Из другой вселенной

Утро началось с того, что Элис проснулась в чужой комнате и не сразу поняла, где находится. Она открыла глаза, увидела незнакомый потолок — не каменный, как в Хогвартсе, а деревянный, с тёплыми балками, — и на секунду запаниковала. Потом память вернулась: поезд, платформа, машина, дом Поттеров. Она здесь. В безопасности. В семье.

За окном шёл снег. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе и ложились на подоконник. В доме пахло имбирём и корицей, и откуда-то снизу доносился голос Юфимии — она что-то напевала на кухне. Элис потянулась, чувствуя, как мышцы ноют после долгого сна, и села на кровати. Голова всё ещё была тяжёлой — усталость за первый семестр никуда не делась, — но сегодня было легче.

Она спустилась вниз. На кухне Юфимия уже колдовала над завтраком: омлет, бекон, тосты, свежий апельсиновый сок. Флимонт сидел за столом с газетой «Ежедневный пророк» и крутил в руках какой-то маггловский прибор — кажется, карманный фонарик, который он разобрал и теперь пытался собрать обратно.

— Доброе утро, Элис! — просияла Юфимия. — Как спалось?

— Très bien, merci. Очень хорошо. Кровать у вас... comme un nuage. Как облако.

— Облако! — Юфимия всплеснула руками. — Какое прекрасное сравнение! Флимонт, ты слышал? Наша кровать — облако!

— Я всегда говорил, что у нас лучшие кровати в Англии, — отозвался Флимонт, не отрываясь от фонарика. — Но меня никто не слушал.

Через пять минут на кухню ввалились Джеймс и Сириус. Джеймс был взлохмачен, но уже бодр — он вообще просыпался в полной боевой готовности, как будто внутри у него был вечный двигатель. Сириус был более сонным: волосы торчали во все стороны, рубашка застёгнута неправильно (на две пуговицы, и те не на свои места), а глаза ещё не до конца открыты.

— Доброе утро, — пробормотал он, садясь за стол и тут же роняя голову на руки.

— Bonjour, — ответила Элис, сдерживая улыбку. — Ты выглядишь comme un zombie. Как зомби.

— Я и есть зомби. Меня укусили. В поезде. Очень грустная история.

— Кто укусил? — заинтересовался Джеймс.

— Друг наш. В форме крысы. Это был тяжёлый бой.

После завтрака Юфимия объявила:

— Так. Сейчас мы идём украшать ёлку. Это семейная традиция. Каждый вешает минимум три игрушки. Флимонт отвечает за гирлянды. Джеймс — за то, чтобы ничего не поджечь. Сириус — за то, чтобы звезда висела ровно.

— В прошлом году звезда висела ровно! — возмутился Сириус, мгновенно просыпаясь.

— В прошлом году звезда висела под углом сорок пять градусов, — поправила Юфимия. — И ты сказал, что это «авангардное решение».

— Это БЫЛО авангардное решение! Я консультировался с искусствоведами!

— С какими искусствоведами?!

— С Джеймсом!

— Джеймс не искусствовед! Он квиддичный капитан!

— Он многогранная личность!

Джеймс надулся от гордости. Юфимия закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Элис смотрела на эту перепалку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Настоящая семья. С пирогами, спорами и авангардными звёздами.

Ёлка стояла в гостиной — высокая, пушистая, пахнущая хвоей на весь дом. Рядом с ней уже стояли коробки с игрушками: старые стеклянные шары, передаваемые по наследству, серебряные снежинки, крошечные колокольчики, ангелы с золотыми крыльями и олени с ветвистыми рогами. Флимонт распутывал гирлянду, бормоча что-то про «маггловские лампочки, которые вечно перегорают, хотя я их заколдовал три раза».

Элис подошла к коробкам и заглянула внутрь. Она взяла в руки маленького стеклянного оленя — старого, чуть потёртого, но очень красивого. Он был тяжёлым и холодным на ощупь.

— Это сделал мой дед, — сказал Флимонт, заметив её взгляд. — Он был анимагом. Мог превращаться в оленя. Как Дже....— Флимонт замолчал, так как он не знал знает ли Элис что их сын анимаг.

— Vraiment? Правда? — Элис посмотрела на оленя с новым интересом.

— Да. Это семейное. Не у всех получается — это сложная магия...

— Джеймс тоже олень, который сейчас уронит гирлянду, — заметил Сириус.

Гирлянда действительно начала сползать, и Джеймс в последний момент поймал её, чуть не сверзившись с лестницы.

— Вот видишь? Не уронил! — торжествующе крикнул он.

— Чудом.

— Чудо — это тоже результат!

Элис повесила оленя на ветку и отошла на шаг, любуясь ёлкой. Она становилась всё красивее. Шары блестели, колокольчики тихо звенели, а гирлянда наконец-то зажглась — тёплым золотым светом.

Сириус стоял рядом с ней и подавал игрушки из коробки. Их пальцы соприкасались каждый раз, когда она брала очередной шар, и от каждого прикосновения по коже пробегали мурашки — мелкие, как снежинки за окном.

— Вот этот, — сказал он, протягивая ей серебряную снежинку. — Она похожа на тебя.

— Pourquoi? Почему?

— Хрупкая. Красивая. Немного колючая, если подойти слишком близко.

— Je ne suis pas piquante! Я не колючая! — возмутилась Элис, но внутри у неё всё пело. Он назвал её красивой. Il l'a appelée belle. Красивой.

— Ты мне угрожала превращением в улитку. Это колючее поведение.

— Это была превентивная мера! Защитная реакция! Ты сам виноват — нечего было подкрадываться!

— Я не подкрадывался. Я просто подошёл. Это другое.

— Это одно и то же, когда у тебя такое лицо!

— Какое лицо?! — он сделал оскорблённый вид.

— Такое! — она неопределённо махнула рукой. — Красивое! И самодовольное! Одновременно! C'est insupportable!

Сириус замер на секунду, а потом его губы медленно растянулись в ухмылке.

— Ты сказала «красивое», — произнёс он. — Я слышал. Среди всех этих французских слов было «красивое». Применительно к моему лицу.

— Je n'ai pas dit ça! Я этого не говорила! Тебе послышалось!

— Мне не послышалось. У меня отличный слух.

— У тебя ужасный слух! Ты даже не слышишь, когда МакГонагалл тебя вызывает!

— Я слышу. Просто игнорирую. Это другое.

Элис хотела возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё подкашивались ноги. Она забыла, что хотела сказать. Забыла про колючесть и улиток. Просто стояла и смотрела на него, и весь мир сузился до одного человека.

«Il est tellement beau, — пронеслось у неё в голове. — Это нечестно. Совершенно нечестно. Он стоит здесь, с этой дурацкой снежинкой, и смотрит на меня так, будто я... будто я единственный человек в этой комнате. Mon Dieu, je suis en train de fondre. Я таю. Прямо здесь. В гостиной Поттеров. C'est la décoration de Noël la plus dangereuse du monde. Это самое опасное рождественское украшение в мире».

Она не заметила, как долго они так стояли. Но Юфимия заметила.

Она как раз отошла от ёлки, чтобы полюбоваться результатом, и замерла. Элис и Сириус стояли друг напротив друга, окутанные золотым светом гирлянд, и смотрели друг на друга. Элис — снизу вверх, с приоткрытыми губами и блестящими глазами. Сириус — с мягкой улыбкой, которой Юфимия никогда у него раньше не видела.

Юфимия перевела взгляд на мужа. Флимонт тоже это видел. Он отложил фонарик, подошёл к жене и обнял её за плечи.

— Прямо как мы, — прошептала Юфимия.

— Моложе, — ответил Флимонт. — И глупее. Но — да. Прямо как мы.

— Это любовь.

— Самая настоящая.

Джеймс, который всё это время боролся с гирляндой и ничего не замечал, наконец обернулся.

— Что? Что такое? Почему все замолчали? — Он проследил за взглядом родителей и увидел Элис и Сириуса. — О. Опять. Они всегда так делают. Это нормально. Я уже привык. Это их естественное состояние — смотреть друг на друга.

— Мы не смотрели! — Элис резко отмерла и отступила на шаг, чувствуя, как щёки заливает краска. — Мы... обсуждали игрушки!

— Обсуждали игрушки. Снежинку. Три минуты. Я засекал.

— Tu es vraiment insupportable, — пробормотала она и отошла к ёлке, делая вид, что поправляет шары.

Но краем глаза она видела: Сириус всё ещё улыбается. И Юфимия смотрит на неё с особой теплотой. И Флимонт подмигивает.

«Ils savent tous, — подумала она. — Все знают. Toute la famille. Вся семья. Кроме, peut-être, самого Сириуса. Кроме, блять, самого Сириуса».

После украшения ёлки был обед. Юфимия приготовила целый пир — жаркое, картофель, овощи и, конечно, пирог с патокой, который был фирменным блюдом семьи Поттер. Все сидели за столом, смеялись, болтали. Флимонт расспрашивал Элис о Франции, о Марселе, о том, чем французская кухня отличается от английской.

— У нас круассаны — это искусство, — сказала Элис с гордостью. — Английские круассаны — это... comment dire... le pain en forme de croissant. Хлеб в форме полумесяца. Картонка, а не круассан.

— Вот как! — расхохотался Флимонт. — Картонка!

И тут Джеймс вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Кстати! — воскликнул он. — Круассаны! Вэйл, ты обещала!

Элис замерла с вилкой в руке.

— Quoi? Что я обещала?

— Ты обещала Блэку испечь настоящий французский круассан! Я помню! Это было в подземельях, когда вы чистили котлы после отработки! Сириус стащил твой тост, а ты сказала: «Может, когда-нибудь я испеку тебе настоящий круассан, и ты поймёшь разницу». Я слышал! Я всё слышу!

Сириус, который как раз пил тыквенный сок, поперхнулся и закашлялся.

— Ты помнишь это?! — выдавил он.

— Я помню всё! У меня феноменальная память! Особенно на еду!

— Это было три месяца назад!

— Я же говорю — феноменальная!

Элис посмотрела на Сириуса, потом на Джеймса, потом на Юфимию, которая уже улыбалась, и на Флимонта, который отложил вилку и приготовился слушать.

— Je ne sais pas cuisiner, — слабо запротестовала она. — Я не умею готовить. Я умею только есть. Je suis une catastrophe dans la cuisine. Я катастрофа на кухне.

— Не страшно! — тут же вмешалась Юфимия. — Я помогу! У меня есть отличный рецепт — правда, не французский, но мы адаптируем. Научим тебя. Это будет весело!

— Мам, ты гений, — заявил Джеймс.

— Я знаю, — скромно ответила Юфимия.

Элис вздохнула, понимая, что отвертеться не получится.

— D'accord. Ладно. Я испеку круассаны. Mais je ne promets rien. Но ничего не обещаю. Если они получатся comme des briques... как кирпичи... вы сами виноваты.

— Кирпичи? — переспросил Сириус. — Ты собираешься испечь мне кирпичи?

— C'est une possibilité. Это возможно.

— Я всё равно их съем.

— Даже если они будут твёрдыми, как камень?

— Даже если они будут твёрдыми. Ты их испекла. Значит, они прекрасны.

Элис почувствовала, как сердце пропустило удар. Он сказал это так просто. Так естественно. Как будто это было очевидно.

«Il les mangerait même si c'était du charbon, — подумала она. — Он бы их съел, даже если бы они были углём. Parce que c'est moi qui les ai faits. Потому что это я их сделала. Mon Dieu. Я пропала. Définitivement. Окончательно».

— Ладно, — сказала она вслух. — Завтра утром. Je vais essayer. Я попробую.

— Ура! — заорал Джеймс. — Французские круассаны от francette! Это войдёт в историю!

— Или в историю кулинарных катастроф, — пробормотал Сириус, но улыбнулся ей — тепло, ободряюще.

На следующее утро Элис стояла на кухне с перепачканными мукой руками и чувствовала себя так, будто сражалась с драконом. Нет, с драконом было бы проще. Дракон хотя бы не требовал точных пропорций муки и масла.

Юфимия стояла рядом и терпеливо объясняла:

— Теперь раскатывай тесто. Тонко. Очень тонко. Как лист бумаги.

— Comme une feuille de papier, — повторила Элис, пытаясь раскатать тесто, которое упорно прилипало к скалке. — Pourquoi c'est si difficile?! Почему это так сложно?! Я могу превратить спичку в иголку, а раскатать тесто не могу!

— Магия и готовка — это разные виды магии, — улыбнулась Юфимия. — Здесь нужна практика.

— У меня нет практики! Je suis nulle! Я бездарна!

— Ты не бездарна. Ты просто новичок. Давай, ещё раз.

Элис вздохнула и продолжила. Мука летела во все стороны, тесто рвалось, масло таяло быстрее, чем нужно. Но Юфимия не сдавалась, и Элис не сдавалась. Через час на противне лежали шесть штук — кривоватых, неидеальных, но всё же круассанов.

— Они не очень красивые, — признала Элис, глядя на них.

— Они настоящие, — сказала Юфимия. — А это важнее красоты. — Она поставила противень в духовку. — А теперь ждём.

Через двадцать минут кухня наполнилась запахом — тёплым, маслянистым, сладким. Запахом круассанов. Настоящих. Элис стояла у плиты и нервно кусала губу. Что, если они не получатся? Что, если они будут как камень? Что, если Сириус попробует и скажет «нормально» тем самым тоном, которым говорят, когда не хотят обидеть?

Но когда круассаны вынули из духовки и выложили на блюдо, они оказались... красивыми. Золотистыми. Хрустящими. Может, немного кривоватыми, но — круассанами.

— Они пахнут comme à Marseille, — прошептала Элис. — Как в Марселе. Как в пекарне рядом с моим домом.

— Значит, получилось, — улыбнулась Юфимия.

В кухню ввалились Джеймс и Сириус — оба пришли на запах, как два голодных волка. Джеймс тут же схватил круассан и откусил половину. Сириус взял один и посмотрел на Элис.

— Ты сама их сделала? — спросил он.

— С помощью Юфимии, — призналась она. — Beaucoup d'aide. Много помощи.

Он откусил кусочек. Прожевал. Закрыл глаза.

— Ну? — нервно спросила Элис. — Comment c'est? Как?

— C'est parfait, — сказал он на ужасном французском. — Это идеально.

— Tu mens. Ты врёшь.

— Non. C'est vrai. Это правда. Лучший круассан в моей жизни.

— Ты просто голоден.

— Я голоден. Но это не меняет факта. — Он взял ещё один. — Я съем их все.

— Только попробуй! — Джеймс схватил второй круассан. — Это моя доля!

— Ты уже съел один!

— Один — это мало! Вэйл, скажи ему!

— Je ne m'implique pas dans vos guerres de nourriture, — заявила Элис. — Я не вмешиваюсь в ваши пищевые войны. Это ваш бой.

Пока они спорили, в кухню зашли Флимонт и Юфимия. Флимонт взял круассан, попробовал и одобрительно кивнул. Юфимия попробовала и просияла.

— Это прекрасно, Элис! — сказала она. — Ты будешь печь их каждое Рождество.

— Каждое Рождество? — переспросила Элис. — Vous voulez que je revienne? Вы хотите, чтобы я вернулась?

Юфимия посмотрела на неё так, будто она сказала глупость.

— Конечно. Ты теперь часть семьи. А семья собирается вместе на Рождество. Это закон.

Элис почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Часть семьи. Она — часть семьи. У неё есть семья. На Рождество. Каждый год.

— Merci, — прошептала она. — Merci beaucoup.

Поздно вечером, когда все уже разошлись по спальням, Элис не могла уснуть. Она спустилась в гостиную — там было темно, только угли в камине ещё тлели красным. Она села в кресло и уставилась на огонь.

Через несколько минут на лестнице послышались шаги. Сириус. Он тоже не спал.

— Не спится? — спросил он, садясь в соседнее кресло.

— Non. Trop de pensées. Слишком много мыслей.

— О чём?

— О круассанах. О ёлке. О том, что  мама Джеймса назвала меня частью семьи. — Она помолчала. — Je n'ai jamais eu ça. У меня никогда такого не было.

Сириус кивнул.

— Я знаю. У меня тоже не было. До Поттеров. — Он откинулся в кресле. — Когда я сбежал из дома, я думал, что всё кончено. Что я навсегда один. А потом миссис Поттер сказала: «Заходи, ты как раз к ужину». И всё изменилось.

— Elle est incroyable, — прошептала Элис. — Она невероятная.

— Да. Она заменила мне мать. Настоящую. — Он повернулся к ней. — Ты тоже теперь часть этого. Часть семьи. Не только на Рождество. Вообще.

Элис смотрела на него — на его лицо, освещённое тлеющими углями, — и чувствовала, как бабочки в животе замирают в каком-то благоговейном трепете. Не просто влюблённость. Что-то глубже. Что-то большее.

— Merci, — прошептала она.

— Pourquoi? За что?

— За то, что ты есть. Просто.

Сириус ничего не ответил. Он протянул руку и взял её ладонь в свою. Молча. Она не отдёрнула. Так они и сидели — в тишине, в полумраке, глядя на догорающий огонь.

И где-то на лестнице, скрытые тенью, стояли Флимонт и Юфимия. Они спустились, чтобы проверить, всё ли в порядке, и замерли, увидев их.

— Каждое поколение, — прошептал Флимонт.

— Каждое, — согласилась Юфимия. — Это любовь.

И они тихо, стараясь не шуметь, вернулись в свою спальню, оставив Сириуса и Элис вдвоём. У камина. С бабочками в животе. И с круассанами, которые пахли домом.