Из другой вселенной

Декабрь пришёл в Хогвартс вместе со снегом.

Первый снег выпал в ночь на второе декабря — тихо, незаметно, словно кто-то накинул на замок белую мантию, пока все спали. Элис проснулась рано утром от странного ощущения — в комнате было светлее, чем обычно. Она подошла к окну спальни, отдёрнула штору и замерла. Всё было белым. Крыши башен, внутренний двор, квиддичное поле вдалеке, ветки Запретного леса — всё укуталось в снег, пушистый и чистый, и в холодном утреннем свете это было так красиво, что захватывало дух.

— Il a neigé, — прошептала она, прижимая ладони к холодному стеклу. — Снег выпал. Vraiment. По-настоящему.

— Что ты там бормочешь? — сонно пробормотала Марлин, высовываясь из-под одеяла. Её волосы торчали во все стороны, а глаза были едва открыты.

— Снег, Марлин! Regarde! Посмотри! — Элис обернулась, её глаза сияли. — Tout est blanc! Всё белое!

Марлин, кряхтя, выбралась из кровати и подошла к окну. Постояла, потёрла глаза, присвистнула.

— Ничего себе. Теперь понятно, почему так холодно. Я думала, это просто сквозняк из коридора, а это, оказывается, зима.

— Холодно было и до снега, — заметила Мэри, которая уже сидела на кровати, скрестив ноги, и расчёсывала волосы. Она была единственным человеком в комнате, который просыпался бодрым. — Просто теперь ещё и красиво. И мокро. И скользко.

— Скользко, — согласилась Лили, присоединяясь к ним у окна. Она уже была одета — как всегда, первая. — Кто-нибудь сегодня точно упадёт на лестнице. И я даже знаю, кто.

— Поттер, — хором сказали Марлин и Мэри.

— Поттер, — подтвердила Элис.

Лили улыбнулась и покачала головой, но Элис заметила, как уголки её губ дрогнули вверх при упоминании его имени. Лили могла сколько угодно делать вид, что Джеймс её раздражает, но Элис видела то, что скрывалось за этими закатанными глазами. Видела, как Лили провожает его взглядом, когда он выходит из зала. Видела, как она улыбается, когда он не смотрит. «Tu l'aimes bien, Lily, — подумала Элис. — Ты ему нравишься. Просто ты ещё не готова признать это».

За завтраком Большой зал сиял. Огромные ёлки — три штуки, высотой до самого потолка — стояли вдоль стен, украшенные живыми феями, которые переливались золотым и серебряным светом. Они были крошечными, размером с большой палец, и каждая держала в руках микроскопический фонарик. С потолка, зачарованного под зимнее небо, медленно падали снежинки — настоящие, холодные, — и таяли, не долетая до столов. Пахло корицей, хвоей и горячим шоколадом. Декабрь в Хогвартсе был волшебным — в самом прямом смысле этого слова. Даже строгие профессора за преподавательским столом выглядели более расслабленными, а МакГонагалл, кажется, даже улыбнулась, когда Дамблдор передал ей блюдо с печеньем.

Элис сидела за гриффиндорским столом, грела руки о кружку с горячим тыквенным соком и смотрела на всё это с тихим восторгом. Прошло уже две недели с разговора с Дамблдором. Две недели с тех пор, как она узнала про неупокоенную душу. Две недели с тех пор, как Сириус предложил ей жить у Поттеров. И она до сих пор не поговорила с Джеймсом. Откладывала. Стеснялась. Находила тысячу причин, чтобы не начинать этот разговор.

«Сегодня, — пообещала она себе. — Je vais le faire aujourd'hui. Я сделаю это сегодня. Наверное. Может быть. Если хватит смелости. Pourquoi c'est si difficile?! Почему это так сложно?! Это просто слова. "Джеймс, можно мне пожить у вас летом?" Просто. Слова. Но каждый раз, когда я пытаюсь их сказать, у меня язык прилипает к нёбу».

— Вэйл, ты опять смотришь в одну точку, — заметила Марлин, которая сидела слева от неё. Она помахала рукой перед лицом Элис. — Ау! Земля вызывает француженку! Приём!

— Quoi?! — Элис моргнула и чуть не пролила сок. — Что?

— Ты уже пять минут смотришь на ёлку с таким лицом, будто она тебе должна десять галеонов. И даже не заметила, что Блэк только что стащил у тебя тост.

Элис опустила глаза. Её тарелка была пуста. Тост, который она собиралась съесть, исчез. Она подняла взгляд и увидела Сириуса — он сидел напротив, через стол, и с самым невинным видом жевал. Её тост.

— Ты был голоден? — спросила она, приподнимая бровь.

— Очень. — Он откусил ещё кусок. — А твой тост выглядел особенно аппетитно. Он был... как это... одинок. Я решил составить ему компанию.

— C'est du vol. Это воровство. Ты украл мой завтрак.

— Это не воровство. Это делегирование. Ты всё равно не ела. Ты смотрела на ёлку.

— Я думала о важном!

— О чём же? О том, как прекрасен я?

— Non! О... о трансфигурации! Очень сложное домашнее задание!

Сириус ухмыльнулся. Он знал, что она врёт. Она знала, что он знает. Но он не давил — просто продолжал жевать её тост с таким видом, будто это было величайшее удовольствие в его жизни.

«Il est insupportable, — подумала Элис. — Он невыносим. Совершенно невыносим. Со своей дурацкой ухмылкой. И волосами. И тем, как он жуёт мой тост. И тем, что он хранит мой шарф. Je suis obsédée. Я одержима. Это проблема. Серьёзная проблема».

— Ты опять на него пялишься, — прошептала Марлин ей на ухо.

Элис вздрогнула.

— Je ne le regarde pas! Я не смотрю на него!

— Пялишься. В упор. Уже минуту. Я засекала.

— Ты не могла засекать! Ты ела кашу!

— Я могу делать два дела одновременно. Это называется мультизадачность. — Марлин отправила в рот ложку каши. — И, кстати, у тебя щёки красные. Как у помидора.

— Ce n'est pas vrai! Это неправда!

— Это правда. Спроси у Мэри.

— Подтверждаю, — кивнула Мэри, не отрываясь от тоста. — Очень красные. Почти бордовые. Я бы сказала, свекольные.

— Я вас обеих ненавижу.

— Нет, не ненавидишь, — сказала Лили, сидевшая справа. Она на секунду оторвалась от книги, которую читала даже за завтраком. — Ты нас любишь. Просто ты влюблена, а это мешает думать рационально.

— Je ne suis pas amoureuse! Я не влюблена!

— Конечно, — кивнула Лили и вернулась к книге. — Как скажешь.

После завтрака, когда Элис собиралась подняться в спальню за учебником, её догнал Сириус. Он возник из ниоткуда — как всегда, бесшумно и неожиданно, — и взял её за локоть.

— Пошли.

— Куда? — не поняла она, оглядываясь. — У нас урок через двадцать минут, я не могу...

— Не на урок. К Джеймсу. Хватит откладывать.

— Quoi?! Maintenant?! Прямо сейчас?! — Её сердце ухнуло в пятки. — Je ne suis pas prête! Я не готова!

— Ты никогда не будешь готова. Ты уже две недели ходишь вокруг этого разговора. Я больше не могу смотреть, как ты мучаешься. Ты бледнеешь каждый раз, когда Джеймс говорит слово «лето». Ты вчера чуть не упала со скамьи, когда он упомянул каникулы. Это ненормально.

— Я не бледнею!

— Бледнеешь. Я веду подсчёт.

— Ты тоже ведёшь подсчёт?! — Элис схватилась за голову. — Почему все в этой школе ведут на меня подсчёт?!

— Потому что ты очень expressive. Выразительная. У тебя всё на лице написано.

— Это неправда!

— Правда. Вот сейчас написано: «Я хочу провалиться сквозь землю». И ещё: «У Блэка красивые глаза». И ещё: «Почему он всё ещё держит меня за локоть».

Элис вырвала руку.

— Je ne pensais pas ça! Я не думала этого!

— Думала. Я вижу. — И он ухмыльнулся. — Пошли. Поттер! — крикнул он через всю гостиную, не давая ей шанса сбежать. — Иди сюда! Быстро!

Джеймс, который как раз стоял у камина и что-то оживлённо обсуждал с Римусом, обернулся. Он подошёл, всё ещё держа в руке недоеденное яблоко, и посмотрел на них с любопытством.

— Что случилось? Вы какие-то взволнованные. Если это опять про Эванс, то я не готов. У меня психологическая травма. Она вчера сказала, что я «невыносимый». Это прогресс — раньше она говорила «отвратительный», — но всё равно больно. Я страдаю.

— Не про Эванс, — отмахнулся Сириус. — Важнее. — Он подтолкнул Элис вперёд. — Рассказывай.

Элис открыла рот. И не издала ни звука. Она стояла перед Джеймсом, красная как помидор — или как свёкла, если верить Мэри, — и не могла выдавить ни слова. Все французские, английские и даже несуществующие слова вылетели из головы. Осталась только паника.

— Je... je voulais... я хотела... c'est-à-dire... то есть... — она запнулась. — Il s'agit de... это касается...

— Вэйл негде жить летом, — выпалил Сириус за неё. — Её родители умерли. Ей нужен дом. Она едет к вам.

Элис закрыла лицо руками. Щёки горели так, что, наверное, освещали всю гостиную. Она чувствовала, как колотится сердце где-то в горле.

— Merci, Black, — пробормотала она сквозь пальцы. — Спасибо. Je voulais le dire moi-même. Я хотела сказать это сама. Я готовилась. У меня была речь.

— Ты бы сказала. Через месяц. Может, к марту.

— К февралю, — возразила она, опуская руки. — Я прогрессирую.

Джеймс посмотрел на неё. Потом на Сириуса. Потом снова на неё. Отложил яблоко в сторону. И вдруг его лицо расплылось в широченной улыбке — той самой, от которой, по слухам, таяли все девчонки, кроме Лили.

— Ну наконец-то! — сказал он. — А то я думал, ты никогда не спросишь. Я ещё две недели назад понял, что ты что-то скрываешь, но не давил. Думал, может, это что-то личное. А ты, оказывается, просто стеснялась!

— Je ne suis pas timide! — возмутилась Элис. — Я не стеснительная! Просто... c'est compliqué. Это сложно. Je ne voulais pas être un fardeau. Я не хотела быть обузой. C'est difficile à demander. Трудно просить о таком.

— Обузой? — Джеймс посмотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятно глупое. — Ты? Какая ты обуза? Ты ценный кадр!

— Ценный кадр, — повторила Элис. — Je ne suis pas un employé. Я не сотрудник.

— Ты лучше. Ты — francette. А francette не бывают обузой. Это научный факт.

— Кто это сказал?

— Я. Только что. Записывай.

Сириус тихо смеялся. Элис бросила на него взгляд, полный праведного гнева.

— Ты мог бы меня предупредить, — прошипела она. — Дать мне время подготовиться. Выйти на сцену с речью. У меня были карточки!

— Карточки? — Сириус перестал смеяться. — Ты написала речь на карточках?

— Ментально! В голове! И ты всё испортил!

— Прости, francette. В следующий раз дам тебе сказать. Но ты бы ещё месяц собиралась.

Джеймс тем временем продолжал, будто не заметил их перепалки:

— Короче, Вэйл, это решено. Ты едешь к нам. Мама будет счастлива — она вечно жалуется, что в доме одни парни и никто не ценит её новые рецепты. Она в прошлом лете испекла пирог с корицей и грушей, и Сириус сказал, что это «нормально». «Нормально»! Ты представляешь?! Это был шедевр! А он сказал «нормально»! Мама чуть не плакала.

— Я не сказал «нормально»! — возмутился Сириус. — Я сказал «очень вкусно»!

— Ты сказал «нормально». Я слышал. Я сидел рядом.

— Я сказал «очень вкусно», но у меня был набит рот! Это прозвучало как «нрмльн»!

— Не оправдывайся, Бродяга. Ты ранил мою мать в самое сердце.

Элис слушала их перепалку и чувствовала, как внутри разжимается тугой узел — тот самый, который был затянут с тех пор, как Дамблдор сказал ей про лето. Они спорили о пирогах. О пирогах! Как будто только что не решали её судьбу. Как будто это было так просто — взять и пригласить её в свой дом.

— А папа, — продолжал Джеймс, не обращая внимания на возмущённого Сириуса, — папа покажет тебе свою коллекцию маггловских изобретений. Он от них без ума. У него есть тостер — это такая штука, которая поджаривает хлеб, — и он считает, что это чудо света. Ещё у него есть радио, часы с кукушкой и какой-то прибор, который он называет «пылесос». Он жужжит и засасывает пыль. Папа говорит, что это гениально. Мама говорит, что это шумно. Я говорю, что это повод не убираться в комнате.

— Тостер, — повторила Элис. — Je sais ce que c'est. Я знаю, что это. У моих родителей был такой. — Она на секунду замолчала. — В Марселе. Мы делали тосты по воскресеньям. С конфитюром.

— Правда? — Джеймс просиял. — Тогда ты будешь как дома! Папа будет счастлив. Наконец-то кто-то, кто оценит его тостер по достоинству. А то мы с Сириусом только и делаем, что поджигаем хлеб.

— Я не поджигаю хлеб! — возмутился Сириус. — Это ты поджигаешь. Я просто... экспериментирую.

— Экспериментируешь, — передразнил Джеймс. — Хлеб не должен гореть синим пламенем. Это ненормально.

— Это был удачный эксперимент! Он горел ровно три минуты и пах фиалками!

— Он пах гарью!

— Фиалковой гарью!

Элис рассмеялась — громко, искренне, впервые за всё утро. Глядя на них — на Джеймса, размахивающего руками, на Сириуса, защищающего свою честь поджигателя хлеба, — она чувствовала, как её губы расплываются в улыбке. Они были невыносимыми. Абсолютно невыносимыми. И она их обожала.

— У меня одно условие, — сказала она, отсмеявшись.

Джеймс и Сириус одновременно замолчали и повернулись к ней.

— Никаких розыгрышей надо мной, — продолжила она, поднимая указательный палец. — Если я проснусь с фиолетовыми волосами, или с жабой в кровати, или с заколдованным будильником, который орёт голосом Филча, — je vous transforme tous les deux en escargots. Превращу вас обоих в улиток. И скормлю совам.

Джеймс и Сириус переглянулись.

— Она угрожает нам, — сказал Джеймс.

— Это законно? — спросил Сириус.

— Она francette. Ей можно.

— Логично.

— Но если ты сама захочешь поучаствовать в шалости, — добавил Джеймс, поднимая палец в ответ, — то это другое дело. Отказ не принимается.

Элис закатила глаза, но в глубине души знала: она обязательно захочет. Уже хочет.

После обеда была тренировка по квиддичу. Снег на поле расчистили магией — кто-то из преподавателей, кажется, Флитвик, прошёлся по полю согревающими чарами, и трава была зелёной и сухой, хотя вокруг лежали сугробы по колено. Элис надела тёплую мантию, перчатки и шарф — новый, потому что старый теперь жил у Сириуса, он так и не вернул его, — и вышла на поле. Команда уже собиралась: Марлен Мэйлен стояла с метлой и что-то обсуждала с МакКинли, вратарь Вуд проверял крепления на воротах, а Джеймс, как всегда, был в центре — размахивал руками и орал так, что его, наверное, было слышно в Хогсмиде.

— Сегодня отрабатываем атаку «соколиный глаз»! — кричал он, расхаживая перед командой, как генерал. — Мэйлен, ты слева, Вэйл — справа, я по центру! Загонщики прикрывают нас с флангов, бладжеры не должны даже приблизиться к охотникам! Вуд, не спи на воротах, как в прошлый раз! Ты пропустил мяч от МакКинли — она играет за нас, между прочим!

— Это был случайный автогол! — крикнула Марлен. — Меня бладжер толкнул!

— Оправдания! — отрезал Джеймс. — Ладно, погнали!

Элис взлетела. Холодный ветер ударил в лицо, перехватил дыхание, но через секунду она уже чувствовала только азарт. Она любила летать. Любила этот момент, когда ноги отрываются от земли и ты становишься невесомым. Любила свист ветра в ушах и то, как метла отзывается на каждое движение. На метле она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Не девочкой, которая умерла в самолёте. Не попаданкой из будущего. А просто — Элис Вэйл, охотником гриффиндорской команды.

Тренировка была жёсткой. Джеймс гонял их без жалости — атака за атакой, манёвр за манёвром, передачи, уклоны, броски. Марлен слева, Элис справа, Джеймс по центру. Они отрабатывали «соколиный глаз» снова и снова, пока схема не отпечаталась в мышцах.

Сириус отбивал бладжеры с какой-то звериной грацией. Его бита мелькала в воздухе, и каждый удар отдавался глухим звоном. Один раз он специально послал мяч в сторону Элис — она увидела, как чёрный шар летит прямо на неё, и в последнюю секунду ушла в крутое пике. Бладжер просвистел над головой, задев кончик хвоста метлы.

— Tu es fou?! — заорала она, подлетая к нему. — Ты сумасшедший?! Ты специально в меня целился! Я могла упасть! Я могла разбиться! Je pourrais être morte!

— Я проверял твою реакцию, — ответил он, не прекращая ухмыляться. — Отличная реакция, кстати. Молниеносная. Я впечатлён.

— Je vais te frapper. Я тебя ударю. Сильно. Прямо здесь. На глазах у всей команды.

— Уже била. Коленом. В прошлом месяце. Я помню. Розье до сих пор, наверное, ходит с грелкой.

— То был Розье. А теперь будет Блэк. Хуже, чем Розье. Гораздо хуже.

— О, francette, — он наклонился к ней, и их лица оказались опасно близко, — мне нравится, когда ты такая.

— Какая?! — она отпрянула, чувствуя, как сердце ухает в пятки.

— Страстная.

Элис замерла в воздухе. Слово повисло между ними, как снежинка, застывшая в полёте. Страстная. Il a dit «passionnée». Он сказал «страстная». Она открыла рот, чтобы ответить — что-нибудь остроумное, колкое, достойное, — но не нашла слов. Ни на французском, ни на английском. Только сердце колотилось где-то в горле, и щёки горели, несмотря на холодный ветер.

«Pourquoi est-ce qu'il me fait ça? — пронеслось у неё в голове. — Почему он так на меня действует? Одно слово — и я не могу говорить. Un seul mot. Одно слово. Passionnée. И я забываю, как дышать. C'est pathétique».

— Вэйл! Блэк! — заорал Джеймс с другого конца поля. — Хватит болтать! Вы не на свидании! Ещё круг!

Элис рванулась вперёд, радуясь возможности улететь от этого разговора. Краем глаза она заметила, что Сириус всё ещё смотрит ей вслед. И ухмыляется.

После тренировки, когда она спускалась с трибуны, всё ещё переводя дыхание, то заметила Регулуса. Он стоял у края поля — видимо, у слизеринцев тоже была тренировка, и они ждали своей очереди. Он был один, без обычной свиты из Эвана, Пандоры и Барти. Просто стоял и смотрел на поле. И его взгляд был направлен на неё.

Элис остановилась в нерешительности. Их последний разговор был... странным. Он сказал, что она влюблена в Сириуса. Она не отрицала. И теперь она не знала, как с ним говорить.

— Salut, — сказала она, подходя.

— Привет, — ответил Регулус. Он был в слизеринской форме — зелёной, с серебряной эмблемой, — и выглядел так, будто только что вышел из замка. Никакой грязи, никакого пота. Идеальный. — Хорошая тренировка. Я видел твою атаку. Ту, где ты ушла в пике. Впечатляюще.

— Ты смотрел? — она удивилась. — Всю тренировку?

— Не всю. Но достаточно, чтобы понять: ты летаешь лучше, чем большинство наших. Жаль, что ты не в Слизерине. С таким охотником мы бы разгромили Гриффиндор.

— Я бы не пошла в Слизерин, — сказала она. — Désolée. Извини.

— Я знаю. — Он улыбнулся — легко, едва заметно, уголками губ. — Но помечтать можно. — Он сделал паузу и вдруг добавил, глядя куда-то в сторону поля: — Мой брат хорошо о тебе заботится.

Элис моргнула.

— Quoi? О чём ты?

— Сириус. Я вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него. — Регулус чуть наклонил голову, разглядывая её, как редкий экспонат. — Ты влюблена в него.

— Je ne suis pas... я не... — она запнулась. Слова застряли в горле.

— Не отпирайся. — Его голос был спокойным, без осуждения. — У тебя глаза горят, когда ты с ним говоришь. И ты начинаешь тараторить на французском. Я тебе говорил. Ещё в прошлый раз. Ты всегда тараторишь на французском, когда речь заходит о нём.

Элис молчала. Она не могла отрицать. Он был прав. Он был чертовски прав.

— Et toi? — вдруг спросила она, поднимая на него глаза. — А ты? Кто о тебе заботится?

Регулус отвёл взгляд. Его лицо, обычно спокойное и отстранённое, на секунду стало уязвимым — как трещина в идеально гладком стекле.

— Никто, — сказал он тихо. — Но я привык.

У Элис сжалось сердце. «Он одинок, — подумала она. — Совершенно одинок. В окружении слизеринцев, друзей, которые ему не друзья, родителей, которые его не любят. Il est seul au milieu de la foule. Один в толпе».

— Tu n'es pas seul, — сказала она. — Ты не один. Даже если тебе так кажется. У тебя есть брат. И он тебя любит.

— Сириус? — Регулус горько усмехнулся. — Сириус меня ненавидит.

— Non. Il t'aime. Он любит тебя. Он сам мне сказал. Il m'a dit qu'il t'aimait. Qu'il ne pouvait pas s'empêcher de t'aimer. Что он не может перестать тебя любить. Даже если ты... идёшь не туда.

Регулус замер. Его глаза расширились — на долю секунды, прежде чем он снова взял себя в руки.

— Он правда это сказал?

— Oui. Прямо так. Слово в слово.

Регулус долго молчал. Ветер трепал его тёмные волосы, и он был так похож на брата, что у Элис защемило в груди. Два брата. Две судьбы. Одна трещина между ними — и она стоит прямо в этой трещине, пытаясь их соединить.

— Мне пора, — сказал он наконец. — Тренировка.

— Reggie...

Он остановился.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. — За то, что сказала.

И ушёл.

Элис смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за дверью раздевалки. И тут её догнал Сириус.

— Francette! Ты идёшь? Мы в «Три метлы», все уже собрались! — Он заметил направление её взгляда. — Ты смотрела на моего брата?

— Он подходил, — сказала она. — Сказал, что я хорошо летаю. И что ты хорошо обо мне заботишься.

Сириус помолчал. Его лицо стало задумчивым.

— Мой брат стал слишком наблюдательным.

— C'est un Black. Это семейное. — Она взяла его за руку. Быстро. Легко. Но он не отдёрнул.

— Ты права.

— On le sauvera, — сказала она. — Мы его спасём. Tous les deux. Оба.

Сириус посмотрел на неё. Долго. Внимательно. А потом сжал её руку в ответ — крепко, тепло.

— Tous les deux, — повторил он. — Оба.

Вечером они сидели в «Трёх мётлах» — вся компания. Джеймс, Сириус, Римус, Питер, Лили, Марлин, Мэри и Элис. За окном шёл снег, крупными хлопьями, а внутри было тепло и уютно. Мадам Розмерта принесла горячее сливочное пиво, и кружки дымились на столе, распространяя запах карамели и сливок.

— Я еду домой, — сказала Лили, обхватывая кружку руками. — Родители ждут. Сестра, наверное, уже испекла печенье и съела половину без меня.

— У тебя есть сестра? — спросила Элис хотя уже знала ответ. — Ты не рассказывала.

— Петуния, — Лили слегка поморщилась. — Она... сложная. Не очень любит магию. Но она моя сестра. Я её люблю.

— Я тоже еду домой, — кивнула Марлин. — Буду скучать по... по всем вам.

— По Доркас, — уточнила Мэри.

— По всем вам!

— По Доркас, — повторила Лили, отпивая пиво. — Ты краснеешь каждый раз, когда произносишь её имя. Я засекала.

— Я не краснею!

— Краснеешь. Comme les tomates. Как помидоры, — подтвердила Элис. — Я видела. На астрономии. На травологии. Вчера в коридоре. Сегодня за завтраком. Много раз.

— Вы все сговорились! — Марлин скрестила руки на груди. — Это заговор против меня!

— Это наблюдение, — поправила Мэри. — Научное. Мы собираем данные.

— Я вас всех ненавижу!

— Нет, не ненавидишь, — сказала Лили и подвинула к ней кружку. — Пей пиво. Полегчает. И кстати, что ты ей подаришь на Рождество?

— Я... я не... откуда вы знаете, что я хочу дарить ей подарок?!

— Ты сама сейчас призналась, — хором сказали все трое.

Марлин застонала и уронила голову на стол. Все рассмеялись.

Джеймс тем временем разглагольствовал о том, как они будут тренироваться на каникулах.

— У нас есть поле за домом! Небольшое, но для тренировок сойдёт! Мы поставим кольца — папа обещал помочь с магией, — и будем отрабатывать пасы! Вэйл, ты будешь бить по воротам, Блэк — отбивать бладжеры, а я — ловить снитч!

— А если я захочу отдыхать? — спросила Элис.

— Отдыхать? — Джеймс округлил глаза. — Что такое «отдыхать»? Я не знаю этого слова. Оно звучит как-то по-французски?

— Это по-английски. «Rest», — сказала она. — Le repos. Отдых. Когда ты лежишь на диване и ничего не делаешь.

— Звучит ужасно. Как можно ничего не делать?

— Это прекрасно, — возразила она. — Особенно после того, как ты гонял нас сегодня два часа. У меня до сих пор ноги дрожат.

— Два часа — это разминка! На каникулах я планирую тренировки по три часа. Минимум.

— Je vais mourir. Я умру.

— Не умрёшь. Ты francette. А francette не умирают от тренировок. Они становятся сильнее.

Сириус наклонился к ней и прошептал:

— Не спорь с ним. Он не знает слова «отдых». Я живу с ним уже полгода и забыл, как это. Иногда он будит меня в шесть утра и говорит: «Бродяга, пошли летать!» В шесть утра! В воскресенье!

— Je te plains. Сочувствую.

— Не надо. У меня есть секретное оружие. Я прячусь в библиотеке. Поттер туда не ходит. Говорит, что у него аллергия на книги.

Элис фыркнула и чуть не пролила пиво. Сириус смотрел на неё и улыбался — не ухмылкой, не насмешкой, а по-настоящему. И она вдруг поняла, что улыбается в ответ.

«Je suis amoureuse, — подумала она. — Я влюблена. Tellement. Так сильно. C'est juste... bon. Это так... круто».

Поздно вечером, когда все уже разошлись по спальням, Элис стояла у окна в гостиной и смотрела на снег. Он всё ещё шёл — крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке, укутывая замок в белую тишину.

— Не спится?

Она обернулась. Сириус. Он подошёл и встал рядом, засунув руки в карманы. Его волосы были всё ещё влажными после душа, и на щеке красовалась та самая царапина — он так и не сходил к Помфри.

— Думаю, — сказала она.

— О чём?

— О том, как всё изменилось. Ещё в сентябре я была чужой. Не знала никого. Боялась каждого слова. А теперь... maintenant j'ai une famille. У меня есть семья. Настоящая. И дом на лето. И пироги. И тостер.

— Тостер — это важно, — кивнул Сириус. — Без тостера дом — не дом.

— Je suis sérieuse!

— Я тоже. Тостер — это святое. Особенно когда Поттер не поджигает хлеб.

Элис тихо рассмеялась. Сириус стоял так близко, что она чувствовала тепло его плеча.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — когда я сбежал из дома, я думал, что навсегда останусь один. Что никто не захочет со мной связываться. А потом Джеймс сказал: «Заходи, ты как раз к ужину». И всё изменилось. Просто. Пять слов. Но они спасли мне жизнь.

— Мне нравится, как ты это говоришь, — сказала Элис. — «Ты как раз к ужину». C'est tellement simple. Так просто. И так важно.

— Да. Простые вещи — самые важные. Шарф. Тост. Ужин. — Он помолчал. — И люди, которые рядом.

Они стояли у окна и смотрели на снег. Их плечи соприкасались. Где-то в камине потрескивали дрова. За окном кружились снежинки — белые на чёрном. И это было идеально. Абсолютно идеально.

Она заснула в ту ночь с улыбкой. Крепко. Без снов. И была счастлива.