в этой чёрной дыре, лежали все её секреты, которые она так тщательно охраняла. Все тайны. Вся правда.

— Pourquoi j'ai bu?! — простонала она. — Почему я пила?! Je savais! Я знала! Знала, что огневиски — это зло! L'ognewiski c'est le diable en bouteille! Огневиски — это дьявол в бутылке! Et James Potter est son prophète! А Джеймс Поттер — его пророк! И я, как последняя дура, сказала «un tout petit peu»! Un tout petit peu, et regarde-moi maintenant! Чуть-чуть, и посмотри на меня сейчас!

Её затошнило с новой силой. Она скатилась с кровати — буквально скатилась, потому что ноги отказались слушаться, — и на четвереньках поползла в сторону ванной. Это было самое унизительное путешествие в её жизни. Самое жалкое. Самое позорное. Она ползла по коридору, цепляясь за стены, как раненый зверь, как слизняк, как... как пьяная француженка, которая не умеет пить. К счастью, коридор был пуст. Она добралась до ванной, захлопнула дверь, заперлась и рухнула на холодный кафельный пол.

— Putain de merde, — простонала она, прижимаясь щекой к плитке. — C'est l'enfer. Это ад. L'enfer est réel, et il est carrelé. Ад реален, и он выложен кафелем. Je suis en enfer. Я в аду. Dans l'enfer des gens qui ne savent pas boire. В аду людей, которые не умеют пить.

Холодный кафель немного помогал. Она лежала на полу, обнимая унитаз, как лучшего друга, и пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Желудок скручивало в узлы. Голова раскалывалась. Мысли путались, как спагетти.

«Зачем я согласилась?! — думала она. — Я же знала! Знала, что мне нельзя пить! После Хэллоуина! После того раза! У меня два дня голова болела! И я всё равно согласилась! Как дура! Comme une idiote! Une idiote finie! Конченая идиотка! И теперь я лежу на полу в ванной в пять утра и обнимаю унитаз! C'est ma vie maintenant! Это моя жизнь теперь!»

Она провела в ванной минут двадцать, обнимая унитаз и мечтая о смерти. Не о той смерти, которая уже случилась с ней в самолёте — героической, трагической, с пафосным саундтреком и сценарием, — а о смерти простой, будничной, от похмелья. «Здесь лежит Элис Вэйл, — представила она надпись на надгробии. — Она сказала "un tout petit peu". Это была ложь. Ложь, которая её убила. Покойся с миром, francette. Ты была слишком доверчивой. И слишком глупой. И слишком пьяной».

Когда желудок наконец успокоился — или сделал вид, что успокоился, — она кое-как доползла обратно до кровати и рухнула лицом в подушку. Голова болела так, будто в ней поселился Пивз и устроил рок-концерт. С барабанами. И фейерверками. И криками «ЭЙ, ВЭЙЛ, ПРОСЫПАЙСЯ, ТЫ ВЧЕРА БЫЛА СМЕШНАЯ!». Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Получилось не сразу. Мысли крутились, как белка в колесе, и каждая мысль была страшнее предыдущей.

«Что я сказала? Что я сделала? Почему я вообще согласилась? Сколько я выпила? Почему Джеймс меня не остановил? Где был Сириус? Почему он не вернулся раньше? Что они теперь обо мне думают? Они знают? Знают, что я из будущего? Знают, что я умерла? Знают про... про всё? Oh mon Dieu, oh mon Dieu, oh mon Dieu...»

Кое-как ей удалось заснуть. Но ненадолго.

В девять утра она проснулась во второй раз. И это было ещё хуже. Если в пять утра ей было просто плохо, то в девять — катастрофически, чудовищно, апокалиптически плохо. Солнце, как назло, светило прямо в лицо — кто вообще придумал делать окна на восточной стороне?! Это садизм. Архитектурный садизм. Она застонала и натянула одеяло на голову, пытаясь создать кокон из темноты и тишины.

«Je ne survivrai pas, — думала она. — Я не переживу этот день. Я умру прямо здесь, в этой кровати, и меня найдут с пересохшим ртом и спутанными волосами. И на моей могиле напишут: "Elle ne savait pas boire". "Она не умела пить". На двух языках. Для ясности».

В дверь постучали. Три раза. Чётко. Громко. Слишком громко для человека с похмельем.

— Francette? — голос Сириуса. — Ты жива?

— Non, — простонала она, не вылезая из-под одеяла. — Je suis morte. Я умерла. Опять. Второй раз за полгода. Это рекорд. Уходите. Оставьте меня умирать в покое. Je veux mourir tranquille. Я хочу умереть спокойно. Dans la dignité. С достоинством.

— Мы зайдём. У нас зелье. И чай. И тосты. И шоколадная лягушка.

— Какое зелье?!

— Антипохмельное. Поттер сварил.

— Поттер сварил зелье?! — она высунула голову из-под одеяла. — Джеймс Поттер?! Тот самый, который в прошлом семестре чуть не взорвал кабинет Слизнорта?! Который перепутал толчёный рог двурога с сушёной крапивой?! Который добавил в зелье корицу и сказал, что это «для вкуса»?!

— Я слышал! — донёсся голос Джеймса из коридора. — И это обидно! Я научился! Я эволюционировал! Я читал книгу! Настоящую книгу! С картинками! С инструкциями!

— На ком ты практиковался?! — крикнула Элис, всё ещё не вылезая из-под одеяла.

— На себе! Вчера! После того как ты заснула! У меня тоже голова болела! Немного! Совсем чуть-чуть! Я выпил меньше тебя! Значительно меньше! Я контролировал ситуацию!

— Ты контролировал?! — она села на кровати и тут же пожалела об этом — мир поплыл. — Tu contrôlais?! Ты меня напоил!

— Я не напаивал! Я предлагал! А ты соглашалась!

— Я была пьяна!

— Ты стала пьяной не сразу! Первые две рюмки были осознанными!

— Это не оправдание!

— Ребят! — раздался голос Сириуса. — Может, вы будете орать друг на друга после того, как francette выпьет зелье? У неё голова болит.

— У меня всё болит! — подтвердила Элис. — La tête, le ventre, les yeux, les cheveux! Голова, живот, глаза, волосы! Даже волосы болят! Comment ça se fait?! Как это возможно?!

— Это похмелье, — сказал Сириус. — Оно такое.

— Я ненавижу похмелье! Je déteste ça! Je déteste l'ognewiski! Je déteste James Potter!

— Я тебя тоже люблю, — отозвался Джеймс. — Можно мы уже зайдём? У меня поднос тяжёлый.

— Ладно! — сдалась она. — Заходите! Но предупреждаю: я выгляжу ужасно. Vraiment affreuse. По-настоящему ужасно. Comme un cadavre. Как труп. Un cadavre avec des cernes. Труп с кругами под глазами. Si vous criez, je vous transforme en limaces. Если закричите — превращу в слизняков.

Дверь открылась. Вошли двое. Сириус — мрачный, серьёзный, с каким-то странным, трудночитаемым выражением на лице. Его брови были сдвинуты, челюсти сжаты, и он смотрел на неё иначе, чем обычно. Не так, как смотрят на друга. С чем-то новым в глазах. С чем-то, что она не могла расшифровать. Джеймс шёл за ним с подносом в руках. На подносе стояли: большая кружка горячего чая, стакан с мутно-зелёной жидкостью (зелье, очевидно), тарелка с тремя поджаренными тостами, маленькая баночка клубничного джема, кусочек масла в форме ромбика, одинокая шоколадная лягушка и маленькая записка с нарисованной улыбающейся рожицей.

— Доброе утро, — сказал Джеймс, ставя поднос на тумбочку. — Вернее, не очень доброе. Судя по твоему виду.

— Как я выгляжу? — прошептала Элис, принимая стакан с зельем.

— Честно? — спросил Сириус.

— Честно. Vas-y. Давай.

— Как гиппогриф после драки с драконом. Которую он проиграл. Дважды. И потом его переехала карета. И потом он упал в канаву. И провёл там ночь.

— Merci. Très encourageant. Очень ободряюще. C'est exactement ce que j'avais besoin d'entendre. Именно это мне нужно было услышать.

— Это моя работа, — сказал Сириус. — Говорить тебе правду.

Элис посмотрела на стакан с подозрением. Жидкость была мутно-зелёной, с какими-то странными пузырьками, и пахла чем-то средним между мятой, болотной водой и корицей.

— Почему оно пахнет корицей? — спросила она.

— Я добавил корицу, — гордо ответил Джеймс. — Для вкуса. И для аромата. И для души.

— В зелье нельзя добавлять корицу! Это основы зельеварения! Premier principe! Первый принцип! Ne pas ajouter d'épices! Не добавлять специи! Ils changent les propriétés! Они меняют свойства!

— Я добавил чуть-чуть! Символически! Щепотку! Микроскопическую щепотку!

— Это чудо, что ты жив!

— Чудо — это тоже результат. Пей давай.

Элис зажмурилась и выпила зелье залпом. На вкус оно было как смесь тыквенного сока, мятной зубной пасты, болотной воды и сожаления. Много сожаления. Целый океан сожаления. Но через минуту головная боль начала отступать. Ещё через минуту она смогла сесть на кровати, не чувствуя, что мир вращается вокруг неё. Ещё через две минуты она даже смогла жевать тост.

— Qu'est-ce que c'est que ce miracle? — спросила она с набитым ртом. — Что это за чудо? Ты реально сварил работающее зелье? Toi?! Ты?!

— Я же говорил! — Джеймс просиял. — Я научился! Я эволюционировал! Я — гений зельеварения! Слизнорт будет мной гордиться! Он будет плакать от счастья!

— Слизнорт будет в шоке, — заметил Сириус. — Он до сих пор вспоминает твой взорвавшийся котёл. Говорит, что это было самое впечатляющее фиаско в его карьере.

— Это было в прошлом семестре! Я evolved! Я эволюционировал! Как покемон!

— Что такое покемон? — спросил Сириус.

— Понятия не имею, — ответил Джеймс. — Вэйл сказала это вчера. Когда была пьяная. Это что-то из будущего.

Элис замерла. Кусок тоста застрял в горле. Она сказала «покемон»? Она говорила про покемонов?! Что ещё она говорила?!

— Что? — прошептала она. — Я сказала «покемон»?

— Да, — подтвердил Джеймс. — Ты сказала, что в будущем есть покемоны. И ТикТок. И «сикс севен». И что бабушки делают «сикс севен». И кошки. Лапами.

Элис медленно поставила тарелку на тумбочку. Её руки дрожали.

— Что ещё? — её голос стал тихим. — Что ещё я сказала?

Джеймс и Сириус переглянулись. Тот самый взгляд. Быстрый. Многозначительный. Она уже ненавидела этот взгляд.

— Ты сказала, что ты из 2026 года, — произнёс Сириус ровным голосом.

Элис замерла. Весь воздух вышел из лёгких. Как будто кто-то ударил её под дых.

— Quoi? — прошептала она. — Je leur ai dit. Я им сказала.

— Сказала, — подтвердил Джеймс. — Очень громко. С очень эмоциональными жестами. Ты чуть не смахнула лампу.

— Ты сказала, что умерла в самолёте, — продолжил Сириус. — Что твои родители тоже умерли. Что ты проснулась у Чёрного озера. Что увидела Хогвартс и подумала... как там... «putain, je suis à Poudlard».

Элис закрыла лицо руками. Паника накрыла её, как цунами. Огромная, всепоглощающая, ледяная волна. Она рассказала им. ВСЁ. Ну, почти всё. Она рассказала им, что она из будущего, что она умерла, что она...

— Что ещё?! — выдохнула она сквозь пальцы. — Qu'est-ce que j'ai dit d'autre?! Я сказала про... про книги?! Про фильмы?! Про... про...

— Нет, — сказал Сириус. — Ты не сказала, откуда ты знаешь про нас. Мы спросили — ты не ответила. Сказала, что это изменит будущее. И отказалась говорить.

— Слава богу, — выдохнула она. — Dieu merci. Хоть это. Хоть это я не рассказала.

— Но ты сказала, что я умру, — продолжил Сириус, и его голос стал тише. — Что я упаду в завесу. В Министерстве. Что это случится, если ты меня не спасёшь.

Элис медленно опустила руки. Её лицо было бледным, как мел. Она смотрела на Сириуса и не знала, что сказать. Правду? Солгать? Сделать вид, что это была шутка?

— Это правда? — спросил он. — Я правда умру?

— Oui, — прошептала она. — В том будущем, которое я знаю. Ты падаешь в завесу смерти. В Министерстве магии. И... tu ne reviens pas. Ты не возвращаешься.

— Как это — не возвращаюсь? — его голос дрогнул. — Я просто... исчезаю? Навсегда?

— Oui. Comme ça. — она сделала жест рукой, изображая падение. — Бултых. И нет тебя. И все плачут. Très longtemps. Очень долго.

— Кто плачет? — спросил Джеймс.

— Все, — ответила она. — Tous ceux qui t'aiment. Все, кто тебя любят.

— А кто-то конкретный? — спросил Джеймс, прищуриваясь.

Элис замерла. Он копал под Гарри. Она знала, что он копает под Гарри. Она помнила — смутно, как сквозь туман, — что вчера упоминала чьё-то имя. Чьё-то важное имя. И теперь они хотят знать.

— Je ne peux pas le dire, — сказала она. — Не могу сказать.

— Почему?

— Parce que si je le dis, tout change. Потому что если я скажу — всё изменится. И может стать хуже. Bien pire. Гораздо хуже. Il y a des choses que vous ne devez pas savoir. Есть вещи, которые вы не должны знать. Pas encore. Пока нет.

— Но мы уже знаем, что ты из будущего, — заметил Джеймс. — Что ещё ты скрываешь? Что такого страшного?

— Plein de choses. Много чего. — Она посмотрела на них. — Вы мне верите? Vraiment? По-настоящему? Вы не думаете, что я сумасшедшая?

— Ты francette, — сказал Сириус. — Ты не врёшь. Особенно люди не врут когда пьяные.

— Пьяные всегда говорят правду, — добавил Джеймс.

Элис почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она заморгала, пытаясь сдержать их.

— Тогда... alors, s'il vous plaît... — её голос дрогнул. — Пожалуйста. Je vous en supplie. Я вас умоляю. Ne le dites à personne. Никому не говорите. Ni à Rémus, ni à Lily, ni aux autres. Ни Римусу, ни Лили, ни остальным. Personne. Никому. C'est trop dangereux. Это слишком опасно.

— Почему? — спросил Джеймс.

— Parce que ça change tout! Потому что это меняет всё! Если люди узнают, что я из будущего... если они начнут задавать вопросы... si quelqu'un découvre ce que je sais... если кто-то узнает, что я знаю... — Она перевела дыхание. — Je pourrais disparaître. Я могу исчезнуть. Буквально. Как будто меня никогда не было.

— Исчезнуть? — Сириус нахмурился. — Как это?

— Je ne sais pas exactement. Я не знаю точно. Но Дамблдор сказал, что моя душа здесь, потому что она не упокоилась. Если что-то пойдёт не так... si je change trop de choses... если я изменю слишком много... peut-être que je serai renvoyée. Может, меня отправят обратно. Или сотрут. Или...

— Или что? — спросил Джеймс.

— Или я просто перестану существовать, — закончила она. — Comme si je n'avais jamais été là. Как будто меня никогда здесь не было.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Густая. Сириус и Джеймс переглянулись — на этот раз без ухмылок, без шуток. Серьёзно.

— Мы никому не скажем, — сказал Сириус. — Je te le promets. Обещаю.

— Moi aussi, — кивнул Джеймс. — Я тоже обещаю. Честью капитана.

— У тебя нет чести, — машинально сказала Элис.

— Тогда честью моей метлы. Это серьёзнее.

Элис слабо улыбнулась. Слёзы всё-таки потекли по щекам, но это были слёзы облегчения. Они знают. И они обещают молчать.

— Спасибо, — прошептала она. — Merci. Merci beaucoup. Оба. Tous les deux.

— Всегда пожалуйста, francette, — сказал Сириус. — Ты наша. Мы тебя не сдадим.

— Даже если ты поёшь, — добавил Джеймс.

— Я ПЕЛА?! — Элис снова закрыла лицо руками. — Что я пела?!

— Éla des Éla. Очень громко. Очень фальшиво. Но с душой.

— Devant qui?! Перед кем?!

— Перед нами. И перед камином. Камин был впечатлён. Дрова аплодировали.

— ДРОВА НЕ МОГУТ АПЛОДИРОВАТЬ!

— Эти — могли. Треск был ритмичным. Честное слово.

— Я пела перед вами! — Элис застонала. — Вы слышали, как я пою! Это конец! Je ne pourrai plus jamais vous regarder dans les yeux! Я больше никогда не смогу смотреть вам в глаза!

— Я слышал и хуже, — утешил её Сириус. — Поттер поёт в душе.

— Эй! — возмутился Джеймс. — Я прекрасно пою!

— Ты поёшь гимн Гриффиндора на мотив похоронного марша. Это не прекрасно.

— Это оригинальная интерпретация!

— Это преступление против музыки.

Элис слушала их перепалку и чувствовала, как губы расползаются в улыбке. Они спорили о пении в душе. Как будто ничего не случилось. Как будто она не рассказала им только что, что она из мёртвых из будущего.

— Я больше никогда не буду пить, — заявила она, утирая слёзы. — Jamais. Plus jamais. Никогда больше. Даже тыквенный сок. Даже сливочное пиво. Даже воду, если она пахнет алкоголем.

— Это ты сейчас так говоришь, — заметил Сириус.

— Это я сейчас так клянусь. На могиле моей печени. Которая вчера умерла. В ванной. В пять утра. Je lui ai fait un enterrement. Я ей устроила похороны. C'était très émouvant. Это было очень трогательно. Я слышала её последние слова. Она сказала: «Pourquoi, Élise?! Pourquoi?!» И умерла. RIP. Repose en paix, mon foie. Покойся с миром, моя печень.

— У тебя печень говорит по-французски?

— Oui. Она была французской печенью. Très dramatique. Очень драматичной. Как и всё французское.

— Кроме круассанов, — заметил Джеймс.

— Круассаны — это святое. Ils ne sont pas dramatiques. Они не драматичные. Ils sont parfaits. Они идеальные.

— Как та, что ты испекла, — сказал Сириус. — Она была идеальной.

Элис покраснела.

— Они были кривые, — пробормотала она. — И подгорели с одного бока.

— Они были идеальные, — повторил Сириус. — Потому что их испекла ты.

Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё — и в его серых глазах было что-то такое, от чего у неё внутри всё перевернулось. Бабочки, которые спали после похмелья, вдруг проснулись и начали танцевать вальс.

«Что он сказал?! — пронеслось у неё в голове. — Il a dit que mes croissants étaient parfaits parce que c'est moi qui les ai faits?! Он сказал, что мои круассаны идеальные, потому что их испекла я?! Qu'est-ce que ça veut dire?! Что это значит?!»

Но она не успела ничего сказать, потому что в этот момент в окно постучала сова. Две совы, если быть точной. Одна — большая, серая, с письмом от Поттеров-старших. Вторая — изящная, чёрная, явно из Хогвартса. От Регулуса.

— Письма, — констатировал Джеймс. — Много писем. Как раз вовремя. А то тут стало слишком романтично.

— Заткнись, Поттер, — хором сказали Сириус и Элис.

— Даже ругаются одинаково, — заметил Джеймс и открыл окно.

Сириус впустил сов. Серая сова бросила письмо на кровать и тут же улетела. Чёрная, от Регулуса, села на тумбочку и протянула лапку с посланием.

Элис взяла письмо от Поттеров-старших первой.

«Дорогие наши дети,

Мы решили задержаться у бабушки с дедушкой ещё на один день — им нужна помощь по дому. У дедушки сломалась маггловская газонокосилка. Он пытался её заколдовать, чтобы она работала без бензина, но что-то пошло не так, и теперь она летает по саду и косит кроны деревьев. Бабушка в ужасе. Дедушка в восторге — говорит, что так даже лучше, потому что не надо наклоняться.

У бабушки тем временем сломался магический пылесос. Он втянул в себя кота. Кот в порядке, но очень зол. Он сидит под диваном и шипит на всех, кто проходит мимо. Пылесос мы выключили. Кота пока не достали — он не даётся. Дедушка предлагает заколдовать пылесос, чтобы он сам выпустил кота. Бабушка против. Кот тоже против. Мы пытаемся найти компромисс.

В общем, мы задержались, чтобы помочь с газонокосилкой, пылесосом и котом. Вернёмся завтра вечером.

Ведите себя хорошо. Элис, дорогая, надеемся, мальчики не свели тебя с ума и не заколдовали ничего жизненно важного.

С любовью,
Мама и Папа

P.S. Джеймс, если ты опять что-то заколдовал — мы узнаем. У нас есть способы. И связи. И соседи, которые нам докладывают. И кот, который теперь шипит на всё, что жужжит, так что если в доме что-то жужжит — мы узнаем и без соседей».

— Летающая газонокосилка, — прочитал Джеймс мечтательно. — Я хочу такую. Представляете, летаешь по саду, косишь траву, и не надо наклоняться...

— У них кот в пылесосе, — заметил Сириус. — Ты вообще о коте подумал?

— С котом всё в порядке! Мама написала — он в порядке! Просто злой!

— Он был в пылесосе. Это травма. На всю жизнь. Он теперь будет бояться не только пылесосов, но и всего, что жужжит. Фены. Миксеры. Вентиляторы. Газонокосилки. ВСЁ.

— Коты живучие. У них девять жизней. Может, он потратил одну, но осталось ещё восемь. Это нормально. У него ещё куча жизней в запасе. Он как... как кошачий банк.

— Это не так работает, Поттер! Девять жизней — это метафора!

— Откуда ты знаешь? Ты ветеринар?

— Я не ветеринар, но у меня есть здравый смысл!

— Здравый смысл не применяется к котам. Коты — это магия. Они ходят сквозь стены. Они видят призраков. Они мурлычут на частоте, которая лечит кости. Это научные факты!

— Какие научные факты?! Кто это сказал?!

— Я. Только что. Записывай.

— Мальчики! — Элис подняла руку. — Arrêtez! Прекратите! Вы спорите о коте, который живёт в Дорсете и которого вы никогда не видели! Это бессмысленно!

— Это не бессмысленно! — возмутился Джеймс. — Это принципиально! Кот, побывавший в пылесосе, — это особый кот! Он теперь ветеран! У него должен быть орден! Или хотя бы медаль!

— Орден Мерлина для кота, — хмыкнул Сириус. — Третьей степени. За храбрость перед лицом бытовой техники.

— За выживание в пылесосе!

— Он не выживал! Он там просто сидел!

— Это и есть выживание! Сидеть в пылесосе и не умереть — это подвиг! Ты бы смог сидеть в пылесосе?!

— Я бы не влез в пылесос! Я выше пылесоса!

— Значит, ты просто завидуешь коту! Потому что кот — герой, а ты — нет!

— Я герой! Я спас francette от падения с кресла! Вчера! Дважды!

— Это было один раз!

— Дважды! Первый раз, когда она чуть не упала во время песни, и второй раз, когда она чуть не упала во время... — Сириус осёкся.

— Во время чего? — спросила Элис, прищуриваясь. — Во время чего?!

— Ничего. Забудь. Просто чуть не упала. Пьяные люди часто падают.

— Ты что-то скрываешь.

— Я ничего не скрываю.

— Скрываешь! Ton visage dit le contraire! Твоё лицо говорит об обратном! Ты осёкся! На полуслове! Что я сделала?! Я упала на тебя?! Я тебя ударила?! Я...

— Ты не упала, — перебил её Сириус. — И не ударила. Просто... ничего особенного. Ты была пьяна, и мы отнесли тебя в кровать. C'est tout. Это всё.

Элис смотрела на него и чувствовала — что-то не так. Он что-то скрывал. И Джеймс тоже — он вдруг стал очень внимательно изучать этикетку на баночке с джемом. «Fraise. Fraise значит клубника. Клубника — это ягода. Ягоды бывают красные. Красный — это цвет. Очень интересно».

«Что я сделала?! — мысленно заорала она. — Я призналась ему в любви?! Я сказала что-то, чего не должна была говорить?! Я пела ему серенаду?! Я...»

Но она не стала давить. Если они не хотят говорить — она узнает позже.

— Ладно, — сказала она. — Забудем. Второе письмо.

Она взяла конверт. Почерк был аккуратный, аристократический. От Регулуса. Она развернула письмо и начала читать вслух:

«Элис,

Кольцо и кулон — это не предложение. Прости, если смутил тебя. Я понимаю, как это выглядит со стороны. Фамильные вещи Блэков, подаренные практически незнакомому человеку — да, это странно. Но я не собираюсь жениться в ближайшие десять лет, а эти вещи должны принадлежать кому-то, кто... ну, кому-то хорошему. Они лежали в шкафу моей матери, и она бы их никому не отдала. Я забрал их, когда уезжал в Хогвартс. Не спрашивай зачем — сам не знаю.

Ты единственный человек, который сказал мне, что я не один. Ты даже не представляешь, что это для меня значило. Для Блэка, который привык к тому, что вокруг только холод и ожидания. Ты посмотрела на меня и увидела не слизеринца, не Пожирателя, не "младшего брата Сириуса". Ты увидела просто меня.

Носи кольцо или не носи — как хочешь. Это подарок. Без условий. Без ожиданий. Без предложений. Просто вещь, которая должна быть у тебя.

Регулус

P.S. Мой брат, наверное, уже сказал тебе, что я странный. Он прав. Но я работаю над этим.
P.P.S. Если он спросит — кольцо не заколдовано. Я проверил. Трижды».

Элис закончила читать и сложила письмо. В комнате повисла тишина.

— Мой брат написал тебе письмо, — медленно произнёс Сириус. — Настоящее. С постскриптумами. С шуткой про меня. С объяснениями.

— Oui. Il est plus... articulate que toi. Он более многословный, чем ты.

— Он всегда был многословным. Даже в детстве. Когда я орал на мать, он писал ей записки. На трёх страницах.

— C'est mignon. Это мило.

— Это странно. Но да, мило. — Сириус помолчал. — Он правда сказал, что ты единственный человек, который сказал ему, что он не один?

— Oui. Я сказала это. В коридоре. После тренировки. Il avait l'air si triste. Он выглядел таким грустным. Я не могла пройти мимо. Просто сказала то, что чувствовала.

Сириус кивнул и ничего не ответил. Но Элис заметила, как его плечи чуть расслабились.

— Хорошо, что это не предложение, — сказал Джеймс. — А то мне пришлось бы драться с Регулусом Блэком за честь нашей francette. А я не хочу драться с ним. Он младше. Это нечестно.

— Ты бы не стал драться, — заметил Сириус. — Ты бы попросил меня.

— Естественно. Ты его брат. Тебе и драться.

— Я не буду драться с Регулусом.

— Почему?

— Потому что он младше. Это нечестно.

— Но ты же дерёшься со мной!

— Ты — другое дело. Ты заслуживаешь.

— Эй!

Элис слушала их перепалку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они знают её секрет. Знают, что она из будущего. Знают, что она умерла. И они всё ещё здесь. Спорят о котах. Обсуждают письма. Шутят.

Она взяла шоколадную лягушку, откусила голову и откинулась на подушку.

— Я больше никогда не буду пить, — повторила она. — Jamais. Plus jamais. C'est ma dernière gueule de bois. Это моё последнее похмелье.

— Это ты сейчас так говоришь, — сказал Сириус.

— Это я сейчас так клянусь. На могиле моей печени.

— Ты уже клялась.

— Клянусь ещё раз. Double serment. Двойная клятва. Нерушимая. Si je bois encore, je me transforme en limace. Если я ещё выпью — превращусь в слизняка.

— Ты не превратишься в слизняка, — заметил Джеймс. — Ты не умеешь.

— Я научусь. Специально. Pour l'occasion. По такому случаю.

Сириус улыбнулся. Джеймс заржал. А Элис закрыла глаза и подумала: может, всё будет хорошо. Peut-être que tout ira bien.