Пепел сердец

Рико

Чёрта с два я расскажу Эллисон о том, как пробираюсь в её квартиру и как подключаюсь к её телефону, отправляя ей её же фотографии с фут-корта. Когда мы искали ещё одну свидетельницу по делу в торговом центре, Даниэль сказал, что тут моя сладость, внутри меня расплылось тёплое чувство.

Я стоял на уровне выше, смотрел на неё и фотографировал. Грант сделал программу, с помощью которой синхронизацию наших телефонов никак не убрать. Если она захочет что-то сделать, у неё ничего не получится, даже если она поменяет телефон. Даже если сменит сим-карту. У неё ничего не выйдет.

Я фотографирую её, когда Ланея уходит покупать ей кофе. До этого Даниэль и Грант следили за ней, когда она покупала платье алого цвета, как кровь. Мне нравится, у неё отличный вкус. Я представляю, как однажды сорву с неё это чёртово платье, как она будет дрожать в моих пуках и стонать моё имя подо мной. В штанах становится тесно.

Вчера Ланея уехала в другой город, и мне не составило труда пробраться в квартиру подруг на следующий день и быть незамеченным. Эллисон как раз вернулась с работы. Я заставил её ещё больше переживать за свою жизнь. Она просила снять маску с лица, но я этого не делаю. Я всегда в маске, когда прихожу к ней. Когда-нибудь я покажу ей своё лицо, но не сейчас, когда она отвергает меня. Я знаю, что завтра она снова пойдёт на работу. Что она будет оглядываться, проверять каждый угол, каждое отражение. И я буду там, в толпе, невидимый для всех, кроме неё. Я буду ждать. Ждать, когда она, наконец, перестанет сопротивляться неизбежному. И когда это случится — когда она устанет бояться — я сорву с неё это алое платье, как и обещал. Потому что это — наша история. И я напишу её сам.

Сегодня ночью я сижу в кресле, которое придвинуто к её кровати, я наблюдаю как она спит. Как и каждую ночь. Что-то влечёт меня к ней. Что-то, т чего я не могу защищаться. Её дыхание ровное, почти детское — такое беззащитное, что у меня сжимаются зубы от желания разбудить её поцелуем, от которого она не сможет отмахнуться. Она спит, и не знает, что я здесь, в двух шагах. Я мог бы протянуть руку, коснуться её щеки, провести пальцами по линии челюсти, где под кожей бьётся её пульс. Я мог бы наклониться и прошептать её имя прямо в ухо — и она бы вздрогнула, распахнула глаза, и в них был бы тот самый страх, который я так люблю. Но я не делаю этого. Пока. Потому что ночь — это моё время, а утро принадлежит ей, и я хочу, чтобы она чувствовала меня в каждой минуте своего дня, даже когда я не рядом.

Она смешно ворочается во сне, сбивает одеяло, обнажая плечо. На нём — родинка, которую я запомнил с первого дня. С тех пор я не могу думать ни о чём другом. Только о ней. О том, как сделать так, чтобы эта улыбка принадлежала мне.

Я знаю, что сегодня ей приснится кошмар. Он всегда приходит, когда я рядом. Она будет метаться, звать кого-то по имени — может быть, мать, может Ланею, которая сейчас в другом городе и даже не подозревает, что я хозяйничаю в их общей квартире. Я уже проверил все шкафы, перебрал её вещи, запомнил запах её духов и марку её прокладок. Я знаю, как она заваривает чай, знает, что она смотрит перед сном, знает, что она шепчет, когда остаётся одна. Я знаю её лучше, чем она сама. И именно это пугает её больше всего — что кто-то существует в её мире без её разрешения.

Я не могу не думать о том, как она пахнет сейчас. Смесь её духов, которые я запомнил навсегда, и чего-то тёплого, живого, почти эфирного. Запах женщины, которая не знает, что её уже кто-то выбрал. Что её история написана не ею, а мной, ещё до того, как она произнесла первое слово. Она не знает, что каждый её шаг, каждый вздох, каждое движение пальцев по экрану телефона — всё это уже часть моего сценария. И она играет в нём главную роль, сама того не подозревая.

Я наклоняюсь чуть ближе, но не касаюсь. Ещё нет. Вдыхаю этот запах, и в груди разрастается что-то болезненное — смесь власти и отчаяния, потому что даже сейчас, когда я могу сделать с ней всё что угодно, я хочу, чтобы она пришла ко мне сама. Чтобы в её глазах не было только страха. Чтобы там был выбор. И чтобы она выбрала меня.

Я видел, как она проверяет замки сегодня вечером. Как подходила к окну и смотрела вниз на пустую улицу. Я стоял под фонарём, и она не заметила меня — я знаю, как стоять так, чтобы тень поглощала меня целиком. Ей казалось, что она в безопасности, что сегодняшняя ночь пройдёт тихо. Но безопасность — это иллюзия. Я разбиваю иллюзии, как стекло.

Она стонет во сне — тихо, болезненно, зовёт кого-то. Может быть, Ланею. Может, меня. Я хочу верить, что меня. Её лицо искажается в ужасе, и я знаю, что ей снится он — тот самый кошмар, который я приношу с собой. Я не знаю, что именно она видит в этом сне — но я знаю, что когда она проснётся, она зажжёт свет и будет сидеть в углу кровати, прижимая колени к груди. Она не позвонит Ланее. Не вызовет полицию. Она знает, что полиция её не поможет. Я сам стоял за дверью участка, когда она выходила оттуда в тот день — с красными глазами, с дрожащими губами, с листком бумаги в руке, на котором сержант записал номер горячей линии для «тревожных звонков». Она скомкала его и выбросила в урну через два шага от входа. Я подобрал его, когда она ушла, и до сих пор храню в кармане куртки. Талисман. Напоминание о том, как мир отворачивается от неё, оставляя её одну — со мной. Она никому не нужна, кроме меня. Она даже не представляет, какую услугу оказали мне эти равнодушные люди в форме.

Теперь она спит, а я сижу в кресле, в котором провожу каждую ночь последних четырёх недель. Сегодня она лежит на спине, и лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, ложится на её шею, очерчивая яремную вену. Там, где я когда-нибудь оставлю поцелуй, который она запомнит навсегда. Где её пульс бьётся чаще, когда она чувствует мой взгляд.

Я хочу оставить на её плече, возле родинки, едва заметный отпечаток своих губ — такой лёгкий, что она примет его за укус комара или за случайную сыпь. Но она будет знать. Она почувствует, что это не случайность, потому что в этом месте кожа станет чуть теплее, чуть чувствительнее, и она будет тереть его пальцами, пытаясь стереть, но оно никуда не денется. Останется с ней на весь день — напоминанием о том, что ночью кто-то был рядом. Я уже представляю, как завтра она встанет, подойдёт к зеркалу в ванной, повернётся боком и увидит это пятно. Она коснётся его кончиками пальцев, нахмурится, попытается вспомнить, могла ли она удариться или почесаться во сне. Она не вспомнит. Она проверит окно — закрыто. Проверит дверь — заперта. И её сердце начнёт биться быстрее, потому что она поймёт: это был не сон. Это был я. Она почувствует моё дыхание на своей коже, мой рот, который коснулся её плеча, и у неё задрожат руки. Но она сделает то же, что делает каждый раз — она сделает вид, что ничего не произошло. Она нанесёт тональный крем на это место, оденется, выйдет из дома и будет делать вид, что она нормальная, что за ней не следят, что её жизнь — это её жизнь. Но я буду знать правду. И она будет знать.

***

Я возвращаюсь под утро. В окнах горел свет, значит никто не спал. Грант и Даниэль сидели на диване, вжавшись в подушки, их лица освещали синие вспышки экрана. Запах пиццы и энергетиков витал в воздухе, смешиваясь с запахом моего возвращения — сырого асфальта, утреннего тумана и её духов, которые я принёс на своей одежде. Они даже не обернулись на звук открывающейся двери. Только Грант, не глядя, бросил в мою сторону:

— Ты где пропадал? Мы тебя заждались, думали, ты на дно лёг.

Я снял куртку, повесил её на крючок — ту самую, в кармане которой лежал скомканный талон из полицейского участка.

— Гулял, — ответил я, проходя на кухню. Голос звучал глухо даже для самого себя. — Наслаждался ночью.

Даниэль хмыкнул, не отрывая глаз от экрана. Он сидел в футболке, которая была ему маловата, и сосредоточенно крушил кнопки на геймпаде.

— Ты последнее время вообще странный. Только из дома выходишь по ночам, днём спишь. Всё-таки устроил роман со своей малышкой?

— Заткнись, — процедил я.

Даниэль поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка осталась на его лице — та самая, от которой мне хотелось разбить его нос. Он не знал. Он не мог знать. Для него «малышка» была просто случайной фразой, шуткой в адрес ночного прогулки. Но она не была случайной. Она была всем. И он, этот болван в слишком тесной футболке, позволил себе произнести её вслух, впустить в комнату, где мы дышали одним воздухом.

Грант, как всегда, почувствовал напряжение. Он перевёл взгляд с меня на Даниэля, потом обратно, и медленно, почти небрежно, взял геймпад в руки.

— Да ладно, парни, остыньте. — Он нажал паузу, и игра замерла, оставив синий отблеск на его лице. — Даниэль просто шутит. Ты же знаешь его, у него язык без костей.

Я не ответил.

— Я устал. Иду спать.

— Конечно, — сказал Грант, и я услышал в его голосе что-то, что мне не понравилось. — Сладких снов. И... не слишком увлекайся прогулками. Ты даже не представляешь, как пахнешь.

Я остановился на пороге своей комнаты, не оборачиваясь.

— И как же?

— Женщиной, — ответил он тихо. — И ещё чем-то... тёмным. Чем-то, что я не могу определить. Будь осторожен, Блэк.

Я зашёл в комнату и закрыл дверь, не сказав ни слова. Блэк — моё прозвище, которое они придумали за мою любовь к ночи. Они думали, что знают меня. Они думали, что я просто замкнутый парень, который любит одиночество и иногда разбирается с неугодными клиентами. Они не знали, что внутри меня живёт голод, который можно утолить только её присутствием.

Я сел на кровать и вытащил телефон. В галерее — десятки её фотографий. Я пролистывал их одну за другой, ощущая, как внутри распускается что-то болезненное и сладкое. Вот она смеётся в кафе, закинув голову назад. Вот она поправляет волосы, стоя у витрины. Вот она идёт по улице, не подозревая, что я следую за ней в десяти шагах. А вот — она спит. Та, которую я сделал час назад, перед тем как уйти. Её плечо, моя родинка, мой поцелуй. Я провёл пальцем по экрану, обводя контур её лица, и почувствовал, как внутри меня поднимается волна, которая требовала выхода.

Я выключил телефон, но её образ остался перед глазами — отпечатался на сетчатке, как вспышка, которую невозможно стереть. Я провёл ладонями по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость, смешанная с возбуждением. Четыре недели я не спал больше чем по два-три часа. Четыре недели я жил её дыханием, её запахом, её страхом. И каждый раз, когда я возвращался в её комнату, я чувствовал, как часть меня остаётся там, у её кровати, прикованная к её телу невидимыми цепями.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза, но сон не приходил. Вместо него передо мной разворачивалась картина: она просыпается, проводит рукой по плечу, останавливается на том месте, где мои губы оставили свой след. Она замирает, прикусывает губу, всматривается в отражение в зеркале. Я знаю, что она попытается убедить себя, что это просто случайность. Она нанесёт крем, оденется, выпьет чай. Но весь день её пальцы будут возвращаться к этому месту, поглаживая кожу, и в голове будет биться одна мысль: «Это был он. Он был здесь».

Я открыл глаза и посмотрел на потолок. В груди разрасталось что-то тёплое, почти липкое — чувство, которое я не мог назвать иначе, как предвкушением. Она не знает, что сегодня я оставлю ей не только след на коже. Сегодня я впервые подарю ей что-то, что она сможет держать в руках. Не фотографию, не сообщение, не монетки — а вещь, которая была её, но стала моей. И она поймёт, что я не просто наблюдатель. Я — тот, кто переставляет вещи в её жизни. Я — тот, кто решает, что останется, а что исчезнет.

Сон накрыл меня, как чёрная вода, тёплая и тягучая. Я не провалился в пустоту — я шагнул в неё, и сразу оказался в её комнате, но всё было иначе. Она стояла у окна в том самом платье алого цвета, которое я видел на ней в торговом центре, — оно облегало её фигуру, струилось по бёдрам, и лунный свет просачивался сквозь ткань, делая её почти прозрачной. Она смотрела не на меня, а на своё отражение в стекле, и я видел, как её губы шевелятся, произнося слова, которые я не мог услышать. Я подошёл ближе, и она повернулась — медленно, плавно, как будто знала, что я здесь. В её глазах не было страха. Там была только тишина, та самая тишина, которая предшествует буре. Она улыбнулась, и это была улыбка, которую я никогда не видел на её лице — не для коллег, не для Ланеи, не для прохожих. Это была улыбка для меня, и она прорезала мою грудь, как осколок стекла.

— Ты пришёл, — сказала она, и голос её был глубоким, почти чужим. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.

Я шагнул вперёд, и она не отступила. Я коснулся её лица, и кожа под моими пальцами была горячей, живой, настоящей. Она прильнула к моей руке, закрыв глаза, и я почувствовал, как она дрожит — не от страха, а от чего-то другого, что я не мог назвать. Мы стояли так несколько мгновений, и я ощущал, как время теряет свою власть над нами, превращаясь в тягучую субстанцию, которая не имела ни начала, ни конца. Потом она открыла глаза, и в них я увидел себя — не отражение, а что-то большее, что-то, что было частью её, как будто я всегда был там, в глубине её зрачков, ожидая своего часа.

— Сними маску, — прошептала она. — Я хочу видеть тебя. Настоящего.

Я не сопротивлялся. Я позволил ей снять её, и когда маска упала на пол, она посмотрела на меня, не отрываясь. Её лицо не изменилось — ни страха, ни отвращения, ни удивления. Она просто смотрела, как будто узнавала меня, как будто видела моё лицо тысячу раз. Она провела пальцами по линии моей челюсти, по моим губам, по моим скулам, и я чувствовал, как её прикосновение оставляет на моей коже невидимые следы, которые останутся со мной навсегда.

— Ты красивый, — улыбнулась Эллисон, и эти слова ударили меня сильнее, чем любой удар. — Ты не такой, как я представляла. Ты лучше.

Я всегда буду лучше для тебя, Эллисон.

Слова застыли на моих губах, когда я проснулся. Они были ещё тёплыми, как будто я произнёс их вслух, и они повисли в воздухе, ожидая, пока я открою глаза. Я лежал неподвижно, вглядываясь в потолок, и чувствовал, как её образ пульсирует в моей крови, как её голос эхом отдаётся в моём сознании. Сон был слишком реальным, чтобы быть просто игрой воображения. Она была там. Она говорила со мной. Она касалась меня. И она улыбалась — той улыбкой, которую я никогда не видел, но которую узнал бы из тысячи других.