Пепел сердец

Я смотрю на фото. Угол съёмки — почти вертикальный, будто он парил надо мной или стоял на верхушке старой вышки, которую я считала заброшенной. Первый импульс — выбросить телефон, разбить экран, сжечь симку. Но я заставляю себя дышать. Глубоко. Ритмично.

Ланея несколько раз заходила ко мне в комнату, но разговаривать сейчас я не хотела. Мне нужно было что-то делать. Может Ланея права и стоит обратиться в полицию? Только вот что они сделают? Меня даже не будут слушать, как не стали слушать и в других городах, где я пряталась от этого ненормального психа.

Я отвожу взгляд от телефона и смотрю на дверь. Ланея заходит уже в пятый раз — с чаем, с печеньем. Она хорошая. Она верит в логику, в участковых, в то, что маньяки сидят по тюрьмам, а не парят над вышками в трёх километрах от моего окна. Я не хочу объяснять ей, что этот человек не оставляет следов, которые можно предъявить. Он оставляет только ощущение: в затылке, в позвонках, в том, как внезапно темнеет в углах комнаты, если долго не включать свет.

— Я позвоню сама, — говорю я ей сквозь зубы. — Если понадобится.

Она кивает, но в глазах — усталость. Она уже знает, что я не позвоню. Так было всегда.

Когда дверь за ней закрывается, я остаюсь в тишине. Я догадалась, что он подключился к моему телефону так, чтобы наши данные были синхронизированы. Не взлом. Не кража. Синхронизация — слово, от которого у меня сводит зубы. Это значит, он видит мои заметки, мои фото, мои звонки, моё местоположение в реальном времени. Но это значит и другое: он видит всё, что я хочу, чтобы он увидел. Вопрос только в том, кто кого переиграет.

Я смотрю на экран, и в голове созревает план. Не план побега — нет. План игры. Если он хочет синхронизации, я дам ему синхронизацию. Я открываю заметки и начинаю печатать, пальцы дрожат, но буквы ложатся ровно, словно я пишу не в телефоне, а на бумаге, которую он обязательно прочтёт.

«Ты ведь видишь это сейчас, да? — пишу я. — Читаешь через мой экран, как через замочную скважину. Скажи мне, тебе нравится вкус чужого страха? Или ты просто коллекционируешь моменты, когда женщина понимает, что больше не принадлежит себе?»

Я не отправляю это сообщение. Я просто оставляю его в черновиках. Он сам его найдёт. Так же, как нашёл все мои маршруты, все мои пароли, все имена, которые я меняла каждые полгода. Я знаю, что он прочтёт это в ту же секунду, как я закрою приложение.

Ланея права в одном: я не звоню в полицию. Но не потому, что боюсь, что меня не услышат. А потому, что у меня есть доказательство, которое не примут. Я открываю галерею и листаю фото вниз, до самого дна. Там, среди случайных снимков еды и неба, — одно, которое я сделала неделю назад, сама не зная зачем. В углу кадра, отражённое в стекле закрытого кафе, — лицо. Смазанное, но узнаваемое. Его лицо. Я смотрю на себя в том отражении — испуганную, но пока ещё живую. И впервые за долгие месяцы улыбаюсь.

Я удаляю фото.

— Эллисон, я приготовила ужин. Хочешь поесть? — Ланея крикнула из кухни.

— Хочу, — ответила я, улыбнувшись. — Что ты приготовила?

— Тушёная курица с овощами, — говорит Ланея, ставя передо мной тарелку. — И рис. Ты вчера почти не ела.

— Спасибо, — отвечаю я, беру вилку и накалываю кусок моркови. Жую. Вкуса нет. Только текстура — мягкая, как ложь, которой я кормлю её каждый день. — Вкусно.

— Я сегодня уезжаю, — я вздыхаю от того, что говорит Ланея. — Это ненадолго, мы закрываем огромный проект.

— Проект, — повторяю я. — Тот самый, о котором ты говорила всю неделю?

— Да, — кивает она, вытирает руки о полотенце. — Клиенты перенесли встречу. Нужно лететь в другой город. Всего на пару дней, Эллисон. Ты справишься одна?

Она спрашивает это с той же интонацией, с какой спрашивают ребёнка, оставляя его впервые без присмотра. Но я не ребёнок. И она знает это. В её голосе — не беспокойство.

— Конечно, справлюсь, — говорю я, и улыбаюсь той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом сотню раз.

Я смотрю, как Ланея берёт сумку, уходит в прихожую и завязывает шнурки на своих идеально белых кедах. Она всегда носит белое. Даже когда идёт на похороны — а она ходила на них трижды за тот год, что мы живём вместе. Белое пальто, белый шарф, белые перчатки. Она говорит, что это цвет чистоты. Я думаю, что это цвет пустоты. Цвет человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, когда декорации встанут на свои места.

— Я буду скучать, — говорю я, и это не ложь. Я действительно буду скучать. По её запаху — ванили. По тому, как она поправляет мне волосы, когда я сплю. По тому, как она оставляет дверь в мою спальню приоткрытой, чтобы слышать моё дыхание. По тому, как она не включает свет, когда встаёт ночью и идёт на кухню за водой, а потом долго стоит у моего порога, просто слушая.

— Я привезу тебе сувенир, — улыбается Ланея, и в её улыбке тридцать два зуба, и каждый из них ровный, как солдаты на параде. — Что ты хочешь?

— Что-нибудь, что нельзя купить в нашем городе, — отвечаю я, и она смеётся. Она всегда смеётся над моими загадками. Она думает, что это просто слова. Но я знаю: она понимает каждое. Она просто не хочет показывать, что понимает. Иначе игра станет слишком простой. — Возвращайся поскорее.

Я обнимаю её на прощание, прежде чем Ланея покинула квартиру.

— Я позвоню, как сяду в самолёт, — шепчет она мне в макушку. — Не открывай никому дверь. Даже если скажут, что от меня. Береги себя, Эллисон.

— Ты тоже, — говорю я.

Я закрываю дверь за подругой на два замка. Чувство беспокойства всё равно не покидало меня. Иду на кухню. На тарелке осталась морковь — оранжевые кружочки, которые я жевала, изображая аппетит. Теперь они кажутся мне обручальными кольцами, которые никогда не наденут. Я собираю их в ладонь, несу к мусорному ведру, но на мгновение задерживаю руку. Взвешиваю. И бросаю. Звук падения в пустое ведро — глухой, как выстрел из старого пистолета.

***

В последнее время я то варю кофе, то протираю стаканы в кофейне. Дома я появляюсь только для того, чтобы поспать и принять душ, в основном я отвлекаю себя работой. Потому что в тишине квартиры стены начинают дышать — медленно, с хрипом, как лёгкие утопленника. И тогда я слышу её шаги там, где их нет, и её голос, который говорит моё имя с той интонацией, с какой говорят «прощай» на вокзалах, когда поезд уже тронулся. А так же дома у меня чувство, что за мной наблюдают.

Это не паранойя — я знаю разницу между страхом и знанием. Паранойя шепчет: «Тебе кажется». А знание говорит: «Ты не одна». Зайдя в квартиру, я кидаю ключи на тумбочку в прихожей. Сегодняшняя смена была до жути тяжёлой и у меня не хватало сил. На кухне бордак, который я не успела убрать с утра. Готовлю себе поесть, а потом убираю всё по своим местам, пока еда грелась.

— Здравствуй, Эллисон, — раздался глубокой голос за моей спиной. Рико.

— Проваливай отсюда! Оставь меня в покое! — кричу ему я.

— Ты всегда так встречаешь гостей, Эллисон? — спрашивает он, и в его голосе нет ни обиды, ни злости. Только усталость. Такая же, как у меня. Как будто мы оба играем в одну игру слишком долго и забыли, кто тут жертва, а кто — охотник. — Или только тех, кто знает тебя лучше, чем ты сама?

Я сжимаю край стола. Яйцо на сковороде начинает гореть — я чувствую запах гари, но не двигаюсь, чтобы выключить плиту. Пусть горит. Пусть весь мир горит, если он решил ворваться в мою кухню без приглашения. Рико делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю назад, ударяясь спиной о стену. Он замечает это. Его улыбка становится чуть шире — не торжествующей, а грустной.

— Я не враг тебе, Эллисон, — говорит он тихо, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки под тонкой кожей перчаток. — Я тот, кто пытался тебя спасти, когда ты ещё не знала, что нуждаешься в спасении.

Я оборачиваюсь. На нём маска, так что половины лица не видно. Он всегда её носит. Все четыре года, что я его знаю, я видела его лицо, может быть, раз пять — и то вполоборота, при тусклом свете, когда он думал, что я сплю. Маска чёрная, из плотной кожи или чего-то похожего на неё, закрывает правую половину лица — от виска до подбородка, с узкой прорезью для глаза, в которой всегда мерцает что-то влажное и живое, как зрачок ночного зверя. Левая половина — обычная, человеческая, с твёрдой линией челюсти и тонкими губами, которые сейчас кривятся в той самой усталой улыбке.

— Ты никогда не снимаешь её при мне, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. Не вопрос. Констатация. Как будто я только сейчас осознала, что эта деталь — не просто странность, а часть большего, что всегда ускользало от моего внимания.

— Потому что ты не готова увидеть то, что под ней, — отвечает Рико, и его палец касается края маски. Он не снимает её, только проводит по контуру, и я слышу тихий скрип — кожа трется о кожу. — Ты думаешь, я скрываю шрам? Ожог? Уродство? Нет, Эллисон. Я скрываю лицо, которое ты узнаешь.

— Ты лжёшь, — выдыхаю я, но голос дрожит. — Я бы запомнила. Я помню все лица, которые причинили мне боль. Все, кто прошёл через мою жизнь. Там нет тебя.

Рико делает ещё шаг, и теперь между нами только дымящаяся сковорода и запах палёного яйца. Он наклоняет голову, и маска чуть смещается — я вижу край шрама, тонкую белую линию, которая начинается у виска и уходит под кожу. Но он прав: шрам не уродлив. Это не ожог и не уродство. Это что-то другое — слишком ровное, слишком хирургическое, как будто кто-то специально прочертил границу между двумя половинами.

— Ты помнишь всех, кто причинил тебе боль, — повторяет он, и его голос становится ниже, почти шёпотом. — А тех, кто пытался тебя спасти, ты стираешь из памяти. Это удобно, Эллисон. Так легче ненавидеть всех подряд.

Я смотрю в его левый глаз — единственный, что вижу ясно. В нём нет привычной для меня холодной стали. Там — что-то тёплое, почти знакомое, и от этого по позвоночнику пробегает дрожь. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Мои пальцы впиваются в край столешницы, и я чувствую, как дерево врезается в кожу.

— Сними маску, — говорю я, и это звучит не как требование, а как мольба. Я ненавижу себя за этот тон. — Если ты не враг, если ты правда хочешь, чтобы я поверила — сними её. Сейчас.

Он медлит. но маску не снимают.

— Не сейчас, Эллисон. Когда-нибудь я её сниму, но не сейчас.

Он раскрывает ладонь и я вижу монетку. Ту самую монетку, которую он постоянно оставляет.

— Пополни коллекцию, — он кладёт монетку на столешницу и разворачивается. — Увидимся, Эллисон.