Пепел сердец

Вернувшись домой после смены, я скидываю с себя кофту и направляюсь в душ. Хочу смыть с себя тяжесть дня и уверенность в том, что снова чувствовала слежку Рико. Я не уверена в том, действительно ли он сегодня следил за мной, но не могу отделаться от этого чувства.

— Ланея, ты дома? — зову подругу.

— Эллисон, привет, — Ланея выглядывает из своей комнаты. — Помнишь, что сегодня у нас будут гости?

— Помню. Но сначала мне нужно в душ.

Я прохожу мимо неё и закрываюсь в ванной. Стягиваю с себя одежду, что-то кидаю в стирку.

Вода с шумом обрушивается на плечи, и я закрываю глаза, пытаясь вытеснить из головы образ Рико. Но он не уходит. Он всегда там — на задворках сознания, как заноза, которую не вытащить. Я тру кожу мочалкой до красноты, будто можно смыть чужой взгляд, который преследует меня уже третью неделю. Каждый раз, когда я оглядываюсь через плечо, мне кажется, что я вижу тень, которая исчезает, стоило мне моргнуть. Сегодня было особенно. Я чувствовала его присутствие, когда выходила из кофейни, когда покупала хлеб в пекарне. Он не прятался — он просто стоял на расстоянии, давая мне понять, что он здесь. Что он всегда здесь.

Я выключаю воду и стою, прислушиваясь к тишине. В голове пусто, но где-то на периферии слуха — звук. Тихий, почти незаметный. Словно кто-то проводит ногтем по стеклу. Я замираю, вода стекает по телу, оставляя холодные дорожки. Звук повторяется. Теперь я уверена — он доносится из коридора. Видимо Ланея что-то готовила. Она любит готовить перед приходом гостей — всегда суетится, гремит посудой, напевает что-то под нос. Звук царапающего стекла вполне может оказаться ножом о разделочную доску или вилкой, упавшей в раковину. Я почти смеюсь над собственной паранойей. Почти.

Натягиваю халат, завязываю пояс и выхожу из ванной. Ноги ступают по холодному полу, оставляя влажные следы. В коридоре пахнет чем-то незнакомым — не жасмином Ланеи, не привычным ароматом нашего дома, а чем-то пряным, тягучим, как старая кровь и мёд. Я останавливаюсь, принюхиваюсь. Может, это она решила удивить гостей каким-то новым блюдом? Но запах слишком густой, слишком тяжёлый для еды.

Я переодеваюсь. И как только заканчиваю с причёской, слышу дверной звонок. Корнелия пришла. Ланея рассказала, что она тоже, как и я, росла в приёмной семье. Я выхожу в прихожую и вижу Корнелию. Она высокая, худая, с резкими чертами лица и очень светлыми, почти белыми волосами, собранными в тугой пучок. Но я замечаю не её внешность — я замечаю её глаза. Они смотрят на меня так, будто она знает меня давно. Очень давно.

— Эллисон, — говорит она, и голос у неё низкий, с хрипотцой, будто она курит или часто кричит. — Ланея много о тебе рассказывала.

Я киваю, пытаясь улыбнуться. В горле пересохло. Почему-то хочется спросить, не чувствует ли она этот запах — пряный, тягучий, почти осязаемый, — но я сдерживаюсь. Вместо этого я приглашаю её пройти в гостиную и предлагаю чай. Она соглашается, но я вижу, как она на мгновение задерживается взглядом на двери ванной, которую я оставила открытой.

За ужином мы втроём разговариваем обо всём на свете. Страх знакомства прошёл, и я увидела девушку, которая тоже была одинокой. Оказалось, что мы с Корнелией росли в одном приюте, только меня удочерили раньше, чем её. Она помнит меня — маленькую, с вечно спутанными волосами, которая пряталась за старой шторой в библиотеке и читала книги про ведьм. Я не помню её. Но когда она говорит об этом, в висках начинает пульсировать смутное, липкое воспоминание — чьи-то светлые волосы, склонившиеся надо мной, когда я плакала в темноте.

Мне было три года, когда у меня появилась семья. Корнелию, как она сказала, забрали через год. Я плохо помню жизнь в приюте, приёмные родители дарили мне тепло и любовь. Они не скрывали от меня, что я им не родная, но мне не было от этого плохо. Они всё равно были моими родителями, которые воспитали меня такой, какая я есть сейчас.

— Ланея... — повторяю я, и имя обжигает губы, будто я произношу его впервые, хотя слышала уже сотню раз. — Она говорила обо мне?

Корнелия улыбается, но улыбка у неё странная — уголки губ поднимаются, а глаза остаются неподвижными, как у куклы. Она сидит напротив меня за моим кухонным столом, и свет лампы выхватывает из полумрака её бледное лицо, острые скулы и синие прожилки под тонкой кожей на висках.

— Она говорила, что ты особенная, — отвечает Корнелия и медленно проводит пальцем по краю чашки, не отрывая от меня взгляда. — Что ты никогда не забывала сны. Что ты видишь то, что другие прячут глубоко внутри.

Вечер прошёл спокойно, и когда Корнелия уходила, мне почему-то захотелось её обнять. Я обнимаю её, и на мгновение мне кажется, что я сжимаю в руках что-то невесомое — будто под тонкой тканью её пальто нет ни плеч, ни спины, только пустота, обтянутая кожей. Но она отвечает на объятие, её ладони ложатся мне на лопатки, и холод от её пальцев просачивается сквозь свитер, оставляя после себя след, который не согревает даже тепло квартиры.

— Спасибо за вечер, — говорит она. — Я была рада познакомиться с тобой поближе.

***

Ланея вытащила меня в торговый центр. Я, как и она, хотела прикупить новых вещей. Сегодня я снова чувствую, что за мной следят. Чёртов Рико. Как ты меня достал, сталкер. Я мысленно шлю его куда подальше и захожу в очередной бутик.

Здесь слишком светло. Белый мрамор, хрустальные подвески на люстрах, и каждая вешалка словно подсвечена изнутри. Я провожу пальцами по шёлку. Ланея уже исчезла в лабиринте стеллажей, оставив меня одну с моим отражением в трёхстворчатом зеркале. В нём я вижу не только себя — бледную, с тёмными прядями, упавшими на лицо, — но и дверной проём позади. Там, в проходе, никого. Но я знаю: он просто выбрал другую точку обзора.

Я беру первое попавшееся платье — алое, как кровь, — и иду к примерочной. Платье подошло, я выгляжу в нём идеально. Возле кассы уже стоит Ланея, и когда я подхожу к ней, краем глаза замечаю двух парней, которые наблюдают за мной.

Оплатив платье, я вывожу Ланею из бутика, сжимая её запястье так сильно, что она вскрикивает.

— Ты чего? — она вырывает руку, но в глазах уже не смех, а тревога. — На тебе лица нет. Опять этот твой...?

Я киваю, не в силах выговорить его имя. Ланея закатывает глаза — она не верит, считает, что я сама себя накручиваю. Она не видела того, что видела я. Не находила монетки, которые он мне оставлял. Не просыпалась от запаха его одеколона на подушке, когда дома никого нет.

Мы молча доходим до фуд-корта, садимся за пластиковый столик у панорамного окна. Стекло отражает бесконечный поток людей, и я сканирую каждое лицо, каждый силуэт в чёрном. Ничего. Ланея тычет вилкой в свой салат, что-то рассказывает о парне с работы, и я киваю через силу. В какой-то момент она замолкает, смотрит на меня поверх стакана с колой и говорит тихо, почти серьёзно:

— Слушай, я знаю, ты думаешь, что я не верю. Но если этот придурок опять тебя достаёт — мы можем съездить в участок. Прямо сейчас. У меня есть знакомый в патруле.

Её предложение звучит так обычно, так по-человечески, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Но я мотаю головой. Полиция — не выход. Рико всегда знает, когда кто-то пытается вмешаться. У него везде глаза и уши. И даже если бы мне поверили — что я скажу? «Меня преследует больной ублюдок, он оставляет мне монетки и подушка пахнет его одеколоном»? Бред. Они посмотрят на меня, как на истеричку, и отправят домой пить чай с ромашкой.

Ланея доедает салат, а я замечаю движение в отражении стекла. Кто-то стоит у входа в фуд-корт, застыв в полушаге от арки. Чёрная кожаная куртка. Тёмные волосы, падающие на глаза. Высокий, худой, почти невесомый в этом потоке людей — как трещина в стекле, которую замечаешь только тогда, когда смотришь под правильным углом.

Я резко оборачиваюсь, сердце пропускает удар, но там уже никого нет. Только старушка с тележкой и подросток, жующий бургер на ходу. Ланея непонимающе смотрит на меня, перехватив мой взгляд.

— Опять? — она кладёт вилку. — Где?

— Там, — мой голос срывается. — Он был там. Я видела.

Ланея медленно поворачивает голову, щурится, сканируя зал. Её плечи опускаются, когда она ничего не находит.

— Милая, там никого нет. Правда.

Я сглатываю ком в горле. Сейчас я скажу ей, что он всегда исчезает, когда кто-то смотрит. Что я знаю, он не просто исчезает — он становится частью толпы, её тенью, её дыханием. Что однажды я останавливала прохожих в парке, спрашивая, не видели ли они мужчину в чёрном, и они смотрели на меня так, будто я говорю о призраке. Потому что для них он и есть призрак. Я единственная, кто может его видеть.

Или, может быть, я единственная, кто его выдумывает.

Ланея накрывает мою ладонь своей, и её пальцы тёплые, живые, настоящие. Контраст с металлическим холодом, который остаётся на моей коже от несуществующих прикосновений.

— Давай я куплю тебе кофе, — предлагает она, стараясь говорить легко. — И большой кусок того отвратительно сладкого торта, который ты любишь. И мы просто посидим. Хорошо?

Я киваю, потому что кивать проще, чем говорить. Ланея сжимает мои пальцы в последний раз, прежде чем отпустить и направиться к стойке с кофе. Я остаюсь одна у панорамного окна, и мир за стеклом вдруг становится слишком чётким, слишком резким — каждый прохожий, каждая машина, каждая капля, собирающаяся на стекле, словно нарисованы с гипертрофированной детализацией. Я смотрю на отражение фуд-корта в стекле, и моё собственное лицо — бледное, с тёмными провалами под глазами — кажется чужим. Чужое лицо в чужом платье цвета запёкшейся крови.

Рука сама тянется к телефону, и я открываю сообщения. Ничего нового. Но в папке с фотографиями я нахожу снимок, который не делала. Фото сделано с расстояния, сверху, через стеклянную витрину второго этажа: я сижу за этим столиком, Ланея только встала и идёт к кофейне, её спина удаляется. На фото я одна, смотрю в окно, и моя рука сжата в кулак на столе. Дата съёмки — две минуты назад. Время, когда он стоял у входа.

Я резко оборачиваюсь, вскакиваю, почти опрокидывая стул. Зал фуд-корта тот же: люди жуют, дети бегают, старушка убирает поднос. Но я чувствую его присутствие, как холод на затылке, как вдох, который застрял в горле. Он где-то здесь. Может, за колонной. Может, слился с очередью. Может, он смотрит на меня через чей-то телефон, притворяясь, что просто листает ленту.

Я хватаю сумку и бегу к кофейне, почти врезаясь в Ланею, которая уже несёт два стакана и бумажный пакет с тортом. Она охает, но я перехватываю её запястье и тяну к выходу.

— Уходим. Сейчас. Пожалуйста.

Она не сопротивляется — видит моё лицо и понимает, что спорить бесполезно. Мы проходим через арку, вылетаем в коридор, и я почти бегу к эскалатору. Ланея сзади, её каблуки стучат по плитке, и она спрашивает:

— Что случилось? Ты что-то увидела?

Чёрт, чёрт, чёрт. Почему это происходит именно со мной? Я несусь вниз по эскалатору, вцепившись в поручень так, что костяшки белеют. Ланея почти бежит за мной, её голос пробивается сквозь шум в ушах:

— Да стой ты! Что ты увидела? Говори нормально!

Я не могу говорить. Перед глазами всё ещё стоит то фото: я со спины, сжатый кулак, пустой столик. Он был там, надо мной, и я ничего не чувствовала. Он мог спуститься, сесть напротив, и я бы просто смотрела в окно, пока он разглядывал меня. Пока он делал этот чёртов снимок.

— Прошу, не задавай вопросы. Не сейчас. Я хочу домой.

Мы вылетаем на улицу, и весенний воздух бьёт в лицо — влажный, тяжёлый, с привкусом выхлопных газов и цветущих где-то рядом лип. Я останавливаюсь у перил, хватаю ртом воздух, и только теперь чувствую, как дрожат колени. Ланея встаёт рядом, не касается, просто ждёт. Её дыхание сбито, но она молчит — она всегда умела ждать, когда я готова говорить.

— Мне прислали фото, — выдавливаю я, не глядя на неё. — Где я сижу за столиком. Сверху.

Ланея молчит. Я поворачиваю голову и вижу, как медленно меняется её лицо — сначала непонимание, потом холодное осознание, и наконец страх, который она пытается спрятать за маской спокойствия.

— От кого?

— Номер не сохранён. Но он там был. Наверху. Стоял и фотографировал меня, пока я ждала тебя.

Она хватает меня за руку, и её пальцы ледяные, несмотря на тёплый день.

— Нам нужно в полицию.

— Полиция не поможет, — вздыхаю я. — Наверное пора смириться, он не отстанет от меня, чтобы я не делала, куда бы я не бежала.

Я говорю это вслух, и собственный голос кажется чужим — плоским, выцветшим, как старая фотография. Ланея сжимает мои пальцы так сильно, что я чувствую, как под ногтями пульсирует кровь.

— Не смей так говорить, — шепчет она. — Ты не смиришься. Мы не смиримся.

Я поднимаю глаза на неё и вижу, как она дрожит — мелко, почти незаметно, но я знаю её слишком долго, чтобы не заметить. Она тоже боится. Но она держит меня, и это единственное, что не даёт моим ногам подкоситься окончательно.