Пепел сердец

Рико

Эллисон — наркотик, моя зависимость. Начав следить за ней, я по несколько часов слежу по камерам за ней.

Грант взломал систему безопасности её жилого комплекса, а я ночью установил камеры в её квартире. Кадры переходили на мой ноутбук, так что проникнуть незамеченным было легко. Мы сняли дом через систему Airbnd, в одной из комнат у меня что-то вроде кабинета.

В дверь неожиданно стучат, когда я любуюсь за стройным телом Эллисон и её грудью подпрыгивающей вверх-вниз под её майкой.

— Войдите, — раздражённо вздыхая я, закрывая ноутбук.

В комнату входит Даниэли вместе с Грантом. Если Даниэль — относительно воспитанный парень, то Грант — хитрый пройдоха, который берёт от жизни всё, что захочет.

— У нас есть новости, которые ты захочешь услышать. Или мы помешали?

Да, мать вашу, вы мешаете мне смотреть на Эллисон.

— Какие новости?

Грант выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, и только потом выдал:

— Мы нашли женщину, которая могла видеть пропавшую девушку.

Мы искали пропавшую несколько недель назад девушку. Мы берём заказы по поиску пропавших и ищем их.

Я медленно перевёл взгляд с закрытого ноутбука на Гранта. Где-то в груди пульсировала глухая злоба — он прервал меня на самом сладком моменте, когда Эллисон потянулась и майка на секунду задралась, открыв полоску живота. Я почти физически чувствовал, как кадр ускользает, тает, и теперь его не вернуть.

— Женщина, — повторил я, и голос прозвучал глухо, как из колодца. — Она видела лицо?

— Нет, — Грант развалился в кресле, закинул ногу на ногу, явно наслаждаясь своей значимостью. — Но она описала машину. Чёрная «Тойота». И номер — три цифры, последние. Этого хватит, чтобы пробить по базе.

Даниэль шагнул вперёд, его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он всегда переживал за «чистоту» операции, как будто мы играли в благородных сыщиков.

— Мы не можем пользоваться официальными каналами. Если нас засекут...

— Заткнись, — бросил я, даже не взглянув на него. Я смотрел на Гранта, и внутри меня созревало решение. — Она сейчас работает?

— До полуночи, — пожал плечами Грант.

— Навестите её сегодня, — говорю я. — Вытрясите из неё всю информацию.

Я откинулся на спинку кресла, глядя, как Грант и Даниэль переглядываются. Грант довольно усмехнулся — он любил такие поручения, особенно когда они сопровождались тенью угрозы. Даниэль, наоборот, побледнел ещё сильнее и неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Сегодня? — переспросил он, и в его голосе прозвучало едва заметное сопротивление. — Она же женщина, у неё ребёнок. Может, подождём до завтра, подойдём аккуратнее?

— Я сказал — сегодня, — отрезал я, и в комнате повисла та самая тягучая тишина, когда любое возражение становится лишним. — Вытрясите из неё всё, что она видела. Каждую чёртову деталь. Где стояла машина, в какое время, был ли кто-то ещё в салоне, какой у водителя был голос, если она его слышала. Спросите про запахи, про музыку, про всё. Я хочу, чтобы через два часа у меня на столе лежал полный отчёт.

Грант хлопнул Даниэля по плечу, поднимаясь с кресла.

— Слышал, что сказал босс? — он подмигнул мне, и в этом жесте было столько наглой фамильярности, что я едва сдержался, чтобы не осадить его. — Не ссы, Даниэль, я беру разговор на себя. Бабы всегда раскрываются передо мной, если знать, какие струны нажимать.

Они направились к выходу, и через минуту я услышал хлопок входной двери, затем — шум отъезжающей машины. Тишина заполнила комнату, тягучая и вязкая. Я подошёл к окну и проводил взглядом красные огни «Форда», скрывшиеся за поворотом. Ощущение тревоги, поселившееся в груди ещё в кафе, не отпускало.

Я вернулся к столу, медленно открыл ноутбук. Экран засветился, и на нём снова была Эллисон — она сидела на кухне, пила чай из большой кружки с единорогом, и её лицо было спокойным. Она даже не подозревала, что чьи-то глаза следят за каждым её движением, за тем, как она облизывает губы, как поправляет спутанные волосы, как зевает, прикрывая рот ладошкой. Я приблизил изображение, вглядываясь в её глаза. Одержимость делала своё дело, стирая грань между реальностью и паранойей.

Я сидел, вглядываясь в экран, и мир за окном перестал существовать. Эллисон допила чай, поставила кружку в раковину и направилась в гостиную. Там она остановилась перед зеркалом, поправила волосы, и мне показалось, что на мгновение её взгляд задержался на отражении чего-то за её спиной. Камеры. Она смотрела прямо на ту, что была скрыта в корпусе светильника. Я замер, пытаясь понять, было ли это случайностью или осознанным жестом. Но она отвела глаза, зевнула и потянулась — снова, как тогда, и моё дыхание перехватило.

Её шея, ключицы, плавный изгиб плеча. Она была настолько прекрасна, что это причиняло боль — физическую, острую, как удар ножом под рёбра. И в этой боли я тонул с наслаждением, забывая о деле, о женщине-свидетеле, о Гранте и Даниэле, о пропавшей девушке, о всём, кроме неё.

Я почувствовал, как кровь приливает к паху, и член мгновенно затвердел, болезненно упираясь в ткань джинсов. Проклятая плоть предавала меня, как и всё остальное в этой жизни — разум, воля, способность мыслить здраво. Я ненавидел себя за эту реакцию, за то, что моё тело откликалось на неё так же безотказно, как собака на свисток. Но ненависть смешивалась с наслаждением, и это было хуже всего. Я хотел её, хотел с такой силой, что зубы скрипели от напряжения.

Эллисон потянулась ещё раз, и майка задралась выше, обнажая плоский живот и край кружевных трусиков, которые я видел вчера вечером, когда она переодевалась перед сном. Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, как ладони становятся влажными. Сейчас бы я предпочёл быть с Эллисон.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Тишина давила на уши, и в ней отчётливо бился собственный пульс — гулкий, тяжёлый, как шаги по металлическому полу в заброшенном цехе. Я должен был работать. Вместо этого я смотрел, как Эллисон исчезает из поля зрения камеры, и на экране оставалась только пустая кухня — чашка с единорогом, недопитый чай, свет лампы, дрожащий в такт моему дыханию. Я закрыл ноутбук с такой силой, что пальцы побелели, и откинулся на спинку кресла. Комната качалась, или это качался я — граница между реальностью и липким, вязким сном, в котором Эллисон была моей, стиралась с каждой секундой.

Я взял папку с досье на Марту Кортес, раскрыл её, попытался вчитаться в сухие строчки: дата рождения, адрес, место работы, показания. «Слышала крики около полуночи. Видела мужчину в тёмной куртке, выходящего из подъезда Шейлы. Не запомнила лица». Ничего. Пустышка, которую Грант хотел превратить в бомбу, а я должен был стать сапёром. Но вместо этого я сидел здесь, в темноте, и в моей голове пульсировал только один образ — Эллисон, её шея, её запрокинутая голова, её пальцы, сжимающие край майки.

***

Результаты вылазки Гранта и Даниэля были у меня. Изучая каждую страницу отчёта, я погружался в сухие, протокольные фразы, но за ними проступала иная реальность — та, что пахла потом, табаком и дешёвым женским страхом. Грант и Даниэль встречались с Мартой Кортес в её прокуренной кухне, давили на неё, как я и советовал, — и она сломалась. Она дала имя. Не мужчины в тёмной куртке — она так и не запомнила лица, — а женщины. Женщины, которая приходила к Шейле за день до исчезновения. Высокая, худая, с тёмными волосами до пояса, в длинном пальто. Марта запомнила её по голосу — низкому, чуть хриплому, с едва заметной усмешкой. И по тому, как эта женщина держала сигарету — между средним и безымянным пальцами, как держат её только те, кто давно перестал бояться рака.

Я перевернул страницу, и воздух в комнате стал плотнее. Внизу, в примечании от руки Гранта, было приписано: «Она курит «Мальборо» красный. Когда нервничает — ломает фильтр зубами, прежде чем зажечь. Похоже на привычку, которую не скрывают. Скорее — демонстрируют». Я закрыл папку и уставился в стену, где отсвечивал блик от уличного фонаря. Эта женщина — не случайная прохожая. Её появление у дома Шейлы за сутки до того, как та испарилась, было сигналом, паролем, визитной карточкой. Так работают те, кто не оставляет следов, — они хотят, чтобы их запомнили. Чтобы боялись. Чтобы, столкнувшись с ней в следующий раз, жертва уже знала: сопротивляться бесполезно.

Я снова открыл ноутбук, но не для того, чтобы смотреть на пустую кухню Эллисон. В поисковой строке я набрал: «исчезновения, тёмные волосы, низкий голос, манера держать сигарету». Система выдала три ссылки на старые дела, закрытые за недостатком улик. Три женщины, три города, три разных судьбы, но в каждом протоколе упоминалась одна и та же деталь — свидетельница, которая видела высокую, худую фигуру с длинными волосами, наблюдавшую за домом жертвы. Никто не дал лица, все запомнили только голос и руки.

Я должен был позвать Гранта, сказать ему, чтобы он копал глубже, искал связи между этими исчезновениями. Но вместо этого я смотрел на время на часах — 3:47 ночи. За окном начинался дождь, мелкий и колючий, он бил в стекло, как чей-то требовательный стук. Я представил себе эту женщину: она стоит под фонарём у дома Шейлы, сжимая сигарету своими длинными, почти музыкальными пальцами, и улыбается. Не губами — глазами. И я знал, что в этой улыбке нет злости. Есть только терпение охотника, который знает: жертва сама придёт к нему. В это момент я понимаю, что женщина похожа на меня, ведь я тоже охотник. Только она охотится на плоть, а я — на истину, которая всегда оказывается мясом, если смотреть на неё слишком долго. Мы оба выбираем жертв, изучаем их привычки, их страхи, их сладкие, уязвимые моменты, когда они остаются одни. Она ломает фильтр зубами — я стираю пальцы до мозолей о клавиши. Она оставляет сигаретный пепел на пороге — я оставляю заметки на полях чужих жизней. Но есть разница: она забирает. Я — только смотрю. Пока что.

Слово «пока что» повисло в воздухе, как дым над окурком, и я понял, что оно — единственная правда во всей этой ночи. Я смотрел слишком долго. На неё, на Эллисон, на свои собственные руки, которые всё ещё лежали на папке, на тени за окном. Смотреть — это безопасно. Смотреть — значит оставаться в тени, не высовываться, не давать шанса ответному выстрелу. Но если я перестану смотреть, что останется? Только действие. Только шаг вперёд, за грань, где наблюдатель превращается в участника, а участник — в жертву или в палача.