Из другой вселенной

Элис проснулась двадцать восьмого декабря с первыми лучами солнца. За окном ещё падал снег, крупными хлопьями, укутывая сад Поттеров в белую тишину. Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок и наслаждаясь теплом одеяла. Рождественские каникулы — это прекрасно. Никаких уроков, никакой МакГонагалл, никаких тренировок до изнеможения. Только покой, пироги и запах корицы из кухни.

Она перевела взгляд на календарь, который висел на стене. Двадцать восьмое декабря. А потом — двадцать девятое. Тридцатое. Тридцать первое. И первое января.

Первое января.

Элис села на кровати так резко, что у неё закружилась голова.

— Premier janvier, — прошептала она. — Первое января. Зелье. La potion. Она перестанет действовать. Через... — она посчитала на пальцах, сбилась, посчитала снова, — ...quatre jours. Четыре дня. И я снова буду говорить с акцентом. Je vais redevenir... étrangère. Иностранкой.

Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Зелье временного знания языка, которое дал ей Дамблдор ещё в сентябре, действовало до Нового года. Всё это время она говорила на идеальном английском — без запинок, без поисков слов, без мучительного перевода с французского на английский и обратно. Она занималась каждый вечер в библиотеке, учила неправильные глаголы, записывала правила, и ей казалось, что она выучила язык достаточно хорошо. Но теперь, когда срок действия зелья подходил к концу, её охватила паника.

«А вдруг я всё забуду? — думала она, глядя в потолок. — Et si j'oublie tout? Вдруг я снова начну путать слова? Вдруг я скажу "je ne sais pas comment dire" посреди урока, и все будут смотреть на меня как на дуру? Вдруг Сириус перестанет понимать мои шутки? Вдруг он устанет от моего акцента? Вдруг он...»

Она зажмурилась и потёрла виски. «Non. Arrête. Ты учила. Каждый вечер. В библиотеке. С учебником. С тетрадкой. С неправильными глаголами. Ты знаешь английский. Может, не идеально, но достаточно. Tu vas y arriver. Ты справишься. Как справилась со всем остальным. Как справилась со смертью, в конце концов. Неправильные глаголы — это ерунда по сравнению со смертью».

Она встала, умылась ледяной водой (в доме Поттеров, как и в Хогвартсе, из кранов текла только холодная), оделась в свитер с буквой «Э» и джинсы, кое-как причесалась и спустилась вниз.

В гостиной уже кипела жизнь. Юфимия и Флимонт стояли у двери, одетые в дорожные мантии. Юфимия поправляла шарф на шее мужа — тот самый, с магической вышивкой, который подарила ей Элис, — а Флимонт проверял, не забыл ли он свой маггловский фонарик, плеер и набор гаечных ключей.

— Мы едем к бабушке и дедушке, — объявила Юфимия, заметив Элис. — Это традиция. Каждый год между Рождеством и Новым годом мы навещаем их. Они живут в Дорсете, это недалеко. Всего одна ночь.

— Бабушка и дедушка? — переспросила Элис. — У Джеймса есть бабушка и дедушка?

— У всех есть бабушки и дедушки, — заметил Сириус, появляясь из кухни с кружкой чая. — Кроме меня. Мои бабушка и дедушка — это портреты, которые орут, если на них неправильно посмотреть.

— Это потому что твоя семья — психи, — сказал Джеймс.

— Спасибо, Поттер. Очень тактично.

— Я старался.

— Вы оставите нас одних? — спросил Джеймс, переводя взгляд на родителей, и его глаза загорелись тем самым опасным блеском, который обычно предвещал либо шалость, либо катастрофу, либо и то и другое одновременно.

— Вы не одни, — строго сказала Юфимия. — С вами Элис. Она будет следить за порядком.

— Она?! — Джеймс округлил глаза. — Она нас накажет! Она умеет превращать людей в улиток!

— Именно, — кивнула Юфимия с невозмутимым видом. — Поэтому я спокойна.

— Это нечестно! — возмутился Сириус. — Она француженка! У неё нет жалости! Она сама нам угрожала! Вчера! Сказала, что превратит нас в слизняков, если мы будем шуметь!

— Зато у неё есть палочка, — заметила Элис, скрещивая руки на груди. — И заклинания. И опыт. Je vous préviens. Я вас предупреждаю. Если вы что-то натворите — je n'hésiterai pas. Я не постесняюсь.

— Вот видите, — Юфимия улыбнулась. — Всё под контролем. Лучше, чем если бы мы оставили вас одних.

— Мы бы не натворили ничего такого! — запротестовал Джеймс.

— В прошлом году, когда мы уехали на один вечер, вы заколдовали ковёр, и он начал летать, — напомнила Юфимия.

— Это был эксперимент!

— Ковёр врезался в люстру.

— Это была незапланированная часть эксперимента!

— Люстра разбилась.

— Она была старая!

— Ей было двести лет, Джеймс. Это была фамильная люстра.

— Ну вот видите! Она всё равно была старая! Мы ускорили неизбежное!

Юфимия вздохнула и посмотрела на мужа. Флимонт улыбнулся и обнял её за плечи.

— Мы вернёмся завтра вечером, — сказал он. — Ведите себя хорошо. Элис, дорогая, если что — сразу шли сову. У меня есть связи в Министерстве магии. И в Отделе магического правопорядка. И в Отделе по контролю за экспериментальными заклинаниями.

— Je n'hésiterai pas, — пообещала Элис. — Я не постесняюсь.

— Вот и славно.

Юфимия поцеловала Джеймса в макушку, обняла Сириуса, обняла Элис и направилась к двери. Флимонт подмигнул им и вышел следом. Дверь закрылась. В доме стало тихо.

Джеймс медленно повернулся к Сириусу и ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он голосом заговорщика.

— Что мы можем делать что угодно? — отозвался Сириус, растягиваясь на диване.

— Именно. Никаких родителей. Никаких правил. Никаких «Джеймс, не заколдовывай ковёр».

— Non, — твёрдо сказала Элис, вставая между ними и скрещивая руки на груди. — Это значит, что мы будем вести себя прилично. Comme des adultes responsables. Как ответственные взрослые.

— Мы не взрослые! — возмутился Джеймс.

— Вы — нет. Я — да.

— Тебе четырнадцать!

— Quatorze et demi. Четырнадцать с половиной. Это почти пятнадцать. C'est presque la vieillesse. Это почти старость. Во Франции в этом возрасте уже работают. И платят налоги. И женятся.

— Врёшь! — хором сказали Джеймс и Сириус.

— Может быть, — признала она. — Но звучит убедительно.

— Старость! — Сириус расхохотался. — Француженка считает себя старухой в четырнадцать с половиной! Это лучшее, что я слышал за эти каникулы!

— Je suis mature, — заявила Элис с достоинством. — Я зрелая. В отличие от некоторых. — Она выразительно посмотрела на Джеймса.

— Это ты про меня? — спросил Джеймс.

— Про вас обоих. Tous les deux. Но особенно про тебя.

— Обидно, — сказал Сириус. — Но справедливо.

— Справедливо, — согласился Джеймс. — Но это не меняет того факта, что мы одни дома. И я планирую веселиться. В рамках приличий, — добавил он, увидев взгляд Элис. — Почти в рамках.

— Веселиться — это не запрещено, — смягчилась она. — Просто... sans bêtises. Без глупостей. Без летающих ковров. Без заколдованных люстр. Без...

— Да понял я, понял! — Джеймс поднял руки. — Клянусь. Никаких люстр.

День прошёл спокойно и даже уютно. Они играли в шахматы — Сириус выиграл у Джеймса три раза подряд, и Джеймс обвинил фигуры в заговоре. «Они сговорились! — кричал он. — Они специально поддаются Бродяге! Потому что он их запугал!» — «Я никого не запугивал, — отвечал Сириус с невинной улыбкой. — Просто я лучше играю». — «Ты не лучше! Ты жульничаешь!» — «Докажи». — «Не могу! Ты слишком хитрый!»

Потом они играли в карты — в «Взрывного дурака», где проигравший получал небольшой взрыв прямо в лицо. Элис выиграла четыре раза подряд, и Джеймс, чьи брови уже покрылись сажей, начал всерьёз нервничать.

— Как ты это делаешь?! — возмущался он, вытирая сажу с лица. — Ты жульничаешь!

— Je ne triche pas! Я не жульничаю! — смеялась Элис. — Tu es juste mauvais. Ты просто плохо играешь. Très mauvais. Очень плохо. Catastrophiquement mauvais. Катастрофически плохо.

— Я отлично играю! Это карты виноваты!

— Карты не могут быть виноваты, — заметил Сириус.

— Эти — могут! Они француженки! Они за неё болеют! Посмотри на них! У них акцент! Они с ней в сговоре!

— Карты не имеют национальности, Поттер.

— Эти — имеют! Я точно видел, как валет подмигнул ей! Вот сейчас! Опять!

Элис хохотала так, что слёзы текли по щекам. Сириус улыбался, глядя на неё, и качал головой. Было в этом что-то такое... домашнее. Уютное. Правильное. Как будто они всегда так сидели — в гостиной, у камина, смеясь над проигрывающим Джеймсом.

Ближе к обеду Элис вспомнила о письме. Она так и не ответила Регулусу на его подарок — кольцо и кулон с гербом Блэков, которые он подарил ей на Рождество. Джеймс тогда ляпнул, что это «почти предложение», и с тех пор Элис не знала, что думать. Она поднялась в свою комнату, села за письменный стол и достала пергамент.

Она долго сидела, глядя на чистый лист и не зная, как начать. Что написать? «Дорогой Регулус, твой подарок прекрасен, но твои друзья говорят, что это почти помолвка, объясни пожалуйста»? Слишком прямо. «Спасибо за кольцо, но я не совсем понимаю»? Слишком сухо. Она вздохнула и начала писать — как есть, честно, без притворства:

«Regulus,

Спасибо за подарок. Кольцо и кулон очень красивые. Ils sont magnifiques. Я никогда не видела таких красивых вещей. Но Джеймс и Сириус сказали мне, что в семье Блэков дарить фамильные вещи — это presque une demande en mariage. Почти предложение. C'est vrai? Это правда? Если да, то je suis un peu confuse. Я немного смущена. Мы говорили всего два раза — в библиотеке и на тренировке. Я не думаю, что заслуживаю таких подарков. Я даже не знаю твой любимый цвет.

Объясни, пожалуйста, что это значит. Я правда не понимаю. Je ne comprends vraiment pas. Если это просто красивый жест — merci. Если что-то большее — je ne sais pas quoi dire. Я не знаю, что сказать.

Amitiés,
Элис

P.S. Если это была шутка, то я оценю. У вас, Блэков, странное чувство юмора, но я к нему привыкла — твой брат шутит так же. Если нет — тоже оценю. Mais dis-moi quoi faire avec ça. Но скажи, что мне с этим делать. Серьёзно. Я правда не знаю».

Она перечитала письмо, подумала и добавила в самом низу:

«P.P.S. Кольцо пока не ношу. Боюсь потерять. Оно слишком ценное. Comme ton amitié. Как твоя дружба. Si c'est de l'amitié. Если это дружба. Je ne sais plus. Я уже ничего не знаю. Joyeux Noël en retard. С запоздалым Рождеством».

Она запечатала письмо, спустилась вниз и отдала его школьной сове, которую одолжил Флимонт. Сова ухнула, покрутила головой и улетела в тёмное небо. Элис проводила её взглядом и вернулась в гостиную.

После обеда они пытались построить карточный домик. Точнее, Элис пыталась, а Джеймс и Сириус мешали — дули на карты, щёлкали пальцами и делали вид, что это случайно. Домик рухнул три раза, и Элис заявила, что это саботаж и что она больше не играет с ними в карты никогда. Джеймс сказал, что это дискриминация. Сириус сказал, что это справедливость. Элис запустила в них подушкой.

К вечеру начался сильный снегопад, и они остались дома. Сириус разжёг камин, Джеймс притащил пледы, и они устроились в гостиной — Элис с книгой, Сириус с шахматами, Джеймс с каким-то квиддичным журналом. Было тихо, тепло и спокойно.

А потом Сириус сказал:

— У нас закончилось печенье. И тыквенный сок.

— Я не пойду, — сразу сказал Джеймс. — Я ходил в прошлый раз. И в позапрошлый. И вообще, я капитан. Капитаны не ходят за печеньем.

— Капитаны как раз и должны заботиться о команде, — возразил Сириус.

— Команда — это вы. А печенье — это не квиддич.

— Логика хромает, Поттер.

— У меня устали ноги.

— Ты сидел весь день!

— Вот именно! От сидения устают ноги! Это научный факт!

— Это не научный факт! Это лень!

— Это самосохранение!

Сириус закатил глаза, вздохнул и встал.

— Ладно, я схожу. Но в следующий раз идёт Поттер, даже если он будет при смерти. — И он вышел из гостиной.

Джеймс подождал, пока его шаги стихнут в коридоре, и повернулся к Элис. Его лицо приняло то самое невинное выражение, которое обычно предвещало либо шалость, либо допрос.

— Вэйл, — сказал он вкрадчиво, — хочешь выпить?

— Quoi? — она подняла глаза от книги. — Что?

— Огневиски, — он достал откуда-то из-за дивана бутылку. — Из запасов папы. Он разрешает мне иногда. По праздникам.

— Сегодня не праздник.

— Сегодня мы одни дома. Это праздник. Праздник свободы. Праздник отсутствия люстр. Давай по чуть-чуть. Для настроения.

— Non. C'est une très mauvaise idée. Это очень плохая идея. Très, très mauvaise. Очень, очень плохая. Catastrophiquement mauvaise. Катастрофически плохая.

— Вэйл, расслабься. Один глоток. Маленький. Ты же не трусиха. Ты francette. А francette не сдаются.

— Je ne suis pas une trouillarde! — возмутилась она. — Просто я помню Хэллоуин! У меня голова болела два дня! Deux jours! Два дня! Я не могла есть! Даже круассаны!

— На Хэллоуин ты выпила много. Потому что праздновала победу. А сейчас — один глоток. Символический. За francette. За то, что ты с нами. За то, что ты лучший охотник Гриффиндора.

— Лучший охотник — Марлен.

— Марлен на пятом курсе. Ты — лучшая на третьем. И вообще, не придирайся к словам.

Элис колебалась. Она смотрела на бутылку и думала. Мысль о том, что через четыре дня она снова будет говорить с акцентом, тяжело давила на плечи. Мысль о том, что Сириус назвал её «почти сестрой» на Рождество, до сих пор саднила где-то в груди. Мысль о том, что она устала — от семестра, от переживаний, от всего, — тоже никуда не делась. Может, один глоток поможет. Просто чтобы расслабиться. Просто чтобы забыть на вечер.

— Un tout petit peu, — сказала она наконец. — Совсем чуть-чуть. Малюсенький глоточек. Символический. И ты никому не скажешь. Особенно Сириусу.

— Клянусь, — Джеймс поднял руку. — Клянусь честью капитана.

— У тебя нет чести.

— Тогда клянусь метлой. Это серьёзнее.

Он налил ей в стакан — на два пальца, не больше. Элис взяла стакан, посмотрела на золотистую жидкость и сделала глоток. Огневиски обожгло горло, и она закашлялась.

— C'est fort! — выдохнула она. — Очень крепко! Comment tu bois ça?! Как ты это пьёшь?!

— Это огневиски, — пожал плечами Джеймс. — Оно должно быть крепким. Давай ещё.

— Non, ça suffit...

— Ещё глоток! Для храбрости! Ты же francette! А francette не сдаются после первого глотка! Это закон!

— Нет такого закона!

— Есть! Я его только что придумал! Закон francette! Пей!

Она сделала ещё глоток. Потом ещё. Джеймс методично подливал, и она не замечала, как стакан снова наполняется. Огневиски текло по горлу, и с каждым глотком мир становился мягче, теплее, смешнее. Мысли о зелье языка, о Сириусе, о будущем — всё это отступало куда-то на задний план, затягиваясь приятным туманом.

К тому моменту, как Сириус вернулся с кухни с подносом, полным печенья, тыквенного сока и каких-то булочек, Элис уже сидела в кресле, раскрасневшаяся, с почти пустым стаканом в руке, и громко смеялась над шуткой Джеймса, которая даже не была шуткой — он просто сказал «утконос», и она нашла это уморительным.

— Что здесь происходит?! — Сириус замер в дверях. Его взгляд метнулся от бутылки на столе к стакану в руке Элис, к её раскрасневшемуся лицу и блаженной улыбке. Поднос в его руках опасно накренился. — Поттер, ты что, напоил её?!

— Я не... она сама... — начал Джеймс, но осёкся под яростным взглядом Сириуса.

— ТЫ ДАЛ ЕЙ ОГНЕВИСКИ?! — Сириус грохнул поднос на стол с такой силой, что печенье подпрыгнуло. — Ты знаешь, что с ней было на Хэллоуин! У неё два дня голова болела! Она не могла есть! Ты вообще думаешь головой или только квиддичным снитчем?!

— Я хотел...

— ТЫ ХОТЕЛ ЕЁ РАЗГОВОРИТЬ! — Сириус ткнул пальцем в Джеймса. — Я знаю! Ты с самого утра намекал на её секреты! Ты специально меня на кухню отправил!

— Я не специально! У нас правда закончилось печенье!

— ПЕЧЕНЬЕ БЫЛО В ШКАФУ! Я ПРОВЕРИЛ! ТЫ ЕГО СПРЯТАЛ!

— Я не прятал! Я просто... переложил! В другой шкаф! Для сохранности!

— ДЛЯ СОХРАННОСТИ?! — Сириус схватился за голову. — Ты спрятал печенье, чтобы я ушёл на кухню и ты мог напоить француженку?!

— Это звучит хуже, чем есть на самом деле!

— А КАК ЭТО ЗВУЧИТ НА САМОМ ДЕЛЕ?!

— Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ОНА ТАК НАПЬЁТСЯ! — заорал Джеймс, пятясь к стене. — Я думал, она выпьет глоток и просто расслабится!

— А ЧТО ТЫ ДУМАЛ?! ЧТО ОНА ЗАПОЁТ ОПЕРУ?!

— Я НЕ ДУМАЛ, ЧТО ОНА ВООБЩЕ ЗАПОЁТ!

— МАЛЬЧИКИ! — заорала Элис так громко, что оба замерли на полуслове. Она встала с кресла, покачнулась, чуть не упала, схватилась за спинку. — Vous vous disputez trop. Вы слишком много ругаетесь. C'est fatiguant. Это утомляет. Très fatiguant. Очень утомляет. Comme un bruit de fond. Как фоновый шум. Bzzzzz. — Она изобразила жужжание. — Bzzzzz toute la journée. Весь день. Bzzzzz.

Сириус и Джеймс переглянулись.

— Сколько она выпила? — спросил Сириус ледяным голосом.

— Ну... — Джеймс замялся. — Пару стаканов. Может, четыре.

— ЧЕТЫРЕ СТАКАНА?! — Сириус, кажется, сейчас взорвётся. — Ты дал ей четыре стакана огневиски?!

— Они были неполные!

— ЭТО НЕ МЕНЯЕТ СУТИ, ПОТТЕР!

— МАЛЬЧИКИ! — снова заорала Элис. — Arrêtez! Прекратите! Je veux chanter! Я хочу петь!

— Что? — хором спросили Джеймс и Сириус.

— Chanter! — она развела руками так широко, что чуть не смахнула лампу. — Петь! C'est urgent! Это срочно! Une chanson! Песня! Maintenant! Сейчас!

— Какую песню? — осторожно спросил Джеймс.

— Éla des Éla! — объявила она. — C'est une chanson triste! Это грустная песня! Très triste! Очень грустная! Про... — она икнула, — про всё! Про жизнь! Про любовь! Про круассаны!

— Про круассаны? — переспросил Сириус.

— Oui! В песне есть круассаны! Je crois. Я думаю. Может, нет. Но должны быть! В хорошей песне всегда есть круассаны! — Она подняла пустой стакан, как микрофон, и запела.

Громко. Фальшиво. С жутким французским прононсом и совершенно безумной энергетикой.

— ÉLA DES ÉLA! SOBI NOUBALI PRÉSSO! ÉLA DES ÉLA! SOBI NOUBALI PRÉSSO! — Она раскачивалась в такт, и её волосы разлетались во все стороны. — Tout le monde! Все! Пойте со мной! Allez! Давайте! C'est facile! Это легко! ÉLA! DES! ÉLA!

— Она бухая в хлам, — констатировал Сириус.

— Я заметил, — ответил Джеймс. — Но поёт она... с душой.

— Она поёт как гиппогриф, которому наступили на хвост.

— Гиппогрифы не поют.

— Этот — поёт.

— Я НЕ ГИППОГРИФ! — заорала Элис, прерывая песню. — Je suis francette! Француженка! La meilleure! Лучшая! И я пою! И вы должны петь со мной! C'est obligatoire! Это обязательно!

— Я не пою, — сказал Сириус.

— Тогда танцуй!

— Я не танцую.

— Тогда стой и восхищайся! Contemple! Созерцай! Contemple la beauté! Созерцай красоту! — Она сделала драматический жест в свою сторону и чуть не упала. Сириус едва успел подхватить её за локоть.

— Сядь, francette, — сказал он. — Пожалуйста. Просто сядь.

— Je ne veux pas m'asseoir! — она вырвала руку. — Я не хочу сидеть! Я хочу... je veux... — Она вдруг замолчала и уставилась на Сириуса. Прямо в глаза. Долго. Очень долго. Её лицо сменилось — от безумного веселья к какой-то пьяной, искренней нежности. — Tu es tellement beau. Ты такой красивый. C'est tellement injuste. Это так несправедливо. Tellement, tellement injuste. Так, так несправедливо. Pourquoi tu es si beau?! Почему ты такой красивый?! Pourquoi?! Зачем?! Кому это нужно?! Ça me tue! Это меня убивает! Littéralement! Буквально! Je meurs! Я умираю! Каждый раз! Chaque fois que tu me regardes! Каждый раз, когда ты на меня смотришь!

Сириус замер. Его лицо стало совершенно неподвижным. Джеймс, который до этого тихо сидел на полу и хихикал, теперь откровенно ржал, закрывая рот рукой.

— Она признаётся тебе в любви, Бродяга! — выдавил он. — Прямо сейчас! В прямом эфире!

— Заткнись, Поттер!

— Я НЕ ЗАКОНЧИЛА! — Элис топнула ногой и чуть не потеряла равновесие. — Tu sais quoi?! Знаешь что?! Ты умрёшь! Tu vas mourir! В завесе! Dans le voile! В Министерстве! Comme ça! — она изобразила падение рукой. — Бултых! И нету Сириуса! Plus de Sirius! Et moi... je reste toute seule! И я остаюсь одна! Sans toi! Без тебя! Et je pleure! И я плачу! Tous les jours! Каждый день! Parce que tu es mort! Потому что ты мёртв! Et que je t'aime! И я тебя люблю! — Она всхлипнула, и по её щекам потекли слёзы. — Je t'aime, espèce d'idiot! Я тебя люблю, идиот! Je t'aime depuis le premier jour! С первого дня! Depuis que tu m'as fait tomber de ma chaise! С тех пор как ты скинул меня со стула! Le coussin glissant! Скользящая подушка! C'était toi! Это был ты! Et je savais déjà! И я уже тогда знала! Que tu étais spécial! Что ты особенный! Que tu étais... toi! Что ты — это ты! Mon étoile! Моя звезда!

В гостиной стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как снег бьётся в окно.

А потом Элис икнула, вытерла слёзы рукавом и заявила:

— А ещё я из будущего! 2026! Deux mille vingt-six! Там есть телефоны! И интернет! И ТикТок! И там все делают «сикс севен»! — она растопырила пальцы. — Six-seven! Six-seven! Regardez! Смотрите! Tout le monde le faisait! Все это делали! Бабушки! Même les grands-mères! Даже бабушки! И кошки! Les chats aussi! Коты! Лапами! — Она попыталась изобразить кота и чуть не упала с кресла.

— Что? — выдохнул Джеймс.

— OUI! — Элис драматично взмахнула рукой и всё-таки смахнула лампу со стола. Лампа упала на ковёр и погасла. — Oups. Упс. Je suis désolée. Извините. C'est la lampe. Это лампа. Elle est morte. Она умерла. Comme moi. Как я. — Она хихикнула. — Je suis morte aussi. Я тоже умерла. Dans un avion. В самолёте. Avion! Бах! Et boum! И бум! Fin de l'histoire! Конец истории! — Она развела руками. — И родители... mes parents... ils sont morts aussi. Они тоже умерли. Avec moi. Со мной. Dans l'avion. В самолёте. Et puis je me suis réveillée. А потом я проснулась. Au bord du lac noir. У Чёрного озера. Et j'ai vu Poudlard. И увидела Хогвартс. Il était là. Настоящий. Grand. Огромный. Magnifique. Великолепный. И я подумала... — она сделала драматическую паузу, — «Putain, je suis à Poudlard! Твою мать, я в Хогвартсе!»

Она рассмеялась, но смех был каким-то безумным — смесь радости и слёз.

— И теперь я здесь! — продолжала она. — Avec vous! С вами! И я хочу вас спасти! Tous! Всех! Даже тебя, Поттер! — она погрозила пальцем в сторону Джеймса. — Même si tu m'as saoulée! Даже если ты меня напоил! C'est mal! Это плохо! Très mal! Очень плохо! Tu es un mauvais garçon! Ты плохой мальчик! Mais je te pardonne! Но я тебя прощаю! Parce que je t'aime aussi! Потому что я тебя тоже люблю! Comme un frère! Как брата! Un frère idiot! Идиотского брата!

— Она из будущего, — прошептал Джеймс. — Она реально из будущего.

— Она пьяна! — возразил Сириус, но его голос звучал уже не так уверенно. — Это всё алкоголь! Она сама не понимает, что говорит! Это всё бред! Галлюцинации!

— Я ВСЁ ПОНИМАЮ! — заорала Элис. — Je suis ivre, mais je dis la vérité! Я пьяная, но я говорю правду! La vérité vraie! Самую настоящую правду! Je suis de 2026! Я из 2026! Je suis morte! Я умерла! Et je sais que tu vas mourir! И я знаю, что ты умрёшь! — она ткнула пальцем в Сириуса. — Dans le voile! В завесе! Comme ça! Вот так! — она снова изобразила падение. — Падёшь! Comme une pierre! Как камень! Dans le vide! В пустоту! Et moi... je reste derrière! И я остаюсь позади! Toute seule! Совсем одна! Sans toi! Без тебя! Et je pleure! И я плачу! Tous les jours! Каждый день! Toutes les nuits! Каждую ночь! Dans mon lit! В своей кровати! En pensant à toi! Думая о тебе! — слёзы снова потекли по щекам, но она их даже не замечала. — А ты назвал меня сестрой! Comme une sœur! Как сестра! Tu m'as brisé le cœur! Ты разбил мне сердце! Ici! Здесь! — она ударила себя кулаком в грудь. — Dans la poitrine! В груди! Comme ça! Вот так! Boum! Cœur brisé! Разбитое сердце! En mille morceaux! На тысячу кусочков! Mille! Тысяча! Peut-être deux mille! Может, две тысячи! J'ai pas compté! Я не считала!

— Я... я не... — начал Сириус, но Элис его перебила:

— Tais-toi! Молчи! Je n'ai pas fini! Я не закончила! — она вытерла нос рукавом. — Je t'aime! Я тебя люблю! Je t'aime, je t'aime, je t'aime! Люблю, люблю, люблю! Même si tu es un idiot! Даже если ты идиот! Surtout si tu es un idiot! Особенно если ты идиот! Parce que je suis une idiote aussi! Потому что я тоже идиотка! Deux idiots! Два идиота! Ensemble! Вместе! — Она икнула. — А теперь я буду петь.

И она снова запела. «Éla des Éla». Ещё громче. Ещё фальшивее. С икотой после каждого куплета.

— ÉLA DES ÉLA! SOBI NOUBALI PRÉSSO! C'EST UNE CHANSON D'AMOUR! ЭТО ПЕСНЯ О ЛЮБВИ! POUR SIRIUS! ДЛЯ СИРИУСА! IL EST BEAU! ОН КРАСИВЫЙ! IL EST CON! ОН ДУРАК! IL EST BEAU ET CON! ОН КРАСИВЫЙ И ДУРАК! LE PLUS BEAU DES CONS! САМЫЙ КРАСИВЫЙ ИЗ ДУРАКОВ! JE L'AIME! Я ЕГО ЛЮБЛЮ! JE L'AIME, JE L'AIME, JE L'AIME! ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ, ЛЮБЛЮ!

Она допела, икнула, попыталась поклониться и чуть не упала лицом в камин. Сириус подхватил её в последний момент.

— Всё, — сказал он. — Хватит. Ты идёшь спать.

— Non! — она попыталась вырваться. — Je ne veux pas dormir! Я не хочу спать! Je veux chanter! Я хочу петь! Je veux danser! Я хочу танцевать! Je veux... je veux... — она зевнула, — ...dormir. Спать. — Её голова упала на плечо Сириуса. — Tu sens bon. Ты вкусно пахнешь. Comme toujours. Как всегда. Mon étoile. Моя звезда.

— Что она сказала? — спросил Джеймс.

— Она назвала меня своей звездой, — тихо ответил Сириус.

— Ого. Это... это романтично.

— Заткнись, Поттер.

— Я серьёзно! Это очень романтично! Она пьяная в хлам, а всё равно говорит поэзией!

— Она говорит пьяный бред!

— Пьяный бред — это когда ты несёшь чушь про квиддич. А она говорит про звёзды и разбитое сердце. Это поэзия. Высокая. Пьяная. Французская. Поэзия.

Сириус не ответил. Он поднял Элис на руки — она была лёгкой, почти невесомой. Она что-то пробормотала во сне и прижалась щекой к его плечу.

— Mon étoile, — прошептала она. — Ne tombe pas. Не падай. Je te sauverai. Я тебя спасу. Promis. Обещаю.

Сириус замер. Потом медленно выдохнул и понёс её наверх.

Джеймс остался в гостиной, глядя на догорающий огонь. Он всё ещё улыбался, но улыбка была уже не просто весёлой — она была задумчивой. «Она из будущего, — думал он. — Из 2026 года. Она умерла и попала сюда. И она знает, что Бродяга умрёт. Упадёт в какую-то завесу. И она хочет его спасти. И она его любит. Так, что сердце разбивается. Так, что поёт пьяные песни. Так, что называет его звездой».

Он покачал головой. Завтра будет трудный день. Очень трудный. Но сейчас... сейчас он просто запомнит этот вечер. Вечер, когда француженка из будущего спела «Éla des Éla» и призналась его лучшему другу в любви. Трижды. На двух языках. С икотой.

Сириус спустился через десять минут. Он выглядел... странно. Не злым. Не смущённым. Скорее — потрясённым.

— Она спит, — сказал он, садясь в кресло.

— Я слышал. Она пела.

— Я знаю. Я был здесь.

— Она призналась тебе в любви. Раз пять.

— Я ЗНАЮ, ПОТТЕР.

— И сказала, что ты умрёшь.

Сириус закрыл лицо руками.

— Я не знаю, что из этого правда, а что — пьяный бред, — сказал он глухо. — Она говорит, что из будущего. Из 2026 года. Это звучит как полное безумие. Но она знает про анимагов. Про Римуса. Про всё.

— И она знает, что ты упадёшь в завесу, — добавил Джеймс. — Что бы это ни значило.

— Я не хочу падать в завесу! — воскликнул Сириус. — Я даже не знаю, что это такое!

— Судя по её описанию — ничего хорошего. Она сказала «бултых». Это не звучит обнадёживающе.

— Спасибо, Поттер. Ты очень поддерживаешь.

— Я стараюсь.

Они замолчали. В камине догорали последние угли. Где-то наверху спала француженка из будущего.

— Завтра она проснётся с жутким похмельем, — сказал Сириус. — И, возможно, ничего не вспомнит.

— А если вспомнит?

— Тогда нам придётся поговорить. Обо всём. — Сириус вздохнул. — Если половина из того, что она сказала, — правда... это меняет всё.

— Она хочет нас спасти, — тихо сказал Джеймс. — Она здесь для этого.

— Спасти от чего? От завесы? От смерти?

— От всего.

Сириус откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Я надеюсь, что она просто пьяна, — сказал он. — Потому что если нет... если всё это правда... то я даже не знаю, что с этим делать.

— Для начала — не называть её сестрой, — посоветовал Джеймс. — Это, кажется, её сильно задело. Она кричала об этом три раза. С икотой.

— Я понял.

— И ещё — может, стоит сказать ей, что она тебе небезразлична? Ну, когда она протрезвеет. Потому что, Бродяга, я, конечно, не эксперт, но мне кажется, что она в тебя влюблена. Очень. До состояния пьяных песен.

Сириус открыл глаза и посмотрел на Джеймса.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказал он честно. — Она... она другая. Она не такая, как все. Она francette. Она странная. Она знает то, чего не должна знать. Она из будущего. Она говорит на французском, когда нервничает. Она поёт песни про круассаны. Она гладила меня в форме пса и называла красивым. — Он покачал головой. — Что мне с этим делать?

— Для начала — перестать врать себе, — сказал Джеймс. — Ты к ней неровно дышишь. Это очевидно. Всем. Кроме тебя.

— Я не...

— Ты хранишь её шарф. Ты носишь часы, которые она подарила. Ты смотришь на неё, когда думаешь, что никто не видит. Ты защищаешь её на тренировках. Ты злишься на меня за то, что я её напоил. Ты отнёс её на руках в спальню. Ты только что стоял и слушал, как она поёт, и не мог отвести глаз. Что ещё тебе нужно?

Сириус молчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Может быть. Чуть-чуть. Но это не...

— Чуть-чуть! — Джеймс расхохотался. — Чуть-чуть! Ты слышал себя?! Чуть-чуть!

— Заткнись, Поттер.

— Чуть-чуть! — повторил Джеймс сквозь смех. — Это называется «чуть-чуть»! Ты бы видел своё лицо, когда она пела!

— Я. Тебя. Сейчас. Ударю.

— Не ударишь. Ты меня любишь. Как брата. Идиотского брата.

Сириус схватил подушку и запустил в Джеймса. Тот увернулся, всё ещё смеясь. За окном падал снег. Где-то наверху спала Элис. А в гостиной Поттеров двое мародёров сидели у догорающего камина и пытались осознать всё, что случилось этим вечером.
_____________________
мне очень сильно стыдно с этой главы, но я хотела передать все ощущение пьяности у элис