Из другой вселенной

Сентябрь пролетел как один длинный, суматошный, прекрасный день. Элис даже не заметила, как осень вступила в свои права: листья на деревьях Запретного леса пожелтели и покраснели, воздух стал холодным и прозрачным, а по утрам над Чёрным озером стелился туман, густой, как молоко.

Начало октября принесло с собой первые заморозки и первые «Превосходно» от МакГонагалл. Элис наконец-то перестала путать Карадока с Бенджи и выучила имена всех гриффиндорцев с их курса. Она знала, кто с кем дружит, кто у кого списывает домашние задания и кто храпит на истории магии громче всех. Знала, что Алиса Фортескью тайно влюблена в Фрэнка Долгопупса, а Фрэнк Долгопупс тайно влюблён в Алису, и это была самая очевидная тайна в Хогвартсе. Знала, что Марлин красит волосы той же краской, что и она сама, и что Лили пьёт чай без сахара, а Мэри — с четырьмя ложками.

Она подружилась с Мародёрами — по-настоящему. Джеймс перестал называть её «новенькая» и переключился на «француженка», а иногда — когда был в хорошем настроении — на «наша персональная парижанка». Римус всегда здоровался с ней мягкой улыбкой и иногда помогал с домашними заданиями по зельям, хотя она в них и так была хороша. Питер, вечно семенящий позади, пару раз предлагал ей списать у него конспекты по истории магии, и хотя конспекты были ужасными, Элис ценила жест. А Сириус...

Сириус стал её другом. Странным, непредсказуемым, иногда невыносимым — но другом. Он помнил все её французские фразы и постоянно требовал перевода. Он подсаживался к ней в Большом зале, когда ему надоедало сидеть с парнями, кидал в неё хлебными крошками, когда она слишком долго смотрела в одну точку, и говорил: «Эй, француженка, возвращайся на землю, ты опять зависла». Он был шумным, дерзким, иногда грубым — но с ней он становился чуть мягче, чуть внимательнее, и Элис ловила себя на том, что ждёт этих моментов.

И сегодня был выходной. Суббота. Никаких уроков. Можно было спать сколько угодно, валяться в гостиной, читать, болтать. Но Элис проснулась рано, потому что у неё была миссия.

Корни.

Она стояла перед зеркалом в спальне и с ужасом разглядывала своё отражение. Отросшие тёмные корни были видны уже откровенно — сантиметра два, не меньше. Её платиновый блонд, предмет гордости и единственная вещь, которая напоминала ей о доме, медленно, но верно превращался в неопрятное нечто.

— Oh non, — прошептала она. — C'est une catastrophe. Это катастрофа. Настоящая.

— Что случилось? — Марлин высунулась из-под одеяла, лохматая и заспанная. — Пожар? Нападение? МакГонагалл?

— Хуже. Корни.

Марлин села на кровати и прищурилась, разглядывая голову Элис. Потом кивнула с видом эксперта.

— Да, подруга, это плохо. Очень плохо. Тебе срочно нужно красить.

— Я знаю! Но я не умею сама! В прошлый раз мне мама помогала, а здесь...

Элис замолчала. Мама. Слово застряло в горле, как кость. Марлин заметила — Элис видела это по её глазам, — но, как всегда в таких случаях, не стала давить.

— Значит, я помогу, — сказала Марлин бодро, скидывая одеяло. — У меня есть краска из «Волшебного зверинца». Держится месяц, не смывается водой, и пахнет кокосом. Маггловские краски — отстой, а эта — просто сказка. Пошли в ванную.

Через пятнадцать минут они уже расположились в ванной комнате. Марлин колдовала над головой Элис, и пряди волос одна за другой становились идеально платиновыми. Пахло кокосом и магией.

— Не дёргайся, — скомандовала Марлин. — А то получится пятнистой.

— Я не дёргаюсь.

— Дёргаешься. Ты всегда дёргаешься, когда нервничаешь. А сейчас ты нервничаешь. Из-за Блэка?

— Quoi?! — Элис чуть не подскочила на месте. — При чём здесь Блэк?!

— Ну, — Марлин пожала плечами, не прекращая колдовать, — ты на него смотришь так же, как я смотрю на шоколадный торт на десерт. С голодом и надеждой.

— Я не смотрю на него! Je ne le regarde pas! Ну, то есть смотрю, но... это не... он просто... il est juste...

— «Il est juste», — передразнила Марлин. — Ты даже на французский переходишь, когда о нём говоришь. Это диагноз.

— Это не диагноз! Это привычка!

— Ага. Привычка. Как дышать. Или моргать. Просто ты привыкла пялиться на Блэка и бормотать «putain» себе под нос.

Элис хотела возразить, но тут в ванную зашла Лили с зубной щёткой. Она оглядела эту картину — Марлин с палочкой наизготовку, Элис с наполовину платиновыми, наполовину тёмными волосами, — и вздохнула.

— Вы две блондинки — это слишком для одной комнаты.

— Мы не две блондинки! — возмутилась Элис. — Я — блондинка. Марлин — тоже блондинка. Но мы разные!

— Разные, — согласилась Лили. — Но блондинки.

— И что?! C'est un crime?! Это преступление?!

Лили пожала плечами.

— Нет. Просто констатирую факт.

Через полчаса волосы Элис снова были идеально платиновыми — ровного, холодного оттенка, без единого тёмного пятнышка. Она смотрела в зеркало и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это была маленькая победа. Маленький кусочек её прежней жизни, который она сохранила.

— Merci, — сказала она Марлин. — Спасибо. Ты волшебница.

— Я знаю, — Марлин убрала палочку в карман. — Я вообще потрясающая. Но можешь отблагодарить меня шоколадной лягушкой.

— Две.

— Договорились.

Квиддичный матч был в два часа дня. Гриффиндор против Когтеврана.

Элис сидела на трибуне, закутанная в красный шарф, и чувствовала, как колотится сердце. Она сто раз видела квиддич в фильмах, но это было совсем не то. Вживую всё было громче, быстрее, опаснее. Ветер свистел в ушах, трибуны гудели, и где-то высоко-высоко в небе мелькали крошечные фигурки игроков.

— Ты вся дрожишь, — заметила Лили, сидевшая рядом. — Замёрзла?

— Нет. Просто... c'est incroyable. Это невероятно. Я никогда не видела квиддич вживую.

— Совсем никогда?

— Во Франции... я не ходила на матчи. — Элис чуть не сказала «у нас не было квиддича», но вовремя прикусила язык. Легенда, помни о легенде. — Училась на дому, далеко от стадионов.

— Тогда держись, — усмехнулась Марлин. — Сейчас Поттер начнёт выпендриваться.

Джеймс Поттер, ловец Гриффиндора, парил над полем с таким видом, будто весь стадион принадлежал ему. И, честно говоря, в такие моменты Элис понимала почему. На метле он был другим — собранным, быстрым, смертельно серьёзным. Никаких дурацких ухмылок. Только скорость и азарт.

— Он правда хорош, — прошептала Элис.

— Не говори ему этого, — фыркнула Лили. — Он и так о себе слишком высокого мнения.

— Но ты же смотрела на него. Только что.

— Я смотрела на снитч!

— Снитч был в другой стороне.

Лили покраснела и ничего не ответила. Марлин за её спиной показала Элис большой палец.

А потом был Сириус.

Он играл загонщиком, и это было... страшно. Красиво, но страшно. Он отбивал бладжеры с такой силой, что бита гудела, и каждый удар эхом разносился по стадиону. Один раз бладжер полетел прямо в сторону гриффиндорской трибуны — Элис ахнула, кто-то закричал, — но Сириус перехватил его в последнюю секунду, одним резким, хищным движением. Трибуны взорвались аплодисментами.

Элис поймала себя на том, что орёт громче всех, и резко замолчала.

— Кричишь за Блэка? — спросила Марлин с невинной улыбкой.

— Я за всех кричу! — выпалила Элис, чувствуя, как горят щёки. — За Гриффиндор! Allez Gryffondor!

— «Allez Gryffondor», — передразнила Марлин. — Ну да, ну да. За Гриффиндор. Особенно за одного конкретного загонщика.

— Tais-toi, — прошипела Элис. — Заткнись.

Гриффиндор выиграл. Джеймс поймал снитч в сумасшедшем пике — он спикировал с высоты, выровнялся в последний момент и выхватил золотой мячик буквально из-под носа когтевранского ловца. Стадион взревел. Элис орала вместе со всеми, уже не сдерживаясь, и чувствовала, как внутри всё поёт. Она была частью этого. Частью Гриффиндора. Частью Хогвартса.

После матча вся гриффиндорская гостиная гудела. Праздновали шумно и весело — кто-то притащил тыквенный сок, кто-то включил волшебное радио, кто-то танцевал прямо на столе. Элис сидела в кресле у камина, всё ещё закутанная в шарф, и наблюдала за происходящим.

И тут началось то самое представление.

Джеймс Поттер подошёл к Лили, которая сидела с книгой в углу и делала вид, что ничего не замечает. Его волосы всё ещё были растрёпаны после полёта, глаза горели, и он выглядел как человек, который только что выиграл матч и теперь уверен, что ему подвластно всё.

— Эванс, — сказал он, опираясь на спинку её кресла, — ты видела этот снитч?

— Видела, Поттер.

— Я его поймал, — он выдержал драматическую паузу, — и подумал: он почти такой же красивый, как ты.

Лили перевернула страницу, не поднимая глаз.

— Ты сравниваешь меня с мячиком?

— С золотым мячиком!

— Великолепно, — Лили наконец посмотрела на него. — Просто великолепно. Я польщена. А теперь отойди, ты загораживаешь свет.

— Эванс, ну почему ты такая жестокая?

— Потому что ты такой невыносимый. Это баланс. Природа стремится к равновесию.

Элис наблюдала за ними и не могла сдержать улыбку. Они были очевидны. Такие очевидные, что даже слепой заметил бы. Лили могла сколько угодно закатывать глаза и делать вид, что Джеймс её раздражает, но Элис видела, как она украдкой смотрит на него, когда он не видит. И Джеймс, при всей своей дурацкой браваде, смотрел на Лили иначе, чем на всех остальных. Как будто она была загадкой, которую он мечтал разгадать.

— Они будут встречаться, — прошептала Марлин, наклоняясь к уху Элис. — Я ставлю пять галеонов, что до Рождества.

— До Рождества? — переспросила Мэри. — Я ставлю, что до Хэллоуина.

— Я вас слышу! — крикнула Лили, не оборачиваясь.

— Мы и не скрываемся! — отозвалась Марлин.

Вечером, когда празднование закончилось и гостиная опустела, Элис сидела у камина и смотрела на догорающие угли. Ей было тепло и спокойно — редкое чувство, которое она научилась ценить. Она думала о том, как странно сложилась её жизнь. О том, что она умерла и воскресла. О том, что сидит сейчас в кресле, в гриффиндорской гостиной, и пахнет кокосом от новой краски для волос. О том, что она кричала на трибуне, как настоящая фанатка, и Сириус Блэк улыбнулся ей после матча — просто улыбнулся, проходя мимо, но она запомнила эту улыбку.

«Je suis à Poudlard, — подумала она в миллионный раз. — Я в Хогвартсе. Твою мать. Это не сон. Это реальность. Моя реальность».

Она закрыла глаза и улыбнулась.

А потом наступила неделя полнолуния.

Элис заметила это не сразу. Точнее, она знала, что полнолуние приближается — она следила за луной с первого дня в Хогвартсе, потому что знала секрет, которого не знал почти никто. Но Римус держался молодцом. Он был бледным и уставшим, как обычно перед полнолунием, но старался не подавать виду. И Элис старалась не подавать виду, что замечает.

Но в пятницу, за день до полнолуния, он выглядел совсем плохо. На зельеварении у него дрожали руки, и он чуть не опрокинул котёл. На травологии он порезался о шипы и даже не заметил. А за ужином почти ничего не съел.

— Ты в порядке? — спросила Элис, когда они выходили из Большого зала.

— Да, — Римус улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой. — Просто простудился. Мадам Помфри уже дала мне зелье.

— Хорошо. Береги себя.

— Ты тоже.

Элис смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала, что он не простудился. Знала, что завтра ночью он превратится в волка. Знала, что ему будет больно — каждый раз больно. И никто об этом не знает. Ну, кроме Мародёров. И неё.

«Pourquoi J.K. Rowling n'a pas écrit sur eux? — подумала она. — Почему Джоан Роулинг не написала про Мародёров? Почему она оставила нам только обрывки, только воспоминания, только флешбэки? Они же живые. Они настоящие. Римус — настоящий. Его боль — настоящая. А я знаю о ней только из книг».

Она лежала в постели и смотрела в потолок. Луна за окном была почти полной — оставалась одна ночь.

«Кто я такая? — думала она. — Кто я такая, что знаю всё это? Я просто девчонка из Марселя, которая читала книги. Просто фанатка. Я не должна быть здесь. Я не должна знать, что Римус — оборотень, что Питер — предатель, что Джеймс и Лили умрут. Это слишком. Слишком много для одного человека».

Она закрыла глаза. Завтра будет полнолуние. И она, кажется, уже знала, что сделает.

Суббота тянулась бесконечно. Элис не могла ни на чём сосредоточиться — ни на домашних заданиях, ни на разговорах с девочками. Она смотрела на Римуса за завтраком, за обедом, в гостиной. Он был тихим, бледным и старался держаться в тени. К вечеру он исчез.

После ужина Элис сидела в гостиной и ждала. Она знала, что Мародёры пойдут за ним. Знала, что они каждый месяц провожают его до Визжащей Хижины. Она читала об этом. И теперь, своими глазами видя всё это, она не могла просто сидеть и ждать.

Около десяти вечера в гостиной почти никого не осталось. Только Элис и Питер, который нервно листал учебник, явно ожидая сигнала. В половине одиннадцатого из мужской спальни спустился Джеймс, за ним — Сириус. Они переглянулись с Питером, и тот кивнул. Все трое направились к портрету Полной Дамы.

Элис выждала минуту и пошла следом.

Она двигалась тихо, держась в тени. За два месяца в Хогвартсе она научилась неплохо ориентироваться в замке, и сейчас это пригодилось. Мародёры шли к Больничному крылу — Элис видела, как они скрылись за дверью, а через несколько минут вышли оттуда вместе с Римусом. Он был закутан в плащ, лицо бледное до синевы, но он шёл сам, и в этом было что-то одновременно обнадёживающее и душераздирающее.

Они прошли через боковой коридор, спустились по лестнице и вышли через неприметную дверь во внутренний двор. Элис смотрела из окна второго этажа, как они идут через лужайку к Гремучей Иве. Джеймс нажал на сучок у корней длинной палкой, дерево замерло, и все четверо скрылись в проходе под корнями.

Элис колебалась ровно три секунды.

«Окно второго этажа, — подумала она. — Там козырёк, потом водосточная труба, потом кусты. Я справлюсь. Je suis folle. Я сумасшедшая. Но я должна».

Она открыла окно и выглянула наружу. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо. Внизу чернели кусты, и где-то вдалеке, над Запретным лесом, уже поднималась полная луна.

Элис перекинула ногу через подоконник.

«Если я упаду, мадам Помфри меня убьёт. Если МакГонагалл узнает, она меня исключит. Если Дамблдор узнает... он, наверное, просто вздохнёт и скажет что-то философское».

Она спрыгнула на козырёк, потом сползла по трубе, цепляясь за холодный металл, и приземлилась в кусты. Ветки царапнули лицо, но она почти не заметила. Она уже бежала через лужайку к Гремучей Иве.

У корней она остановилась. В проходе было темно. Очень темно. И где-то там, в конце этого туннеля, была Визжащая Хижина.

«Allez, — сказала она себе. — Ты уже здесь. Вперёд».

И тут она услышала вой.

Низкий, протяжный, полный боли — этот вой разнёсся над лесом, и у Элис волосы встали дыбом. Это был не просто волк. Это был Римус. Её друг. Который сейчас превращался в монстра и не мог себя контролировать.

— Mon Dieu, — прошептала она.

Сзади раздалось рычание.

Элис резко обернулась. Из темноты на неё смотрела огромная чёрная собака.

Глаза у собаки были серые. Светлые. С опасным блеском, который она узнала бы из тысячи.

«Сириус, — пронеслось у неё в голове. — Это Сириус. Он анимаг. Я знала это. Знала из книг. Но увидеть... своими глазами...»

Собака шагнула ближе и зарычала — низко, угрожающе. Элис понимала, что рычание адресовано не ей, а ситуации в целом: «Что ты здесь делаешь, ненормальная?! Убирайся!»

Но вместо того чтобы испугаться, она сделала то, что было совершенно, абсолютно иррационально. Она протянула руку.

— Tu es magnifique, — прошептала она. — Ты великолепен. Какой красивый пёс... такой чёрный... такой большой... bon chien... хорошая собака...

Собака моргнула. Кажется, Сириус в собачьем обличье был сбит с толку не меньше, чем Элис.

«Что я творю, — думала она, продолжая гладить чёрную шерсть. — Что я, чёрт возьми, творю?! Я глажу Сириуса Блэка, как будто он домашний пёсик! Je suis complètement folle! Я полностью сумасшедшая! Он анимаг, он нарушает закон, а я его глажу! И Римус сейчас выйдет из Хижины, и мне конец!»

Собака, кажется, пришла к тому же выводу. Она схватила Элис зубами за рукав мантии и потянула — сильно, настойчиво, прочь от прохода.

— Эй! — Элис попыталась вырвать рукав. — Arrête! Прекрати! Что ты делаешь?!

Собака не отпускала. Она тащила Элис через лужайку, подальше от Ивы, и рычала уже не угрожающе, а скорее раздражённо — как рычат на неразумных щенков.

Где-то позади снова раздался вой — на этот раз ближе. Собака замерла. Потом отпустила рукав и толкнула Элис носом в плечо — сильно, требовательно. А потом мотнула головой в сторону замка. Жест был совершенно человеческим: «Уходи. Быстро. Пока цела».

Элис поняла. Она попятилась, потом развернулась и побежала. Сердце колотилось в горле. В голове билась одна мысль: «Il m'a sauvée. Он меня спас. Сириус Блэк в обличье пса меня спас. И я гладила его. ГЛАДИЛА. Je suis morte. Я труп».

Она забралась обратно через окно, исцарапав руки, и рухнула на пол коридора. Дыхание сбилось. Перед глазами всё ещё стояла огромная чёрная собака с серыми глазами.

Утром в воскресенье Элис спустилась в Большой зал с твёрдым намерением не подавать виду. У неё получилось — ровно до того момента, как к ней подошёл Джеймс.

Он выглядел спокойным, даже расслабленным, но Элис сразу заметила, что улыбка у него натянутая, а глаза слишком серьёзные. Он сел напротив неё, взял тост и начал намазывать маслом, будто ничего не случилось.

— Доброе утро, Вэйл, — сказал он. Голос был ровным. Почти ровным. — Хорошо спала?

— Да, merci, нормально.

— Нормально? — он откусил тост и прожевал. — А мне вот не спалось. Знаешь почему?

— Понятия не имею.

— Потому что я полночи думал: какого чёрта ты делала у Гремучей Ивы в полнолуние?!

Последние слова он почти прошипел, наклоняясь вперёд, и Элис заметила, как Питер, сидевший рядом, схватил Джеймса за плечо и сжал — предупреждающе.

— Джеймс, — тихо сказал Питер. — Мы же... ну... мы же были в комнате. Ночью. Все. В комнате.

Джеймс замер. Потом выдохнул и чуть откинулся назад. Элис видела, как он борется с собой — с желанием наорать, потребовать объяснений, вытрясти из неё правду. Но Питер был прав. Чисто теоретически они все были в спальне. И если Джеймс начнёт кричать, ему придётся объяснять, откуда он знает, что Элис была у Ивы.

— Я просто... — Элис запнулась. — Je voulais juste... я просто хотела подышать свежим воздухом. Прогуляться. Ночью. И заблудилась.

— Заблудилась? — переспросил Джеймс скептически. — У Гремучей Ивы? В полнолуние?

— Ну да. Бывает. Я плохо ориентируюсь. Je suis étrangère. Я иностранка.

Джеймс смотрел на неё долго. Очень долго. Потом покачал головой.

— Ты невозможна, Вэйл. Ты просто невозможна.

— Я знаю.

— Если ты ещё раз...

— Не буду, — быстро сказала она. — Обещаю. Больше никаких ночных прогулок.

Джеймс не выглядел убеждённым, но Питер снова сжал его плечо, и Джеймс замолчал. Элис выдохнула. Пронесло.

Римус не появился на завтраке. Элис знала, что он в Больничном крыле — восстанавливается после трансформации. В обед она попросила мадам Помфри передать ему коробку шоколадных лягушек. Без записки. Просто шоколад.

Вечером Римус нашёл её в библиотеке. Он был бледным, с новыми царапинами на руках, но шёл сам и даже улыбался.

— Спасибо за шоколад, — сказал он, садясь напротив. — Откуда ты знала?

— Знала что?

— Что я... болею. Что мне нужен шоколад.

Элис на секунду задумалась. Потом пожала плечами.

— Je sais juste ce que c'est... — она запнулась. — Я просто знаю, каково это — когда плохо. А шоколад помогает.

Римус посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Элис показалось, что в его глазах мелькнуло что-то — понимание? Догадка? — но он ничего не сказал. Только кивнул.

— Ты странная, Вэйл. Но спасибо.

— De rien. Не за что.

Вечером она лежала в кровати и смотрела в потолок. За окном выл ветер. В гостиной кто-то смеялся — кажется, Мародёры опять что-то праздновали.

«Я погладила Сириуса Блэка, — подумала она. — В обличье собаки. И назвала его "bon chien". Хороший пёс. Если он спросит меня об этом... если он хоть словом намекнёт... je meurs. Я умру. Прямо здесь. В спальне. И меня похоронят под Гремучей Ивой».

Она закрыла лицо руками и застонала.

«Почему Джоан Роулинг не написала про них? — думала она. — Почему она оставила нам только обрывки? Они такие живые. Такие настоящие. И я здесь. С ними. И я знаю то, чего не знает никто. Знаю, кто умрёт, кто предаст, кто выживет. Кто я такая? Pourquoi moi? Почему я?»

Она перевернулась на бок и уставилась в стену.

«Может, поэтому я и здесь. Может, мне дали шанс. Не просто выжить, а изменить что-то. Может, я не просто фанатка, которая попала в книгу. Может, я здесь, чтобы спасти их. Je ne sais pas. Я не знаю. Но я попробую».

Она закрыла глаза. В темноте всё ещё стояли серые глаза огромной чёрной собаки.

«Bon chien, — пронеслось в голове. — Я назвала его bon chien. Quel désastre. Какая катастрофа».

И она заснула. С улыбкой.