Эхо чужих мыслей

Вечер Святочного Бала превращается в изощренную, изысканную пытку, которую только могла изобрести судьба. Замок буквально тонет в великолепии: стены Большого зала покрыты сверкающим серебристым инеем, ледяные скульптуры отражают сотни волшебных свечей, а повсюду звучит смех и музыка. Но для тебя этот праздник отравлен с самой первой секунды. Из-за дурацкой необходимости скрывать ваши отношения и беречь тайну ментальной связи от всей школы, вы приняли это взвешенное, взрослое и абсолютно невыносимое решение — прийти с другими людьми. Ты уступила уговорам и согласилась пойти с тем самым смущенным гриффиндорцем. А Теодор, ради создания безупречного чистокровного алиби перед слизеринцами, пригласил Пэнси Паркинсон.

Когда двери Большого зала распахиваются и они заходят вместе, твое сердце не просто сжимается — оно пропускает удар, а затем начинает болезненно, глухо стучать где-то в горле. Пэнси превзошла саму себя. Она одела невероятно, вызывающе открытое платье из тяжелого изумрудного шелка с сумасшедшим, глубоким вырезом на спине, который обнажает лопатки до самой талии, и вызывающим разрезом, открывающим бедро при каждом шаге. Она буквально виснет на Нотте, собственнически переплетая свои пальцы с его ладонью, прижимаясь к его плечу и то и дело заливисто, кокетливо смеясь, заглядывая ему в лицо.

Твой гриффиндорец что-то весело и увлеченно рассказывает тебе, жестикулируя, но ты не слышишь ни единого слова. В твоих ушах стоит плотный, звенящий гул. Твой разум мгновенно вспыхивает яростным, неконтролируемым пожаром ревности. Эмоции зашкаливают настолько, что ментальный барьер с грохотом рушится, и ты выплескиваешь в пространство огромный, хаотичный, отчаянный мысленный монолог, захлебываясь собственной обидой:

«Какая же Пэнси дура! Ну какая же она набитая, вульгарная, невыносимая дура! Зачем вообще натягивать на себя это платье, в котором едва можно дышать, если оно едва держится на её плечах?! Кому и что она пытается доказать этим вырезом?! И почему Тео так спокойно держит её за талию? Обязательно было класть руку именно туда, так низко?! Посмотрите на него, истинный слизеринский принц, безупречный, холодный, идет и даже не морщится! Ему, наверное, очень нравится этот вид. Конечно, она же чистокровная, утонченная, идеальная пара для него, не то что какая-то гриффиндорка, с которой можно тайно обниматься по углам в Выручай-комнате! Мерлин, он ведь за весь вечер даже не посмотрел в мою сторону... Ему просто наплевать. Он, наверное, притворялся тогда. Всё, что он говорил на коленях у двери — это просто минутная слабость, просто игра! Он меня больше не любит. Абсолютно точно не любит, раз может так спокойно и мягко улыбаться этой Паркинсон, пока я стою здесь, посреди этого чертова зала, и буквально сгораю заживо от боли! Зачем я вообще согласилась на это прикрытие?! Зачем я пришла с этим парнем?! Я хочу провалиться сквозь этот ледяной пол, хочу, чтобы меня вообще здесь не было, потому что видеть, как его руки касаются её голой спины — это самая настоящая смерть...»

Ты мысленно захлебываешься этими горькими, ядовитыми мыслями, чувствуя, как к глазам подступают горячие, обжигающие слезы. Ты резко отворачиваешься к стене, судорожно сжимая в руке подол своего платья, чтобы не разрыдаться на глазах у половины Хогвартса.

И вдруг, прямо посреди твоего хаотичного, ревнивого крика, ломая все твои выстроенные обиды, в самом центре твоего сознания раздается голос Теодора. Он звучит невероятно глубоко, отчетливо, твердо и с такой оглушительной, пронзительной нежностью, что у тебя перехватывает дыхание:

«Т/И, остановись. Прекрати этот бред, умоляю тебя, выслушай меня! Посмотри на меня прямо сейчас. Прекрати эту глупость, слышишь? Я люблю тебя больше всего на свете. Больше магии, больше этой дурацкой школы, больше жизни. Пэнси для меня — абсолютное, пустое место, я пригласил её только потому, что Малфой и его компания следят за каждым моим шагом и каждым вздохом. Мне тошно от её приторных духов, мне тошно от её рук и от этого вульгарного платья, к которому я притрагиваюсь так, словно это ядовитая тентакула! Мои глаза во всем этом зале видят только тебя. Ты выглядишь невероятно, у меня сердце останавливается каждый раз, когда я перевожу на тебя взгляд. Пожалуйста, не думай, что ты мне не нужна. Не смей сомневаться во мне, моя хорошая. Ты — единственное, ради чего я вообще терплю этот чертов бал».

Ты резко вскидываешь голову, сглатывая слезы, и находишь его взглядом через весь запруженный людьми зал. Теодор стоит у колонны и смотрит прямо на тебя поверх темной макушки Паркинсон. Его серые глаза горят таким упрямым, отчаянным и искренним чувством, что все твои страхи моментально тают, уступая место трепетному, сладкому облегчению.

Через полчаса, когда начинается быстрая музыка, Теодору удается под каким-то нелепым предлогом ускользнуть от навязчивой Пэнси. Он уходит в самый дальний, полутемный угол зала, ближе к огромным ледяным скульптурам у стены, берет с подноса бокал с напитком и судорожно выстраивает в голове ментальный блок Окклюменции. Он искренне уверен, что из-за грохота музыки, шума голосов и расстояния связь сейчас затихла, и ты его не слышишь. Он думает, что остался наедине со своими мыслями.

Но на Святочном Балу магия сломанного вредноскопа из-за твоего недавнего эмоционального всплеска работает на абсолютном максимуме. И теперь ты, затаив дыхание, отчетливо ловишь в своей голове его собственный, огромный, пугающе яростный и переполненный собственнической дикостью монолог:

«Мерлин, я больше не могу на это смотреть... Этот гриффиндорский придурок только что посмел положить руку ей на талию во время вальса. Я своими руками оторву ему эти конечности и скормлю кальмару в озере. Как он на неё смотрит! Глаза вылупил, слюни сейчас пустит на её платье, кретин слабоумный, недоношенный! И она... зачем она ему улыбается?! Зачем она вообще слушает его тупые шутки?! И это платье... зачем она надела именно его? У неё ведь такие потрясающие, нежные плечи, такая шея, а этот балабол пялится на них без всякого стыда, прямо у меня на глазах! Его пальцы касаются её ткани... Это должен быть я! Я должен держать её за руку, я должен прижимать её к себе и шептать ей на ухо, какая она красивая! Если этот идиот хотя бы еще раз прижмет её к себе ближе, чем положено по этому чертовому этикету, я плевать хотел на Малфоя, плевать на прикрытие, на чистокровные традиции, на всю эту конспирацию — я просто подойду, вырву её из его рук и прокляну этого ублюдка прямо посреди Большого зала на глазах у всех деканов! Она моя. Моя девочка от первого до последнего вздоха. А этот придурок не достоин даже в одном коридоре с ней стоять, не то что прикасаться к ней... Как же всё бесит. Убью его. Точно его прокляну...»

Теодор судорожно, до побелевших пальцев сжимает хрустальную ножку бокала, его челюсть так сильно сведена, что на бледных скулах ходят яростные желваки. Он стоит в тени ледяной фигуры, буравя твоего кавалера по-настоящему смертоносным, уничтожающим взглядом, готовый сорваться в любую секунду.

Ты прикусываешь губу, изо всех сил стараясь не рассмеяться вслух от переполняющего тебя счастья и нежности. Его безумный, огромный поток ревности оказывается еще более горячим и собственническим, чем твой собственный. Теперь ты точно знаешь, что, несмотря на чужих партнеров и фальшивые улыбки вокруг, этот бал от первой до последней секунды принадлежит только вам двоим.