Эхо чужих мыслей

Утро следующего дня начинается для тебя с катастрофы. Ты умудряешься проспать всё на свете, включая завтрак, и теперь мчишься по холодным коридорам подземелий, на ходу завязывая гриффиндорский галстук. Мало того, что первая лекция — История магии у профессора Бинса, так ещё и сесть придется рядом с Ноттом, потому что места на этот занудный предмет распределены строго по алфавиту.

Ты влетаешь в кабинет за секунду до появления призрака профессора и падаешь на стул рядом с Теодором. Он сидит с идеально ровной спиной, перед ним лежит идеально чистый пергамент, а в руке зажато новенькое перо. Тео даже не поворачивает к тебе головы, но ты кожей чувствуешь, как его ментальное поле недовольно сжимается при твоем появлении.

Бинс начинает бубнить свою лекцию о восстаниях гоблинов. В классе воцаряется абсолютная, мертвая тишина, прерываемая лишь редким похрапыванием с задних парт. И в этой звенящей тишине твой пустой желудок внезапно издает предательский, оглушительный и затяжной звук. Он звучит так громко, словно в животе у тебя проснулся венгерский хвосторог.

Ты замираешь, уставившись в одну точку. Щеки моментально вспыхивают густым румянцем. Ты хочешь провалиться сквозь землю, сгореть со стыда прямо здесь, на этом дурацком стуле, чтобы тебя развеяло ветром по запретному лесу. От ужаса ты напрочь забываешь о главном правиле вашей новой жизни. Твой мозг отключает логику, и ты начинаешь мысленно, наперебой, панически причитать, словно разговариваешь сама с собой:

«О Мерлин, хоть бы никто не услышал, хоть бы Бинс не обратил внимания, позор какой, какой кошмар! Боже, мне так стыдно, я сейчас просто умру от этого стыда! Ну почему мой желудок решил закричать именно в этой тишине? Это самый унизительный день в моей жизни, честное слово, я больше никогда не выйду из спальни...»

Ты продолжаешь мысленно заваливать себя упреками, закрыв лицо ладонями, как вдруг в этот панический монолог грубо и бесцеремонно врывается чужой, усталый голос. Он звучит прямо в центре твоего сознания:

«Т/И, ради всего святого, заткнись. Я слышу ВСЁ. Абсолютно всё. Каждый твой мысленный всхлип про позор и спальню бьет мне прямо в барабанные перепонки».

Ты резко убираешь руки от лица и поворачиваешь голову. Теодор по-прежнему смотрит строго перед собой на доску. Его лицо каменное, челюсть сжата, но на бледных скулах едва заметно проступает розоватый оттенок. Он не шевелит губами, но его мысленный голос продолжает ворчать в твоей голове:

«Твой желудок орет громче, чем декан Гриффиндора на матче по квиддичу. Ешь уже, пока мы оба не сошли с ума от твоего внутреннего монолога».

Ты опускаешь взгляд вниз и видишь, как длинные, изящные пальцы Теодора аккуратно пододвигают к тебе под столом половинку сэндвича с ветчиной и сыром, завернутую в плотную пергаментную салфетку. Он явно стащил его с завтрака для себя, но теперь жертвует тебе ради спасения собственного рассудка.

Ты застываешь, переводя взгляд с бутерброда на его абсолютно невозмутимый профиль. Твой стыд вспыхивает с новой силой, но к нему примешивается странное, теплое чувство. Ты осторожно берешь сэндвич, пряча его под партой, и мысленно, уже гораздо тише, произносишь:

«Спасибо, Нотт».

Теодор едва заметно дергает плечом, продолжая делать вид, что увлеченно конспектирует Бинса, но в твоей голове раздается его короткий, уже менее раздраженный ответ:

«Просто жуй молча. И думай о восстании гоблинов, а не о своей диете».

Ты откусываешь кусочек, чувствуя, как паника наконец отступает, а сидеть рядом с этим невыносимым слизеринцем становится чуточку легче.