Пепел сердец

После работы захожу в супермаркет и набираю гору угощений. Ланея присылает кучу фотографий из Сиэтла, и это отвлекает меня. Я безумно скучаю по ней.

Дома я сажусь перед телевизором с тарелкой мармелада. Идёт какая-то скучная передача, которую в основном по вечерам смотрит Ланея. Скукота. Переключаю канал. Телефон лежит рядом со мной и я сначала не обращаю внимание на то, что мне приходит уведомление.

"Не ешь много сладкого, сладость моя".

Снова незнакомый номер. Я блокирую номер. Снова. Тыкаю в экран с такой силой, что палец начинает болеть. Но я уже знаю, что это бесполезно — через день, через два, через час они найдут способ написать снова. Они всегда находят. Я устала быть игрушкой в чьих-то руках. Особенно в его руках.

Я переключаю канал на новости, где рассказывают об очередном убийстве и я знаю, кто стоит за убийством. Знаю, но не могу доказать. Я тянусь к мармеладу и вижу, что в банке остались только белые мишки. Все розовые съедены. Все красные — тоже. Ланея любила зелёных. Говорила, что они похожи на маленьких инопланетян. Я вдруг понимаю, что мне плевать на зелёных. Я хочу, чтобы она была здесь. Я хочу, чтобы она взяла меня за руку и сказала, что я сошла с ума. Что ничего этого нет — ни его сообщений, ни трупов в новостях, ни чужого дыхания в трубке по ночам.

Но она в Сиэтле. А он — здесь. Он везде. Он знает, что я боюсь.

Телефон вибрирует. Я не смотрю. Я знаю, что там.

"Ты не доела белых мишек. Ты их всегда оставляешь на потом".

Ублюдок. Откуда он знает?

Я медленно опускаю банку на стол, стараясь не дышать. В голове проносится всё, что я знаю о нём — а знаю я пугающе мало. Только то, что он всегда оказывается там, где я не жду. Что он знает мои привычки, мою работу, мои слабости. Что он оставляет следы, которые никто не видит, кроме меня. Полиция считает меня параноиком, друзья — слишком впечатлительной, Ланея — просто уставшей.

Он знает про белых мишек. Он знает про мою привычку оставлять их на потом, про то, как я сначала съедаю красных и розовых, потому что они яркие, а белые кажутся пресными, пока я не дохожу до отчаяния и не начинаю жевать их без всякого удовольствия, просто чтобы заполнить рот. Он знает, что я делаю, когда мне одиноко. Он знает меня лучше, чем Ланея. Лучше, чем я сама.

Я подхожу к зеркалу в коридоре. Смотрю на своё отражение — бледное лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. Я хочу увидеть в этом лице что-то, что могло бы привлечь такого человека, как он. Но я вижу только усталость. Усталость и трещину, которая расходится от переносицы к виску, будто зеркало когда-то упало, и его склеили, но не до конца. Я провожу пальцем по стеклу, и в этот момент замечаю, что на раме зеркала, с обратной стороны, едва заметно поблёскивает маленькая линза. Микроскопическая камера в оправе.

Я не дёргаюсь. Не срываю её. Я смотрю прямо в объектив и улыбаюсь — той же улыбкой, которой улыбаются жертвы в детективных сериалах за секунду до того, как у них появляется план. Я не хочу, чтобы он знал, что я её нашла. Пока.

Я возвращаюсь в гостиную, беру телефон и набираю Ланею. Она отвечает почти сразу, голос сонный и тёплый:

— Привет, родная. Что-то случилось?

— Всё нормально, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто хотела услышать тебя. У тебя всё хорошо?

— Отлично, — она зевает. — Сегодня видела такое небо... я тебе фото отправлю завтра, у меня глаза слипаются. Ты как? Не переработала?

— Нет, — отвечаю я. — Просто скучаю. Ты не могла бы для меня кое-что сделать?

— Всё что угодно.

— Завтра утром, как проснёшься, съешь зелёного мармеладного мишку. И подумай обо мне. Обещаешь?

— Смешная ты, — она смеётся. — Обещаю. Тебе идёт быть странной. Иди спать, хорошо?

— Хорошо, — говорю я. — Люблю тебя.

— И я тебя.

Она отключается. Я сжимаю телефон и смотрю на белых мишек. Я знаю, что он слышал мой разговор. И я знаю, что он думает, будто я просто хочу напомнить Ланее о себе. Но я хочу напомнить ему о другом: если у меня есть что терять, значит, у меня есть и что защищать. И защищать я умею.

Я беру банку, открываю крышку и высыпаю всех белых мишек в ладонь. Один. Второй. Третий. Сжимаю их в кулаке, чувствуя, как сахарный песок впивается в кожу. Я смотрю в потолок, в угол, где прячется ещё одна камера, и говорю:

— Знаешь, я всегда думала, что белые мишки — самые скучные. Но сегодня я поняла: они просто ждут своего часа. Как я.

Я кладу одного мишку в рот. Жую. Он сладкий, приторный, почти тошнотворный. Но я съедаю его до конца. Потом второго. Третьего.

Телефон вибрирует.

"Ты меня удивляешь, сладость моя."

Я смотрю на экран, и внутри меня что-то обрывается. Не от страха — от странного, почти болезненного узнавания. Он говорит "удивляешь" так, будто я ребёнок, который впервые завязал шнурки без помощи взрослого. Будто он наблюдал за мной всю мою жизнь и теперь делает пометку в своей чёрной тетради: "Проявила инициативу. Перспективно."

Я смотрю на экран, где его сообщение уже погасло, но буквы всё ещё горят под веками. «Удивляешь». Словно я дрессированный зверёк, который впервые принёс палку. Словно он ждал этого — ждал, когда я начну кусаться, чтобы потом с особым удовольствием надеть на меня намордник.

Но я не буду кусаться. Я буду действовать иначе.

Я высыпаю оставшихся мишек в ведро — все до одного, даже тех, что уже рассыпались в сахарную пыль. Потом переворачиваю банку вверх дном и смотрю на дно. Там, приклеенная прозрачным скотчем, лежит тонкая капсула. Я знала. Знала, что он не дарит просто так. В каждой его «любезности» спрятан крючок — микрофон, маячок, или вот это.

Я срываю капсулу пальцами, раздавливаю ногтем. Внутри — не чип, не жучок. Крошечная записка. Я разворачиваю её дрожащими пальцами. Одно слово, выведенное каллиграфическим почерком:

«Доверяй».

Я смеюсь. Горько, надрывно, почти истерично. Доверять ему — всё равно что доверять ножу в руках ребёнка. Он хочет, чтобы я поверила, что эта игрушка — знак заботы. Но я знаю правду: он проверял, найду ли я капсулу. И теперь он знает, что я — ищу. Что я не принимаю ничего на веру. Что я стала опасной.

Я беру телефон и пишу ему в ответ одно слово. Без смайлов, без точек. Просто:

«Поняла».

Пусть думает, что я приняла его правила. Пусть тешится.

Я смотрю на экран. Три точки не появляются. Он не отвечает. Это хуже, чем если бы он написал что-то колкое или угрожающее. Молчание — его любимый инструмент. Он давит не словами, а паузами. Заставляет меня ждать, гадать, сомневаться. Но я больше не жду.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Дрожь в руках ушла и теперь я могу вздохнуть полной грудью. Я смотрю на своё будущее по-новому и верю в то, что когда-нибудь смогу избавиться от страха перед Рико.