Из другой вселенной

Элис стояла на берегу и дрожала.

Холод пробирался под мокрую толстовку, впивался в кожу ледяными иголками, заставлял зубы стучать так сильно, что она слышала этот стук внутри собственной головы — тук-тук-тук, — как метроном, отсчитывающий секунды её безумия. Она обхватила себя руками, вцепилась пальцами в мокрые рукава и попыталась сделать глубокий вдох. Не получилось. Воздух был сырой, тяжёлый, пах озером и чем-то сладким — то ли мёдом, то ли цветами, то ли магией.

— Это неправда, — прошептала она. Её голос прозвучал глухо, как будто она говорила сквозь подушку. — Это сон. Я сплю. Я в самолёте, мне снится...

Она не договорила. Потому что если бы это был сон, она бы уже проснулась. Она знала это. Знала с той самой, абсолютной уверенностью, которая приходит только тогда, когда реальность становится слишком реальной, чтобы быть сном. Во сне нельзя почувствовать холод так, чтобы он пробирал до костей. Во сне нельзя ощутить, как мокрая ткань липнет к телу и как галька впивается в колени острыми краями. Во сне не бывает ТАКОГО ветра — порывистого, пахнущего водорослями и дождём, который ещё не начался, но уже висел в воздухе невидимой угрозой.

Элис зажмурилась и ударила себя ладонью по щеке. Раз. Другой. Третий. Щека загорелась огнём.

— Просыпайся! — закричала она в небо. — Просыпайся, дура! Немедленно! Это приказ!

Она открыла глаза.

Хогвартс никуда не делся. Он возвышался над озером, залитый закатным светом — оранжевым, розовым, с прожилками золота, — и смотрел на неё сотнями тёмных окон. Некоторые из них светились тёплым жёлтым светом. Как будто замок был живым. Как будто он дышал. Как будто он ЖДАЛ.

— Нет-нет-нет... — Элис попятилась от воды, споткнулась о камень, торчащий из гальки, и упала на спину. Острый край впился в лопатку, но она даже не заметила. — Этого не может быть. Этого ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Она закричала. Громко, отчаянно, вкладывая в крик весь свой страх, всё непонимание, всю обиду на вселенную, которая сначала дала ей мечту, а потом швырнула в какой-то невообразимый кошмар. Крик разнёсся над озером, отразился эхом от скал, вспугнул стайку каких-то птиц в лесу и затих, утонув в шелесте листвы. Ей никто не ответил. Только сова ухнула где-то слева — глухо, размеренно, как будто говоря: «Ну, покричала? Теперь вставай, тут холодно».

— Мама... — прошептала Элис, и голос её сорвался в хрип. — Папа...

Родители. Где они? Где чёртов самолёт? Где стюардессы, пассажиры, пилоты, кресла, иллюминаторы, откидные столики и дурацкие пакетики с арахисом? Почему она здесь одна? Если самолёт упал — а он упал, она помнила это совершенно отчётливо, этот ужас в животе, этот свист ветра, это лицо мамы, которая схватила её за руку с такой силой, что остались синяки, — то где обломки? Где другие выжившие? Где, чёрт возьми, хоть что-нибудь?!

Она снова посмотрела на замок. Снова зажмурилась. Досчитала до десяти. Снова открыла глаза.

Замок был на месте.

— Ладно, — сказала она сама себе дрожащим голосом. — Ладно. Допустим. Допустим, это правда. Допустим, я не сплю, не в коме и не сошла с ума. Тогда... надо идти. Надо найти кого-нибудь. Дамблдора. Надо найти Дамблдора. Он поможет. Он всё знает. Он всегда, блин, всё знает.

Она поднялась на ноги, пошатываясь. Ноги не слушались — то ли от холода, то ли от шока, то ли от того, что всё её тело до сих пор не верило в происходящее и отказывалось нормально функционировать. Рюкзак, который чудом уцелел и всё ещё висел на спине, был насквозь мокрым и тяжёлым, как будто она несла на плечах мешок с камнями. Элис поправила лямки, вдохнула поглубже и пошла вдоль берега — туда, где, по её воспоминаниям из фильмов, должна была быть тропинка к замку.

Тропинка нашлась. Узкая, каменистая, заросшая по бокам каким-то колючим кустарником, который цеплялся за джинсы и оставлял на ткани длинные влажные полосы. Элис шла и думала о том, что если это всё-таки сон, то он какой-то слишком подробный. Во сне обычно всё размыто — нет мелких деталей, нет текстуры, нет запахов. А здесь она видела КАЖДУЮ травинку. Каждый камешек под ногами, каждый листок на ветках. Она видела, как вода в озере морщится от порывов ветра и как облака медленно плывут над башнями замка, отбрасывая гигантские тени на каменные стены. И ещё этот запах — смесь озёрной воды, сырой земли и чего-то сладковатого, похожего на мёд. Она не могла придумать этот запах. Она вообще до сегодняшнего дня не знала, как пахнет мёд в сочетании с озером и вечерним лесом.

— Если это кома, — бормотала она, взбираясь по тропинке и стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, — то пусть я из неё не выхожу. Вообще никогда. Слышишь, мозг? Я даю тебе официальное разрешение оставить меня в этой коме навсегда. Спасибо.

Замок приближался. И чем ближе он становился, тем больше Элис понимала: это НЕ Хогвартс из фильмов. Ну, то есть, это был он, но... другой. Фильмы не передавали масштаба. Замок был просто ГИГАНТСКИМ. Он нависал над ней, закрывая половину неба, и Элис почувствовала себя муравьём у подножия горы. Башни уходили в облака — острые, величественные, покрытые мхом и лишайником. Стены были сложены из такого древнего камня, что казалось, будто они помнят времена, когда магия только зарождалась, когда Мерлин ещё ходил в учениках, когда Хогвартс был не школой, а просто крепостью в горах. А окна — десятки, сотни окон — смотрели на неё, как глаза. В некоторых горел свет. Тёплый, жёлтый, живой. Значит, внутри кто-то был.

— Пожалуйста, пусть это будет Дамблдор, — прошептала Элис, подходя к главным воротам. — Или МакГонагалл. Или кто угодно из профессоров. Только не Филч. И не Пивз. Пожалуйста, только не Пивз.

Главные ворота были закрыты. Огромные дубовые створки с коваными железными петлями и бронзовыми ручками в виде львиных голов даже не шелохнулись, когда Элис навалилась на них плечом. Она толкнула ещё раз — сильнее, изо всех сил, так, что мышцы заныли, — но ворота стояли, как скала. Зато слева от ворот, в тени выступающей башни, она заметила маленькую боковую дверь. Почти незаметную, встроенную прямо в стену, без ручки, без таблички, без каких-либо опознавательных знаков. Дверь была приоткрыта — буквально на пару сантиметров, — и из щели струился мягкий золотистый свет.

— Спасибо, Вселенная, — выдохнула Элис и, протиснувшись боком, скользнула внутрь.

Коридор встретил её тишиной и полумраком. Факелы на стенах не горели, но откуда-то спереди — может, из главного холла — струился тот самый золотистый свет, который она видела снаружи. Элис сделала несколько шагов и остановилась. Она была внутри. Внутри ХОГВАРТСА. Она стояла на каменном полу, по которому когда-то ходил Гарри Поттер.

— Так, стоп, — сказала она себе. — Сначала найти Дамблдора. Паниковать будешь потом. У тебя будет специальное время для паники. Например, каждый вечер с восьми до десяти. А сейчас — иди.

И она пошла.

Коридор петлял, разветвлялся, уходил влево, потом вправо, потом снова влево. Элис пыталась вспомнить карту замка — ту, которую она сто раз рисовала в своём блокноте, сверяясь с книгами и фильмами, — но очень быстро поняла, что её знания — это жалкая каша из обрывков. В фильмах Хогвартс был как будто плоский, декоративный, нарисованный на заднике. А здесь он был НАСТОЯЩИМ. Трёхмерным. Запутанным. Огромным. Лестницы двигались не по расписанию, а когда им вздумается, и одна из них — широкая каменная лестница, которая выглядела достаточно надёжной, — уехала прямо у Элис из-под ног. Она едва успела отпрыгнуть назад, вцепившись в перила, и увидела, как ступени смещаются влево, соединяясь с другим пролётом где-то наверху.

— Да вы издеваетесь! — крикнула она вслед лестнице. — У вас тут что, вообще никакой техники безопасности?!

Лестница, разумеется, не ответила. Элис выругалась по-французски — длинно и забористо, как ругался папа, когда застревал в пробках, — и пошла искать другой путь.

Она блуждала, кажется, целую вечность. Замок был пустым и одновременно живым. Где-то в стенах гудел ветер. Где-то капала вода. Портреты на стенах посапывали и бормотали во сне — Элис прошла мимо толстого монаха, который храпел так, что холст вибрировал, и мимо дамы в пышном платье, которая приоткрыла один глаз, посмотрела на Элис и снова закрыла, явно решив, что школьница в мокрой толстовке ей снится. Мимо проплыли призраки — трое монахов, которые что-то обсуждали на латыни и даже не заметили её. Элис замерла, вжавшись в стену, и смотрела на них, пока они не скрылись за поворотом. Призраки. Настоящие призраки. Она видела их собственными глазами.

— Я точно в коме, — прошептала она. — Но это лучшая кома в истории.

В какой-то момент она услышала дикий хохот и звон разбитого стекла. Пивз. Без сомнения. Звук доносился откуда-то слева, из бокового коридора, и Элис, не раздумывая, нырнула в нишу за огромными рыцарскими доспехами. Она забилась в тень, прижалась спиной к холодному камню и затаила дыхание. Через несколько секунд мимо пролетел Пивз — маленький, прозрачный, в дурацком шутовском колпаке с бубенчиками. Он напевал что-то неприличное, разбрасывал по коридору какие-то блестящие осколки и хихикал так мерзко, что у Элис мурашки побежали по спине.

— Ненавижу это место, — прошептала она, когда Пивз скрылся.

На самом деле она его обожала. Просто сейчас было ОЧЕНЬ СТРАШНО.

Где-то через час — а может, и через три, время в замке текло совершенно иначе — она наткнулась на лестницу, которая вела наверх и выглядела достаточно надёжной. Элис поднялась, считая этажи. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Она помнила, что кабинет Дамблдора находится за горгульей где-то на седьмом этаже. Или на восьмом? В книгах писали по-разному. В фильмах — вообще снимали в другой локации, и она понятия не имела, где искать.

Она шла по коридору, заглядывая в каждую нишу, за каждую статую, и уже почти отчаялась, как вдруг — вот она. Горгулья. Каменная, страшная, с расправленными крыльями и злобным выражением морды. Точь-в-точь как в фильмах, только БОЛЬШЕ. И СТРАШНЕЕ. И смотрела она на Элис так, будто прикидывала, с какой стороны лучше откусить ей голову.

— Да! — Элис едва не подпрыгнула от радости. — Да-да-да! Я нашла! Я ТЕБЯ нашла!

Она подбежала к горгулье и остановилась. Горгулья смотрела на неё пустыми каменными глазами. Ждала.

— Так, — сказала Элис, переводя дыхание. — Пароль. Пароль — лимонные леденцы. Лимонные. Леденцы. По-английски. Как это будет? Lemon... candy? Lemon sweets?

Горгулья молчала.

— Citron... bonbon? — попробовала Элис на французском, уже понимая, что это бесполезно. — Нет, это французский, она не поймёт... Lollipop? Нет, это леденец на палочке... Конфета? Confectionery? Как это вообще переводится?! В книгах было «шербет», но что такое шербет?! Это мороженое? Это конфета? Это какой-то английский десерт, о котором я ничего не знаю?!

Элис начала паниковать. Она стояла перед кабинетом директора Хогвартса — перед самим Альбусом Дамблдором, величайшим волшебником столетия! — и не могла войти, потому что не знала, как перевести дурацкое слово «леденцы»! Она ходила перед горгульей взад-вперёд, бормоча себе под нос обрывки французских и английских слов, перебирая в памяти всё, что читала про сладости в книгах. Шоколадные лягушки? Нет. Берти Боттс? Тоже нет. Сахарные перья? Мимо. Тыквенный сок? Да при чём тут сок вообще?!

— Sherbet? — попробовала она. — Sherbet lemon? Lemon sherbet?

Горгулья молчала. То ли потому что пароль был неполным, то ли потому что она просто не хотела пускать сумасшедшую девицу, которая разговаривает сама с собой.

— Да чтоб тебя! — Элис в отчаянии пнула стену и тут же пожалела — пальцы пронзила боль. Она готова была уже зарычать и сесть прямо на пол, чтобы разреветься от бессилия, как вдруг сзади раздались шаги. Чёткие, быстрые, уверенные. Каблуки стучали по каменному полу — цок-цок-цок, — и этот звук был таким властным, что Элис сразу поняла, КТО это, ещё до того, как обернулась.

— Что здесь происходит? — резкий голос с шотландским акцентом разрезал тишину, как нож.

Минерва МакГонагалл стояла в нескольких шагах от неё — высокая, прямая, как палка, в тёмно-зелёной мантии, которая сидела на ней безупречно, и с идеально уложенным пучком чёрных волос на голове. Её лицо выражало смесь удивления и праведного возмущения — то самое выражение, которое Элис сто раз видела в фильмах, но вживую оно действовало в сто раз сильнее. Захотелось немедленно выпрямиться, одёрнуть мокрую толстовку и начать оправдываться, хотя она ещё ничего не сделала.

— Who are you? — спросила МакГонагалл. — Как вы сюда попали? Назовите себя!

Элис замерла. Она поняла вопрос — ну, почти поняла, — но слова застряли в горле, как будто там образовалась пробка. Она открыла рот, закрыла, снова открыла и издала какой-то жалкий писк. МакГонагалл смотрела на неё всё строже, и Элис почувствовала, как горят щёки — то ли от стыда, то ли от страха, то ли от всего сразу.

— Я... — выдавила она наконец. — Меня звать... моё имя... Элис. Алиса. Alice. Я из... я француженка. France. Франция. Простите.

МакГонагалл прищурилась.

— Вы говорите по-английски?

— Немножко! — Элис судорожно закивала и тут же замотала головой, потому что это было не совсем правдой. — Мало. Очень мало. Я учить в школе, но... я не очень хорошо. Простите. Je suis désolée. (Мне жаль)

— Как вы попали в замок? — МакГонагалл скрестила руки на груди, и Элис почувствовала себя мухой, которую сейчас прихлопнут.

— Я не знать! — почти закричала она, и голос её сорвался в какой-то истерический фальцет. — Я... самолёт. Avion. Airplane. Он... как это... упасть. Fall. Crash. Разбиться. Я быть в самолёте, с мама, с папа, а потом — бах! — и я просыпаться здесь. Возле озеро. Lac. Чёрное озеро. Я не понимать! Я сама не знать, как я сюда попадать! Я идти в замок, потому что холодно и страшно, и я искать директор, потому что в книгах директор всегда помогать, и я...

Она замолчала, тяжело дыша и чувствуя, как горят глаза. Слёзы уже подступали — горячие, противные, совершенно не вовремя. Чёрт, только не плакать, только не сейчас, перед МакГонагалл, которая смотрит на неё как на сумасшедшую, и перед горгульей, которая, кажется, ухмыляется...

МакГонагалл молчала. Долго. Потом её лицо — буквально на миллиметр — смягчилось. Элис заметила это только потому, что следила за каждым движением её бровей.

— Вы говорите, самолёт упал? — переспросила она медленно, как будто пробовала слова на вкус. — И вы проснулись у Чёрного озера?

— Да! — Элис закивала так яростно, что мокрые волосы захлестали её по щекам. — Да-да-да! Я не врать! Я не сумасшедшая! Я просто... я сама ничего не понимать. Я хотеть видеть директор. Дамблдор. Albus Dumbledore. Пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Мне очень... — она запнулась, пытаясь вспомнить слово, — scared. Страшно. Мне страшно. Я хочу домой, но я не знать, где дом. И мама, и папа... я не знать, где они...

Её голос дрогнул и сорвался окончательно. Она замолчала и просто стояла — мокрая, дрожащая, в дурацкой толстовке с надписью «Mischief Managed», которую она когда-то заказала на китайском сайте за три евро и которая теперь казалась ей самой идиотской вещью в мире. С красными от слёз глазами, с размазанной тушью, с дрожащими губами. МакГонагалл смотрела на неё и молчала. А потом — Элис не поверила своим глазам — вздохнула и чуть-чуть опустила плечи.

— Хорошо, — сказала она сухо, но уже без металла в голосе. — Я отведу вас к директору. Но предупреждаю: он будет задавать вопросы. Много вопросов.

— Я согласна! — выпалила Элис, готовая расцеловать профессора прямо в её строгое лицо. — На все вопросы! Все-все! Сколько угодно!

МакГонагалл едва заметно поджала губы, повернулась к горгулье и отчётливо, чеканя каждое слово, произнесла:

— Sherbet Lemon.

Горгулья ожила и с тихим скрежетом отъехала в сторону. За ней открылась винтовая лестница — каменная, уходящая вверх и вверх, теряясь в полумраке. Элис едва не застонала в голос. «Sherbet Lemon»! Ну конечно! Лимонный шербет! Она же читала это в оригинале! Она знала! Просто в панике всё вылетело из головы, а теперь...

— Идите за мной, — сказала МакГонагалл и шагнула на лестницу.

Элис пошла следом. Ступени были узкие и стёртые — тысячи ног, тысячи студентов, тысячи лет. Лестница медленно поднималась, плавно вращаясь по спирали, и каменные стены постепенно сменялись деревянными панелями. Воздух становился теплее. Запахло чем-то сладким и пряным — наверное, теми самыми серебряными приборами, о которых писали в книгах. Сердце Элис колотилось где-то в горле, и с каждым шагом она чувствовала, как к горлу подступает что-то среднее между восторгом и ужасом. Она идёт к Дамблдору. Она, Элис Вэйл из Марселя, которая вчера ещё сидела на подоконнике и перечитывала «Орден Феникса», сейчас поднимается по лестнице в кабинет директора Хогвартса.

Дверь была дубовая, массивная, с бронзовой ручкой в виде головы феникса. МакГонагалл постучала — три раза, чётко.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

У Элис подкосились ноги. Этот голос. Он был ТОЧНО таким, как в её воображении. Спокойный, глубокий, с лёгкой хрипотцой, обволакивающий, как тёплое одеяло. От него веяло мудростью и какой-то непостижимой уверенностью в том, что всё будет хорошо. Или не будет. Но это не важно.

МакГонагалл открыла дверь. Элис вошла следом и замерла на пороге, забыв, как дышать.

Кабинет Дамблдора был... волшебным. По-настоящему, до мурашек, до дрожи в коленях волшебным. Не как в фильмах — тёмный, мрачный, заставленный пыльными шкафами. Здесь было СВЕТЛО. Откуда-то сверху лился мягкий золотистый свет — хотя окон не было видно, — и он наполнял комнату теплом и уютом. Вдоль стен стояли высокие шкафы с книгами, свитками и стеклянными банками, в которых плавали штуки, на которые Элис боялась смотреть дольше секунды. Серебряные приборы на полках тихонько жужжали, попыхивали дымком, выпускали струйки пара. Портреты на стенах — десятки портретов прежних директоров! — спали, похрапывали, почёсывали носы и бормотали что-то неразборчивое. В углу, на золотом насесте, сидел феникс — Фоукс, — и его ало-золотое оперение мерцало, как закатное солнце. А в самом центре кабинета, за огромным столом с загнутыми ножками в виде львиных лап, сидел Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор собственной персоной.

Элис смотрела на него и не могла отвести глаз. Он был именно таким, каким она его представляла. Длинная серебряная борода, убранная за пояс. Полумесяцы очков на длинном носу, за которыми прятались глаза — ярко-голубые, пронзительные, живые. Морщинки в уголках глаз, которые складывались в лучики, когда он улыбался. И мантия — ярко-малиновая, расшитая золотыми звёздами, которые, кажется, МЕРЦАЛИ, когда он двигался.

Элис открыла рот, чтобы сказать что-то достойное момента. Что-то, что она репетировала сотни раз в своих фантазиях. Что-то умное, смелое, запоминающееся. Но вместо этого выдавила только одно слово:

— Охренеть.

Дамблдор улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, а в глазах заплясали те самые искорки, которые Элис так хорошо знала по книгам.

— Добрый вечер, — сказал он. — Боюсь, я не знаю этого заклинания. Но звучит впечатляюще. Минерва, кто наша гостья?

МакГонагалл шагнула вперёд и доложила — сухо, чётко, по-военному:

— Я нашла эту девочку у входа в ваш кабинет, директор. Она утверждает, что выжила в авиакатастрофе — в катастрофе летательного аппарата, — и очнулась на берегу Чёрного озера. Говорит по-английски очень плохо, но, кажется, понимает. Француженка. Зовут Элис. Больше мне ничего не известно.

— Элис, — повторил Дамблдор, и его голос стал мягче. — Какое прекрасное имя. Что ж, присаживайся, Элис. Минерва, будьте добры, останьтесь. Думаю, ваш свидетельский опыт нам пригодится.

МакГонагалл коротко кивнула и отошла к стене, где и застыла, скрестив руки на груди — прямая, строгая, неподвижная, как статуя. Элис на ватных ногах подошла к столу и села на стул напротив Дамблдора. Стул был жёсткий, деревянный, с высокой спинкой, и сидеть на нём было неудобно, но ей было плевать. Она сидела в кресле напротив Альбуса Дамблдора. Она, чёрт возьми, СИДЕЛА В КРЕСЛЕ НАПРОТИВ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА.

— Расскажи мне всё, — сказал он, складывая пальцы домиком. — С самого начала. Не торопись. Если не знаешь, как сказать слово на английском, скажи на французском — я немного владею этим языком. Главное — не бойся.

Элис сглотнула. Не бояться? Легко сказать! Но она всё равно кивнула, сделала глубокий вдох и начала.

— Меня звать Элис Вэйл, — сказала она, стараясь выговаривать слова как можно чётче. — Я жить в Марсель. Франция. Мне четырнадцать лет. Мы с мама и папа лететь в Лондон — на самолёт. Это такой... avion... летающая машина для людей без магии. И самолёт... он начать падать. Я помню, как всё трясётся. Помню крики. Помню, мама брать меня за руку — вот так, сильно, — и говорить что-то, но я не слышать. А потом — ничего. Темнота. И потом я просыпаться возле озеро. Одна. Без родителей. Без самолёт. Без ничего. Просто... здесь.

Она замолчала. Дамблдор слушал, не перебивая. Его ярко-голубые глаза смотрели на неё очень внимательно — не враждебно, не оценивающе, а так, как будто он пытался увидеть что-то за её словами.

— Ты не знаешь, как оказалась здесь? — уточнил он.

— Совсем не знать! — Элис всплеснула руками. — Я думать — сон. Я думать — hallucination. Галлюцинация. Я щипать себя — вот, смотрите, — она задрала рукав и показала синяки, — бить по лицу, кричать — ничего. Всё реально. Замок реальный. Озеро реальное. Вы реальный. Я... я не понимать.

Она замолчала, и в кабинете повисла тишина. Дамблдор задумчиво погладил бороду, глядя куда-то поверх её плеча. Потом перевёл взгляд снова на неё.

— Ты сказала, что живёшь в Марселе, — произнёс он. — А какой сейчас год, Элис? Там, откуда ты прибыла?

— 2026, — ответила она.

В кабинете стало ТИХО. Так тихо, что Элис слышала, как потрескивают дрова в камине (хотя камина она не заметила), как тикает какой-то серебряный прибор на полке и как Фоукс переступает с лапки на лапку на своём насесте. МакГонагалл у стены издала какой-то звук — то ли вздох, то ли сдавленный возглас, — но промолчала. А Дамблдор... Дамблдор просто смотрел на Элис, и его глаза были ОЧЕНЬ серьёзными. Искорки погасли.

— 2026 год, — повторил он тихо. — Значит, ты из будущего. Из весьма отдалённого будущего.

— Да, — прошептала Элис. — Я понимать, что это звучит как безумие. Но я не вру. Я могу... я не знать, как доказать...

— Пока не нужно ничего доказывать, — мягко перебил её Дамблдор. — Элис, я хочу задать тебе один вопрос. Очень важный. Ты сказала, что самолёт упал. Ты помнишь, как очнулась у озера. Ты помнишь темноту между этими событиями. Но скажи мне... — он сделал паузу, и Элис вдруг стало СТРАШНО, хотя она ещё не понимала, к чему он клонит. — Ты помнишь, как ты ВЫЖИЛА?

Элис открыла рот. Закрыла.

Выжила? Она... она не помнила. Вообще. Была темнота, а потом — сразу озеро. Никаких обломков. Никаких спасателей. Никакой боли от ран. Никакого ощущения, что её вытаскивали из-под кресел. Просто — щелчок, как будто кто-то выключил свет в одном мире и включил в другом.

— Я... — она запнулась. — Я не помнить. Я просто... очнулась.

Дамблдор вздохнул. Он снял очки, протёр их полой мантии — медленно, тщательно, как будто тянул время, — и снова надел. Потом посмотрел на Элис очень прямо, очень мягко и сказал:

— Элис, я думаю, что ты должна знать правду. Я не уверен полностью, но всё, что ты рассказала, все детали, указывают на одну возможность. Самолёт упал. Ты не выжила в катастрофе. Ты умерла там. В своём мире. В своём времени.

В кабинете снова повисла тишина. Ещё более глубокая, чем раньше. Элис слышала, как колотится её сердце — тук-тук, тук-тук, тук-тук, — и этот звук казался чужим. Неправильным. Как будто он не должен был существовать.

— Что? — прошептала она.

— Ты перешла грань, — продолжил Дамблдор очень тихо. — Твоя душа — то, что делает тебя ТОБОЙ, — была перенесена сюда. В этот мир. В это время. И ей было дано тело. Ты жива здесь, Элис. Ты такая же реальная, как я, как профессор МакГонагалл, как любое живое существо в этой комнате. Но там... там ты умерла.

— Нет, — сказала Элис.

— Элис...

— НЕТ! — она вскочила со стула так резко, что он опрокинулся и с грохотом упал на каменный пол. — Это неправда! Я ЖИВАЯ! Я здесь! Я дышу! Я чувствую! Смотрите!

Она схватила себя за руку и вцепилась ногтями в кожу — сильно, до белых следов, до боли. Боль была настоящая, острая, отрезвляющая.

— Видите?! — она вытянула руку к Дамблдору. — Больно! Мертвецы не чувствуют боль! Я ЖИВАЯ!

— Ты права, — сказал Дамблдор, и его голос был спокоен, как озеро в безветренный день. — Мертвецы не чувствуют. Именно поэтому я говорю, что ты жива — ЗДЕСЬ. Твоя душа обрела плоть. Это редчайший случай, Элис. Я не знаю, как это работает и почему случилось именно с тобой. Возможно, магия этого мира каким-то образом призвала тебя. Возможно, это просто чудо. Но факт остаётся фактом: ты стоишь передо мной, ты дышишь, ты чувствуешь боль, а твой самолёт разбился, и твои родители...

Он осёкся. Но Элис уже всё поняла. Родители.

— Мои родители, — прошептала она, и голос её был тихим-тихим, как шёпот ветра. — Мама... папа... они тоже...

Дамблдор посмотрел на неё с такой глубокой, искренней печалью, что Элис почувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Мне очень жаль, Элис. Но скорее всего — да. Они остались там. А ты — здесь.

Элис рухнула обратно на стул, который МакГонагалл, оказывается, уже успела поднять (она даже не заметила, как профессор двинулась с места). Ноги не держали. Она закрыла лицо руками и заплакала. Не так, как плачут в фильмах — красиво, с одной слезинкой на щеке. А по-настоящему: беззвучно, горько, всем телом сотрясаясь от рыданий, захлёбываясь воздухом. Мама. Мама, которая напевала на кухне и всегда знала, когда Элис врёт. Папа, который купил ей игрушечную палочку и сказал: «Я верю, что однажды ты станешь великой волшебницей». Они умерли. Они все умерли. А она — здесь.

— Почему? — прошептала она сквозь слёзы. — Почему я? Почему я выжила, а они нет?

— Я не знаю, — ответил Дамблдор честно. — И, боюсь, не смогу узнать. Но ты здесь. Ты жива. И это что-то да значит.

Элис плакала ещё долго — или ей так казалось. Время снова сломалось. МакГонагалл, которая всё это время стояла у стены, вдруг подошла ближе и молча положила ей на плечо руку. Рука была сухая, тёплая и, на удивление, мягкая. Не было ни жалости в этом жесте, ни неловкости — просто спокойное, твёрдое присутствие.

— Выпейте воды, — сказала МакГонагалл негромко. — И постарайтесь дышать ровнее. Глубокий вдох. Медленный выдох.

Элис кивнула, всхлипывая. Дамблдор щёлкнул пальцами, и на столе появился стакан воды — простой, стеклянный, с капельками конденсата на стенках. Элис выпила его залпом, чуть не поперхнувшись. Вода была холодная и чистая, и от неё почему-то стало чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть.

— Что теперь? — спросила она наконец, поднимая заплаканные глаза на Дамблдора. — Что со мной будет? Меня отправят обратно? В мой мир? Или...

— Я не знаю, возможно ли отправить тебя обратно, — сказал Дамблдор. — И если честно, я не уверен, что это было бы правильно. Твоё тело там погибло. Даже если бы мы нашли способ, возвращаться было бы некуда. Но ты здесь. Ты жива. И я предлагаю тебе остаться.

— Остаться? В Хогвартсе?

— Именно. Сейчас июль. Ученики разъехались на каникулы, в замке только преподаватели и несколько привидений. У нас есть время. Время, чтобы подготовить тебя к сентябрю. Ты сказала, что тебе четырнадцать — значит, ты могла бы учиться на третьем курсе, если подтянуть основы. Профессор МакГонагалл завтра отведёт тебя на Косую аллею. Мы купим тебе всё необходимое — мантию, учебники, котёл, — а я выдам книги по английскому и французскому, чтобы ты могла учиться. И ещё...

Дамблдор выдвинул ящик стола и достал оттуда маленький хрустальный флакон. Внутри переливалась перламутровая жидкость — густая, вязкая, похожая на жидкий жемчуг.

— Это зелье временного знания языка, — объяснил он. — Очень редкое и очень полезное. Выпьешь — и на несколько месяцев заговоришь на идеальном английском, как на родном. За это время ты успеешь выучить язык по-настоящему, без магии.

Элис смотрела на флакон, и внутри неё боролись два чувства: восторг и ужас. Восторг — потому что она в Хогвартсе, и ей предлагают УЧИТЬСЯ, и дают волшебное зелье, и завтра она пойдёт на Косую аллею. Ужас — потому что она только что узнала, что мертва, и её родители мертвы, и обратной дороги нет.

— А если я не хочу? — спросила она тихо. — Если я... если я хочу просто... я не знаю... исчезнуть? Проснуться?

Дамблдор покачал головой.

— Ты не проснёшься, Элис. Это не сон. Но ты можешь выбрать, что делать дальше. Я предлагаю тебе шанс. Шанс жить. Учиться. Найти друзей. Может быть, даже найти новый смысл. Это не заменит тебе родителей, я знаю. Но это — твоя жизнь теперь. И только тебе решать, какой она будет.

Элис опустила глаза и долго смотрела на свои руки — дрожащие, исцарапанные, с обломанными ногтями. Руки мёртвой девочки, которая каким-то чудом стала живой. А потом подняла голову и посмотрела Дамблдору прямо в глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Я останусь.

Дамблдор улыбнулся — тепло, по-настоящему, так, что морщинки разбежались от глаз.

— Вот и славно. Минерва, проводите, пожалуйста, нашу гостью в гостевую комнату возле гриффиндорской башни. Завтра утром — распределение. А после — Косая аллея.

— Распределение? — МакГонагалл приподняла бровь. — Но Шляпа...

— Шляпа будет не против, — отмахнулся Дамблдор с лёгкой усмешкой. — Я с ней договорюсь. Старая подруга, знаете ли.

Элис встала со стула. Ноги всё ещё дрожали, но теперь — не только от страха. От чего-то ещё. От предвкушения. От надежды. МакГонагалл взяла её под локоть — не грубо, но уверенно — и повела к выходу. У самой двери Элис обернулась.

— Профессор Дамблдор?

— Да, Элис?

— Спасибо. За всё.

Дамблдор кивнул, и искорки в его глазах весело блеснули.

— Добро пожаловать в Хогвартс, Элис Вэйл. Я думаю, тебе здесь понравится.

Гостевая комната, куда её привела МакГонагалл, оказалась маленькой, но удивительно уютной. Узкая кровать под алым балдахином с золотыми кистями — явно гриффиндорские цвета, — деревянный письменный стол у окна, небольшой шкаф для одежды и камин, в котором уже потрескивали дрова. На тумбочке стоял кувшин с водой и лежало чистое полотенце. А окно — самое главное — выходило прямо на Чёрное озеро. Элис видела, как лунный свет дрожит на воде серебряной дорожкой.

— Располагайтесь, — сказала МакГонагалл. — Завтрак в Большом зале в восемь утра. Я зайду за вами и провожу. И пожалуйста... — она замялась на секунду, что было совершенно на неё не похоже. — Постарайтесь поспать. Вам это нужно.

— Я постараюсь, — пообещала Элис. — Спасибо, профессор.

МакГонагалл кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Элис осталась одна. Она села на кровать, сжала руками край матраса и уставилась в тёмное окно. Звёзды над озером были яркими и чужими — не такими, как в Марселе. Другие созвездия. Другое небо. Она была мертва. Её родители мертвы. Она в Хогвартсе. Она будет учиться магии. Завтра Шляпа определит её на факультет. А послезавтра начнутся дополнительные уроки.

— Боже, — прошептала она в пустоту. — Ну и денёк.

Она завалилась на подушку, не раздеваясь — сил не было даже стащить мокрую толстовку. Перед глазами стояло лицо мамы. И лицо папы. И его голос: «Я верю, что однажды ты станешь великой волшебницей». Элис зажмурилась, чувствуя, как по виску скатывается одинокая слеза.

— Я стану, пап, — прошептала она в темноту. — Я тебе обещаю. Я стану.

В камине тихонько треснуло полено. За окном ухнула сова. А где-то наверху, на Астрономической башне, колокол пробил полночь.

Первый день Элис Вэйл в Хогвартсе закончился. Второй — ещё даже не начался.