Из другой вселенной

Ожидание

Август в Хогвартс пришёл незаметно. Элис даже не поняла, как промелькнули первые две недели — они слились в один длинный, жаркий, наполненный магией день, который повторялся снова и снова, но никогда не надоедал.

Она просыпалась рано. Солнце в её гостевой комнате, выходящей окнами на восток, начинало светить часов в шесть утра, и спать дальше было невозможно. Сначала она злилась, а потом привыкла и даже полюбила эти тихие утренние часы, когда замок ещё спал. Портреты на стенах тихонько перешёптывались, обсуждая свои портретные сплетни. Где-то далеко ухала сова. Ветер гулял по пустым коридорам, и в этом было что-то умиротворяющее.

Элис умывалась ледяной водой — в кранах Хогвартса, кажется, вообще не существовало тёплой, — натягивала мантию, которая уже обмялась по плечам и стала почти родной, брала рябиновую палочку и выходила в коридор. Каждое утро, просыпаясь, она на несколько секунд замирала и думала одно и то же: «Я в Хогвартсе. Твою мать, я В ХОГВАРТСЕ». И от этой мысли внутри всё взрывалось фейерверками. Иногда она даже хихикала в голос, как сумасшедшая. Плевать. Она имела право.

К середине августа Элис знала замок почти как свои пять пальцев. Ну, может, не весь замок — Хогвартс был огромным, и она до сих пор не нашла вход в кухню, хотя очень хотела, просто чтобы погладить эльфов и сказать им спасибо за еду. Но основные маршруты она выучила наизусть. От гриффиндорской башни до Большого зала — три минуты быстрым шагом, если лестницы не дурят. От Большого зала до кабинета Флитвика — пять минут. До подземелий Слизнорта — семь, и там всегда холодно, так что она брала с собой свитер. До кабинета МакГонагалл — четыре минуты, но бежать было нельзя, потому что МакГонагалл каким-то чудом всегда знала, когда ученик бегает по коридорам.

Уроки стали её жизнью. И, что удивительно, они начали получаться.

Зельеварение, которое поначалу было её личным кошмаром, вдруг щёлкнуло — как будто какой-то тумблер переключился у неё в голове. Где-то на третьем занятии Слизнорт сказал то, что изменило всё.

— Мисс Вэйл, вы слишком стараетесь. Зельеварение — это не борьба с ингредиентами. Это сотрудничество. Вы должны не давить на них, а слушать. Чувствовать. Вот смотрите: добавили корень имбиря — и зелье благодарно забулькало. Добавили мятную эссенцию — оно успокоилось. Понимаете? Это как танец. Вы ведёте, но партнёр тоже имеет право голоса.

Элис посмотрела на котёл, который перестал дымить и начал переливаться ровным перламутровым цветом, как и должно быть по учебнику. Что-то в её голове встало на место.

— Танец с ингредиентами? — переспросила она, всё ещё с сомнением.

— Именно! Зелья — живые. Не в буквальном смысле, конечно, но они реагируют на настроение волшебника. Если вы нервничаете — зелье нервничает вместе с вами. Если вы спокойны и уверены — оно отвечает взаимностью.

После этого разговора Элис перестала бояться подземелий. Она начала относиться к зельям как к живым существам — капризным, но в целом дружелюбным, если знать подход. И к середине августа она уже могла сварить базовый набор лечебных зелий: от фурункулов, от насморка, от головной боли. Даже бодрящее зелье получилось с третьего раза — не такое крепкое, как у старшекурсников, но пить можно было. Слизнорт хвалил её каждый раз, когда она не взрывала котёл, и его похвала была искренней, тёплой и чуть-чуть удивлённой — как будто он сам не ожидал, что мёртвая девочка из другого мира окажется способной зельеваркой.

— Вы делаете успехи, дорогая! Честное слово, ещё немного — и я начну вас ревновать к профессору Флитвику. Не вздумайте бросить зельеварение ради заклинаний!

— Я не брошу, — обещала Элис и сама удивилась, что говорит это искренне.

Трансфигурация всё ещё была трудной, но уже не безнадёжной. МакГонагалл оставалась строгой, но теперь в её сухости сквозило что-то похожее на уважение. Элис знала: МакГонагалл была в курсе её истории. Знала, что она умерла. Знала про самолёт, про будущее, про всё. И, наверное, поэтому была с ней чуть мягче, чем с обычными учениками. Чуть-чуть. На миллиметр. Но Элис этот миллиметр чувствовала.

На одном из занятий она превратила спичку в иголку — почти ровную, только ушко вышло кривоватым. МакГонагалл посмотрела на иголку, потом на Элис, потом снова на иголку и произнесла:

— Приемлемо, мисс Вэйл. Продолжайте в том же духе.

Элис вылетела из кабинета с таким чувством, будто сдала ЖАБА на «Превосходно». «Приемлемо» от МакГонагалл — это, считай, овации стоя.

Заклинания она обожала до безумия. Флитвик был её любимым профессором — он радовался каждому её успеху так, будто она выиграла Кубок Хогвартса по квиддичу. К середине августа Элис уже уверенно левитировала предметы, зажигала и гасила свет на кончике палочки — «Люмос» и «Нокс» — а также освоила «Акцио», притягивающее заклинание. Правда, один раз она попыталась призвать книгу с другого конца комнаты, и книга пролетела мимо, врезавшись прямо в лоб Флитвику. Профессор только рассмеялся, потирая шишку.

— Сильное заклинание! Слишком сильное! Давайте-ка потренируем контроль.

Контроль. Это было главное открытие августа: магия — не просто взмах палочкой и громкое слово. Магия — это дисциплина. Терпение. Умение слушать себя и мир вокруг. Элис училась этому медленно, но верно. И каждый раз, когда у неё получалось что-то новое, в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Я творю магию. Я, Элис Вэйл из Марселя, которая ещё месяц назад сидела на подоконнике с книжкой, ТВОРЮ НАСТОЯЩУЮ МАГИЮ».

Были и предметы, которые она осваивала сама — просто потому что профессора не могли уделять им много времени, а Элис горела желанием учиться.

История магии. Профессор Биннс, призрак, который монотонно бубнил про войны гоблинов, не изменился за тридцать лет — Элис помнила по книгам, как Гарри Поттер страдал на его уроках. Но у Элис было преимущество: она ОБОЖАЛА историю. Особенно историю магического мира. Она читала учебник за третий курс запоем, лёжа на кровати вечерами, и даже законспектировала все ключевые даты. Бунт гоблинов 1612 года? Легко. Международный статут о секретности 1692 года? Пожалуйста. Основание Хогвартса? Она знала имена всех четырёх основателей и даже их примерные характеры — Ровена Когтевран была её тайным фаворитом. Умная, красивая и, по слухам, невероятно трагичная.

Иногда по вечерам она сидела в библиотеке мадам Пинс, листала дополнительные книги по истории и думала: «Я сижу в библиотеке Хогвартса. Читаю книгу, написанную волшебником двести лет назад. Это не фильм. Это не сон. Это РЕАЛЬНО». И приходилось сдерживаться, чтобы не завизжать прямо среди стеллажей.

Уход за магическими существами стал её личным триумфом. Предмет вёл профессор Кеттлберн — пожилой, но очень энергичный волшебник с деревянной ногой и безумным количеством энтузиазма. Элис попала на его уроки почти случайно — просто спросила, можно ли ей почитать учебник, а Кеттлберн, услышав про «домашнее обучение во Франции», немедленно затащил её на опушку Запретного леса и начал показывать своих подопечных.

— Фестралы! — объявил он, указывая на пустую, казалось бы, поляну. — Вы их видите?

Элис замерла. Она видела. Фестралы — странные, похожие на скелеты лошадей с крыльями летучих мышей — смотрели на неё белыми глазами, и от их вида по спине пробежал холодок. Но она видела их. А видеть их могли только те, кто видел смерть.

Она сама умерла. Она видела свою смерть. И смерть родителей. Конечно, она видит фестралов.

— Вижу, — сказала она тихо.

Кеттлберн бросил на неё короткий взгляд — он тоже был в курсе её истории, Элис знала это, — но ничего не спросил. Только кивнул и повёл дальше, показывать гиппогрифов. Элис поклонилась так правильно, что гиппогриф — кажется, его звали Вихрекрыл — чуть не замурлыкал, как огромный пернатый кот. Потом были нюхлеры — один из них чуть не стащил у неё пуговицу с мантии, пришлось отнимать. А потом — единорог. Точнее, жеребёнок единорога, серебристый, с огромными фиолетовыми глазами, который подошёл к ней и ткнулся мордой в ладонь.

— У вас талант, мисс Вэйл! — восхитился Кеттлберн. — Обычно единороги не подходят к незнакомцам. Вы, должно быть, обладаете очень чистым сердцем.

Элис смутилась. Чистое сердце? У неё, мёртвой девочки из будущего, которая собиралась изменить историю и спасти людей, которых даже не знала? Она не была уверена насчёт чистоты. Но жеребёнок тёрся о её плечо, тёплый и мягкий, и это было так приятно, что она чуть не расплакалась.

Вечером после этого урока она сидела на кровати и не могла успокоиться. «Я гладила единорога. ЕДИНОРОГА. Твою мать, единорога! И фестралов видела. И гиппогрифу поклонилась. Это всё происходит со мной. СО МНОЙ».

Дни тянулись размеренно, похожие друг на друга, но в этой похожести было что-то успокаивающее. Завтрак в Большом зале — тосты с джемом, яйца, тыквенный сок. Утренний урок — обычно заклинания или трансфигурация. Обед. После обеда — зельеварение или уход за магическими существами. Потом — самостоятельная работа в библиотеке или в своей комнате.

Вечерами она часто забиралась на Астрономическую башню. Это было её любимое место в замке. Высоко, тихо, только звёзды над головой и ветер. Она садилась на каменный пол у самого края, обхватывала колени руками и смотрела на небо. Звёзды здесь были не такими, как в Марселе. Другие созвездия. Другое небо. Магическое небо.

«Я в Хогвартсе, — думала она каждый вечер, как мантру. — Я, Элис Вэйл, умерла в 2026 году и воскресла в 1976-м. Я учусь в школе магии. У меня есть палочка из рябины и пера феникса. Я умею левитировать предметы и варить зелья. Я гладила единорога. ЕДИНОРОГА, боже мой».

Иногда она хихикала в голос, и эхо разносило её смех по всей башне.

Она скучала по родителям. Каждый день. Иногда — остро, до боли в груди, до слёз в подушку. Иногда — тихо, как фоновая музыка, которая играет где-то вдалеке и никогда не замолкает. Она разговаривала с ними мысленно, особенно по вечерам, когда оставалась одна.

«Мам, я сегодня превратила спичку в иголку. Почти ровную. МакГонагалл сказала "приемлемо". Ты бы ею гордилась. Хотя ты бы всё равно волновалась, что я мало ем».

«Пап, я летала на метле. Мадам Трюк дала мне попробовать. Я чуть не разбилась, но это было ВЕЛИКОЛЕПНО. Ты был прав. Я стану великой волшебницей. Обещаю».

И каждый раз после этих мысленных разговоров становилось чуть легче. Как будто родители действительно слышали её. Как будто они были где-то там, за звёздами, и смотрели на неё с гордостью.

Но были и другие мысли. Мысли, которые она гнала от себя днём, но которые возвращались по ночам.

Ученики. Они приедут в сентябре. Хогвартс наполнится шумом, смехом, криками, топотом ног по каменным полам. И среди этих учеников будут ОНИ.

Мародёры.

Джеймс Поттер — нахал с растрёпанными чёрными волосами и вечной ухмылкой, от которой, по слухам, таяли все девчонки, кроме Лили. Сириус Блэк — высокий, красивый, опасный, с бунтарским огнём в серых глазах. Римус Люпин — тихий, с доброй улыбкой и шрамами, о происхождении которых знали только его друзья. Питер Петтигрю — маленький, пухлый, который всегда бежал за ними хвостиком и восхищался каждым их словом.

И Лили Эванс. Рыжая, умная, добрая до мозга костей. Будущая мать Гарри Поттера. Женщина, которая умрёт через несколько лет, защищая своего сына.

Элис знала их судьбу. Знала — и ничего не могла сказать. Пока не могла.

К середине августа МакГонагалл объявила, что пора проводить Распределение.

— Директор считает, что чем раньше вы официально станете частью факультета, тем лучше, — сказала она, когда Элис пришла на очередной урок трансфигурации. — Завтра утром, в Большом зале. Без лишней помпы. Только вы, Шляпа и несколько профессоров.

Элис почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Распределение. Завтра. Она ждала этого с первого дня, но теперь, когда это должно было случиться, ей стало по-настоящему страшно.

— А если Шляпа не выберет меня? — спросила она, и голос предательски дрогнул. — Если я не подойду ни одному факультету?

МакГонагалл фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Она знала. Знала, через что прошла Элис. Знала про смерть, про потерю, про всё. И, наверное, поэтому ответила мягче обычного:

— Глупости. Такого не бывает. Шляпа всегда находит факультет. Даже для тех, кто сомневается в себе.

Элис кивнула, но внутри у неё всё равно дрожало.

Ночь перед Распределением она почти не спала. Ворочалась с боку на бок, представляя, как садится на табурет, как Шляпа опускается на голову, как все взгляды устремлены на неё. А что, если Шляпа отправит её в Слизерин? Этого не может быть. Или в Пуффендуй? В Пуффендуе, конечно, учился Седрик Диггори, и он был крутым, но... Она всегда чувствовала себя гриффиндоркой. Всегда.

«Пожалуйста, — думала она, засыпая под утро. — Пожалуйста, пусть это будет Гриффиндор. Я хочу быть с Лили. Я хочу быть с Мародёрами. Я хочу быть там, где моё место. Пожалуйста».

Утро выдалось солнечным и тёплым — одно из тех августовских утр, когда лето ещё не сдаётся, хотя осень уже дышит в затылок. Элис надела свою мантию — единственную, но тщательно выглаженную эльфами, — причесалась аккуратнее обычного и вышла в коридор. Сердце колотилось где-то в горле.

В Большом зале было пусто и торжественно. Только преподавательский стол, а на нём — старая, потрёпанная, вся в заплатках Распределяющая Шляпа. Элис видела её сто раз в фильмах, но вживую Шляпа выглядела... живой. Она чуть шевелилась, как будто дышала, и складка на полях напоминала рот.

За столом сидели почти все профессора: Дамблдор в ярко-оранжевой мантии с серебряными звёздами, МакГонагалл с неизменным строгим пучком, Флитвик на стопке книг, Слизнорт с чашкой чая, Стебль с доброй улыбкой и землёй под ногтями, и Кеттлберн, который подмигнул Элис, когда она вошла. Все они знали её историю. Все знали, что она умерла и воскресла здесь. И все смотрели на неё сейчас с какой-то особенной теплотой — даже МакГонагалл.

— Мисс Вэйл, — Дамблдор поднялся и указал на табурет посреди зала. — Прошу.

У Элис пересохло во рту. Ноги стали ватными, но она пошла — медленно, стараясь не споткнуться о собственную мантию. Села на табурет. Сжала кулаки на коленях так, что побелели костяшки.

МакГонагалл взяла Шляпу и опустила ей на голову.

Шляпа была тяжёлая, старая и пахла пылью. Она сползла на глаза, закрыв обзор, и в наступившей темноте раздался тихий, скрипучий голос — прямо в голове:

— О... А это интересно.

Элис вздрогнула. Шляпа говорила. С НЕЙ. В её мыслях.

— Ты не отсюда, да? Совсем не отсюда. Я вижу... о, я вижу многое. Мир без магии. Летающие машины. Книги о нас. Фильмы — что такое фильмы? Движущиеся картинки? Какая прелесть. И... о. Ты знаешь будущее.

Элис похолодела. Шляпа видела ВСЁ. Её мысли, её воспоминания, её тайны. Она видела смерть её родителей. Она видела, что Элис знает про Мародёров, про Волан-де-Морта, про всё.

«Пожалуйста, — мысленно взмолилась Элис. — Пожалуйста, не говори никому. Я не хочу навредить. Я просто хочу помочь. Просто хочу спасти их».

Шляпа замолчала. Элис показалось, что прошла целая вечность, хотя на самом деле — не больше нескольких секунд.

— Хм. Твои секреты — твоё дело. Я не сплетница, в отличие от некоторых портретов. Я здесь, чтобы определить твой факультет, а не разглашать тайны. Давай посмотрим... Ты храбрая — это очевидно. Пересечь грань между мирами и не сойти с ума — на это способен далеко не каждый. Ты готова рисковать ради других — я вижу это в твоих мыслях, твою идею спасти людей, которых ты даже не знаешь. Это очень по-гриффиндорски. Но... — Шляпа замялась. — В тебе есть и ум. Ты любишь учиться, ты впитываешь знания, как губка. Ты могла бы подойти Когтеврану. И ещё — ты преданна. Ты думаешь о родителях каждый день. Ты хочешь дружить по-настоящему, защищать, быть рядом. Это черты Пуффендуя.

У Элис упало сердце. Пуффендуй? Нет, она ничего не имела против, но...

«Пожалуйста, Гриффиндор, — мысленно взмолилась она. — Там моё место. Я знаю это. Пожалуйста».

— О, я знаю, — усмехнулась Шляпа. — Ты твердишь это каждую ночь перед сном. «Гриффиндор, Гриффиндор, Гриффиндор». Ладно, ладно. Храбрая, решительная, готовая лезть в неприятности ради правды... Твоё желание для меня не пустой звук. Что ж, пусть будет...

И вслух, на весь Большой зал, Шляпа выкрикнула:

— ГРИФФИНДОР!

Элис показалось, что у неё остановилось сердце. А потом — забилось с утроенной силой, гулко, оглушительно, разгоняя кровь по венам. Она сорвала Шляпу с головы, и мир снова стал цветным и громким.

Профессора аплодировали. Флитвик хлопал в ладоши так, что чуть не свалился со своей стопки книг. Стебль улыбалась до ушей и вытирала глаза уголком платка. Слизнорт поднял чашку чая в приветственном жесте. Кеттлберн издал боевой клич, от которого эхо разнеслось по залу. А МакГонагалл — суровая, строгая МакГонагалл — едва заметно кивнула, и в этом кивке было столько одобрения, что Элис чуть не разревелась прямо там.

— Поздравляю, мисс Вэйл, — сказал Дамблдор, и его глаза сияли ярче, чем звёзды на его мантии. — Добро пожаловать в семью Гриффиндора. Ваша гостиная находится на седьмом этаже, за портретом Полной Дамы. Пароль на эту неделю — «драконья шкура». Профессор МакГонагалл покажет вам дорогу.

Элис кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Она — гриффиндорка. Официально. Навсегда. Шляпа сказала это вслух, перед всеми. Это теперь часть неё. Часть её новой жизни. Часть её самой.

После завтрака, который Элис почти не тронула, потому что сердце колотилось где-то в горле и кусок в горло не лез, МакГонагалл отвела её в гриффиндорскую башню. Портрет Полной Дамы — дородной женщины в розовом платье с жемчужным ожерельем — приветствовал их с лёгким удивлением.

— Новенькая? Летом? Какая прелесть. Пароль?

— Драконья шкура, — сказала МакГонагалл.

Портрет распахнулся, открывая круглую дыру в стене. Элис пролезла внутрь и замерла.

Гриффиндорская гостиная была пуста, но даже пустая она была ПРЕКРАСНА. Круглая комната, залитая солнечным светом из высоких окон. Мягкие кресла и диваны, обитые алой тканью. Пушистый ковёр на полу, в который хотелось зарыться пальцами. Огромный камин — сейчас, летом, он не горел, но Элис представила, как зимой здесь будет потрескивать огонь. Столы для учёбы в углах. Доска объявлений. И лестницы наверх, в спальни.

Элис стояла и не дышала. Она видела это в фильмах. Она представляла это в мечтах. Но оказаться здесь САМОЙ, трогать этот ковёр ногами, видеть эти окна, этот камин, эти кресла...

«Я в гриффиндорской гостиной, — подумала она. — ТВОЮ МАТЬ, Я В ГРИФФИНДОРСКОЙ ГОСТИНОЙ».

— Ваша комната — третья дверь справа по женской лестнице, — сказала МакГонагалл, и в её голосе Элис почудилась тень улыбки. — Располагайтесь. С началом учебного года у вас появятся соседки. А пока — наслаждайтесь тишиной.

Элис поднялась по лестнице, чувствуя, как ступеньки чуть пружинят под ногами. Нашла свою дверь. Вошла.

Комната была такая же уютная, как гостевая, но БОЛЬШЕ. Четыре кровати под алыми балдахинами — значит, у неё будет три соседки. Четыре тумбочки. Четыре шкафа. Окно с видом на озеро.

Одна из этих кроватей достанется Лили Эванс. Если, конечно, Лили ещё не переехала в другую комнату или не живёт с другими девочками. Но шанс был. И от этого шанса у Элис захватывало дух.

Она села на кровать, которая стояла ближе к окну. Положила палочку на тумбочку. Огляделась. Теперь это её дом. Не комната в Марселе с постером Хогвартса на стене, а НАСТОЯЩИЙ ХОГВАРТС. Настоящая гриффиндорская спальня. Настоящая магия вокруг.

Оставалось две недели до сентября. Две недели до того момента, когда замок наполнится учениками. Когда она увидит ИХ. Когда начнётся её настоящая жизнь.

— Я готова, — прошептала Элис в пустоту. — Наверное. Почти. Нет, не готова. Но я справлюсь. Я же гриффиндорка теперь. А гриффиндорцы всегда справляются.

Ветер за окном колыхнул алый балдахин. Озеро блестело на солнце. Где-то далеко, на квиддичном поле, мадам Трюк расставляла кольца для тренировок.

Элис легла на кровать, раскинула руки в стороны и уставилась в алый полог над головой. Губы сами собой растянулись в улыбке — широкой, счастливой, совершенно дурацкой.

«Я в Хогвартсе. Я гриффиндорка. У меня есть палочка. Я умею колдовать. Через две недели я увижу Мародёров. Жизнь прекрасна»

Она закрыла глаза. Улыбка не сходила с лица.

«Папа, мама, — подумала она, засыпая. — Я сделала это. Я правда сделала это».