Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

И в эту самую микросекунду, нарушая все законы природы и медицины, угасающий разум Даниэля Вэнса, три недели блуждавший в ледяном портовом тумане бездны, отчетливо уловил этот близкий, сводящий с ума аромат ванили и амбры. Он услышал её плачущий, певучий голос, сорвавший его маску портового короля. Внутри его выжженного нутра произошел сокрушительный ядерный взрыв. Безумная, всепоглощающая одержимость своей Бунтаркой и лавина удушающей жалости к её слезам сработали как спасительный детонатор.

Панический свист прямой линии кардиомонитора над их головами внезапно оборвался. Прибор выдал глубокий, ровный и невероятно мощный толчок.

Пип...

А затем еще один, более чистый и стабильный.

Пип... Пип... Пип...

Линия пульса выровнялась в идеальный ритм. И в это мгновение Даниэль Вэнс сделал тяжелый, глубокий вдох под прозрачным пластиком маски ИВЛ. Его татуированные черным пламенем пальцы на простыне рефлекторно, судорожно сжимаются в кулак, ломая оковы паралича. И потом он медленно открывает свои стальные серые глаза, окончательно возвращаясь из комы к жизни от звука её голоса.

Он смотрит прямо в её заплаканные шоколадные зрачки сквозь пластик маски, и его расширенные зрачки буквально выжигают её бледное лицо слоновой кости. Он не может говорить из-за трубки во рту, но в мыслях его стальная душа тоже что-то говорит, транслируя ей всю лавину своей мужской портовой силы и зрелой одержимости:

«Ханифа... Мирай... Бунтарка моя...» - бешено, сгорая от дикого счастья, говорит сам себе Даниэль в глубине своего вернувшегося сознания. - «Я слышу тебя... Слышу твою внутреннюю правду и твой скрытый шепот покаяния. Черт, я выжил ради твоего воздуха, Святоша! Я вернулся на нашу общую трассу вопреки трем неделям комы и этой тридцатьчетырехградусной бездне. Крис... ублюдок, я лично уничтожу его за этот шантаж у шкафчиков в школе, я выжгу любого, кто посмеет очернить твой темно-синий хиджаб или коснуться твоего лица! Можешь ненавидеть меня дальше на литературе, включать тотальное отрицание перед Брэдом, но больше никто не посмеет нарушить твои границы. Я твой невидимый щит, Ханифа... Твоя встречная полоса движения до самого конца этого проклятого Бостона. Я люблю тебя, Бунтарка. Просто дыши со мной».

Ханифа Мирай увидела вспышку его стальных глаз, поняла его безмолвное, великое признание без слов, и на её бледных губах на секунду появилась легкая, робкая улыбка девушки, которая спасла свой воздух. Её страшный религиозный грех был искуплен Всевышним. Она резко натянула капюшон куртки поверх своего темно-синего платка и бесшумно выскочила через служебную дверь бокса, растворяясь в ночном тумане Бостона, пока Даниэль оставался приходить в себя под мерный стук приборов.

понедельник встретил Бостон пронзительным, хрустальным холодом, который наконец-то разогнал затяжные портовые туманы над заливом. Бледное солнце лениво скользило по кафельным стенам центральной городской больницы, заливая первый бокс реанимации ярким, режущим светом. В палате больше не было слышно тяжелого, механического шипения аппарата искусственной вентиляции легких. Пластиковую трубку ИВЛ извлекли ещё вчера вечером - сожженные ледяной водой Атлантики легкие Даниэля Вэнса полностью окрепли после трех недель беспробудного забытья. Он дышал сам. Глубоко, ровно и уверенно.

Даниэль сидел на краю больничной койки, вальяжно откинувшись спиной на подушки. На нем было плотное черное худи с логотипом университета, капюшон опущен, а растрепанные темно-русые волосы были небрежно зачесаны назад. Его бледное лицо казалось высеченным из мрамора, жесткая линия челюсти была плотно сжата, а шрам на скуле заострился. Его стальные серые глаза больше не были мутными или стеклянными - в них горел чистый, неуправляемый и пугающе опасный огонь всепоглощающей, безумной одержимости. Спасительное чудо, случившееся три дня назад от невидимой ладони Ханифы Мирай, полностью переродило его выжженное нутро. Он вернулся портовым титаном, готовым переехать любую встречную полосу движения ради воздуха своей Бунтарки.

Вся его былая портовая злость, его месть за ожог от её циркуля и школьный пафос превратились в серый, тлеющий пепел. Его внутренняя правда - то, что он до судорог в кулаках любит эту девчонку в хиджабе, - лишила его остатков гордости. На его бледных губах играла жесткая, судорожная улыбка Сумасшедшего, когда он смотрел на свои капельницы. Полосы их судеб были намертво скованы вокруг этой палаты, и сойти с этого тлеющего пепелища они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир.

Вдруг тяжелая пластиковая дверь первого бокса реанимации с оглушительным грохотом отлетела в сторону. В палату стремительно, размашистым шагом ворвался Крис Миллер.

Лучший друг Даниэля выглядел пугающе взвинченным, его лицо было бледным от бешеного напряжения, а лисьи глаза буквально горели диким, парализующим азартом триумфа. Крис пропустил утренние уроки литературы, примчав в больницу Бостона сразу после рапорта дежурного врача о том, что капитан окончательно пришел в себя. Он лениво, яростно подергивал серебряное колечко в нижней губе, а его кожаная куртка яростно заскрипела, когда он в один широкий шаг подлетел к кровати Вэнса. Он был абсолютно, на сто процентов уверен, что настал момент его финального, сокрушительного реванша над мусульманкой.

- Дэн! Черт, Дэн, ты дышишь сам! Ты реально вернулся с того света! - паническим, захлебывающимся от торжества шепотом закричал Крис, и его раскатистый голос эхом разнесся по стерильному боксу. - Но теперь слушай меня сюда, портовый король! Наша трасса официально свободна, и мы сотрем эту кавказскую выскочку в порошок прямо сегодня! Я ведь ехал за твоим Ducati в ту ночь от самого клуба «Underground», Дэн. Я стоял в кустах на Чёртовом повороте и своими глазами, сквозь пелену маслянистого тумана, видел весь её трезвый толчок! Видел, как Ханифа Мирай в своем черном спортивном платке сделала шаг вперед и со всей силы швырнула тебя со скалы у маяка прямо в ледяную бездну!

Крис хищно, безумно оскалился, наклоняясь к самому лицу Даниэля:
- Я держал её на крючке ментального ада целых три недели в школе, Святоша едва дышала у своего шкафчика номер 114, пока ты валялся здесь бревном под ИВЛ! Я не шел к копам только потому, что ждал твоего пробуждения. И теперь, раз наш капитан очнулся - я готов сдать Ханифу копам прямо сейчас! У нас есть ордер на её арест за покушение на убийство первой степени! Её суровый отец Амир Мираев проклянет её имя, а кавказская монашка уедет на восемнадцать лет в федеральную тюрьму общего режима! Мы растопчем её полосу движения, Дэн!

Даниэль Вэнс застыл на подушках, словно его впечатали лицом в бетонную плиту третьего пирса. Слова Криса Миллера о её ментальном аде в коридорах школы, о слезах на физкультуре и об этой грязной, удушающей угрозе тюрьмой ударили его в грудь со страшной силой волейбольного блока, ломая остатки его портовой гордости. Его стальные серые глаза в одну микросекунду налились такой дикой, первобытной яростью портового хищника, от которой Крис подсознательно отпрянул назад.

Даниэль издал глухой, страшный рык взбешенного зверя. Превозмогая адскую, стреляющую боль в ушибленных ребрах и раненом бедре, он резко, сокрушительным движением здоровой правой руки сорвал с лица прозрачную пластиковую маску кислорода, с грохотом отшвыривая её на кафельный пол палаты.

В ту же секунду его забитая черным пламенем татуировок правая рука от запястья до самого локтя молниеносно взметнулась вперед. Даниэль мертвой, стальной хваткой перехватил Криса Миллера за шиворот кожаной куртки, силой срывая его с ног и притягивая лицо лучшего друга вплотную к своему. Вены на его татуированном предплечье вздулись, а из катетера на руке брызнула горячая алая кровь, мгновенно пачкая белую больничную простыню.

- Ты что натворил, тварь?! - хрипло, сорванным на яростный, леденящий душу свист шепотом прорычал трезвый Даниэль прямо в лицо испуганному другу. Его стальные зрачки расширились от лавинной, неуправляемой одержимости своей Бунтаркой. - Какая тюрьма, Миллер?! Какая камера общего режима?! Забери заявление, Крис! Перепиши рапорт в полиции Бостона прямо сейчас! Слышишь меня, Крис?!

Крис Миллер полностью онемел от дикого, парализующего шока, его серебряное колечко в губе судорожно задрожало, а лисьи глаза округлились от первобытного ужаса - он никогда не видел своего капитана в таком страшном, безумном гневе.

- Ты изменишь показания сегодня же! - захлебываясь кашлем и кровью из разбитых губ, жестко хрипел Даниэль, и его широкие портовые плечи судорожно затряслись от удушающего раскаяния и паники за её судьбу. - Ты скажешь копам и её хмурому отцу Амиру, что я был пьян в хлам! Скажешь, что я сам потерял контроль на скользкой траве у маяка из-за ноябрьского шторма и рухнул в обрыв, а камеры всё перепутали из-за густого тумана Чарльза! Если Ханифа Мирай сядет в тюрьму из-за меня - я вскрою себе вены прямо в этой палате, Крис! Я заслужил этот сокрушительный толчок на скале! Я сам, будучи абсолютно трезвым, обливал её грязью, растаптывал её веру, высмеивал её синий платок и её святость прямо за нашей партой на литературе! Я взвел для неё этот капкан на цоколе вместе с Хлоей! Я довел Бунтарку до этой точки кипения!

Даниэль медленно, со свистом выдыхая воздух, разжал свои татуированные пальцы, с глухим стуком отбрасывая Криса от своей кровати. Парень тяжело повалился обратно на больничные подушки, его бледное лицо со шрамом на скуле было мокрым от крупных, обжигающих слез сокрушительного бессилия и дикой любви, которые катились из его стальных глаз, пачкая воротник худи.

- Я люблю её, Крис... - хрипло, обнаженным и пугающе уязвимым шепотом в пустоту реанимационного бокса произнес Даниэль. Каждое его слово резало стерильный воздух как бритва. - Я до безумия, до чертовой агонии люблю эту девчонку в хиджабе. Я выжил в этой коме только потому, что три ночи назад её ванильный аромат пробил мой паралич, а её певучий голос умолял меня очнуться. Каждое её слово у кровати выжгло мне душу круче любого волейбольного блока. И я вытащу её из этого ада вины, Крис. Я выжгу весь этот проклятый Бостон, переверну доки Кембриджа, уничтожу пафос Хлои Грин и приму на себя любую пулю от её строгого отца Амира, но я буду её невидимым щитом. Её встречной полосой движения. Твой тайный школьный шантаж окончен на этой парковке. Пошел вон из палаты и меняй рапорт.

Крис Миллер, бледный как синева, медленно попятился к выходу из первого бокса реанимации, судорожно поправляя порванный воротник куртки. Его лисьи глаза были полны немого оцепенения. Он понял, что его капитан полностью потерял рассудок, его выжженное нутро переродилось в огне этой опасной, неуправляемой любви к Святоше вопреки всей кавказской гордости и портовой грязи. Крис молча вышел в коридор, полностью уничтожив свой ядовитый крючок. Шантаж у шкафчиков был стерт навсегда.

Ханифа Мирай в эту самую секунду сидела за их общей третьей партой литературы в 204-м кабинете школы. На её бледных губах слоновой кости появилась легкая, пронзительная и абсолютно безразличная улыбка Бунтарки, за которой она прятала свои кровоточащие слезы вины. Снаружи её хрустальный щит тотального отрицания перед Хлоей казался монолитным, но её бунтарское сердце совершало рваные кувырки под графитовым платьем. Она еще не знала, что Сумасшедший только что сломал её капкан, забирая всю её ментальную боль себе.

Глубокий ноябрьский вечер окончательно поглотил Бостон, укутав серые корпуса городской больницы плотной, леденящей пеленой Атлантического тумана. В стерильных коридорах отделения интенсивной терапии царила звенящая, пугающая тишина, насквозь пропитанная резким запахом озона, лекарств и спирта. Сальма Мираева буквально на несколько минут отошла от центрального медицинского поста в архив, и этот короткий промежуток времени стал для Ханифы Мирай финальной развилкой её личной трассы.

Ханифа плавно толкнула тяжелую пластиковую створку и зашла внутрь первого бокса реанимации. Дверь закрылась за её спиной с глухим, изолирующим щелчком, полностью отсекая её от внешнего мира. На ней сегодня было строгое закрытое платье графитового оттенка, а темно-синий шифоновый хиджаб сидел безупречно, булавка к булавке, выступая несокрушимым, священным щитом веры. Её руки были полностью здоровы, маска олимпийского самообладания снаружи казалась монолитной, но внутри её израненной души бушевал страшный, удушающий шторм. Она скрыто, глубоко и невыносимо сильно переживала. Каждая секунда в этом белом склепе давалась ей ценой колоссального ментального выгорания.

Даниэль Вэнс сидел на самом краю кровати, полностью окрепший после трех недель комы. Капюшон черного худи был опущен, растрепанные темно-русые волосы падали на лоб, а в стальных серых глаза больше не было прежнего волейбольного пафоса или портовой злости. Стоило близкому, сводящему с ума аромату её ванили и амбры заполнить стерильную палату, как Сумасшедший резко вскинул голову. Его забитая черным пламенем татуировок правая рука судорожно сжалась на краю белой простыни.

Ханифа остановилась строго в двух шагах от его подушки, удерживая жесткую бесконтактную дистанцию без харама. Её шоколадный взгляд, сквозь который больше не просвечивал хрустальный щит тотального отрицания, наполнился крупными, обжигающими слезами. Дикое, разрывающий грудь чувство религиозного греха посягательства на жизнь заставило её певучий голос сорваться на глухой, дрожащий шепот покаяния. Она пришла выполнить свой долг перед Всевышним и навсегда оборвать их встречные полосы движения.

- Я пришла, чтобы попросить прощения, Вэнс, - тихо, сквозь подступившие к горлу рыдания произнесла Ханифа, и её плечи под пальто мелко, судорожно затряслись от удушающей паники вины. - Мой осознанный толчок на обрыве у маяка... это был страшный, смертный грех перед Богом. Я поддалась своей черной ярости, и раскаяние за эту пятницу выжигает мне легкие каждую секунду за нашей пустой партой на литературе. Я умоляла Аллаха на коврике, чтобы ты выжил. И раз ты открыл свои стальные глаза - мой духовный долг закрыт. А теперь... теперь я пришла, чтобы сказать прощай.

Она смахнула слезу здоровой правой ладонью, и на её бледных губах слоновой кости появилась легкая, пронзительная и абсолютно уничтожающая улыбка Бунтарки:
- Наша общая трасса заблокирована навсегда. Крис Миллер видел мой толчок, его тайный шантаж у шкафчиков скоро превратится в реальный ордер. Мне исполнилось восемнадцать, меня посадят в федеральную тюрьму общего режима на долгие годы за покушение на убийство первой степени, а мой суровый отец Амир сотрет моё имя в радиоактивный пепел позора. Это мой финал. Прощай, Даниэль.

Ханифа плавно развернулась, собираясь натянуть капюшон куртки и навсегда исчезнуть в ночном тумане Бостона, уходя в свой капкан. Но Даниэль Вэнс не был бы Сумасшедшим, если бы позволил её полосе движения оборваться на этой грязной обочине.

- Стоять, Мирай! - хрипло, сорванным от лавинной, неуправляемой одержимости рыком выкрикнул Даниэль, нарушая тишину реанимации.

Парень резко, пренебрегая адской, стреляющей болью в ушибленных ребрах и раненом бедре, подорвался с кровати во весь свой огромный стодевяностосантиметровый рост. Его широкие портовые плечи содрогнулись, когда он в один широкий шаг сократил расстояние между ними, вырастая перед ней несокрушимой, давящей стеной и полностью перекрывая ей выход к двери. Он останавливает её своим присутствием, обдавая Ханифу горьким портовым парфюмом и бензином, ломая остатки её личных границ. Его забитая татуировками правая рука судорожно замерла в воздухе в сантиметре от её плеча - он безумно хотел прижать её к своей груди, но упрямо держал дистанцию, уважая святость её темно-синего хиджаба.

- Никуда ты не уйдешь, Бунтарка, - пугающе тихо, обнаженным шепотом, в котором плескалась лавина мужской силы и раскаяния, процедил Даниэль, в упор буравя её заплаканные шоколадные глаза своими стальными зрачками. На его бледных губах со шрамом на скуле появилась жесткая, судорожная улыбка. - Твой прощальный заезд отменяется. Тюрьмы не будет, Ханифа. Никакие копы Бостона не коснутся твоего лица наручниками, и твой отец Амир не узнает про этот обрыв. Потому что заявление забрали. Крис Миллер стер все дорожные камеры, переписал рапорт и навсегда закрыл свой ядовитый рот. Шантаж окончен, Мирай. Для закона я просто пьяным потерял контроль на скользкой траве у маяка и рухнул со скалы из-за шторма. Ты чиста перед этим миром.

Ханифа застыла на месте, её бледное лицо слоновой кости на секунду исказилось от дикого, парализующего шока. Но в следующую секунду её хрустальный щит тотального отрицания взвелся с новой, сокрушительной силой. Вся её кавказская гордость, её вековые принципы и прошлый опыт школьных интриг заставили её шоколадные глаза сузиться, превратившись в две ледяные щели.

Она посмотрела на Даниэля с глубоким портовым презрением. Ханифа не верит ни единому его слову. Она просто стоит и смотрит на Даниэля, выстроив между ними глухую стену ледяного безмолвия. В её глазах застыло абсолютное недоверие.

Ему невыносимо, дико больно от этого её прозрачного, уничтожающего взгляда. Даниэль чувствовал, как её молчание выжигает его легкие сильнее, чем холодное течение реки Чарльз. Его портовое эго, его гордость короля школы - всё это плавилось и превращалось в пепел от её немого обвинения. Каждое воспоминание о его прошлых поступках рикошетом било по его собственному нутру, причиняя адскую ментальную агонию.

Она вспомнила всё. Вспомнила его малодушие в кабинете директора, когда он назвал свою прошлую помощь «дешевой портовой жалостью к побитой собаке». Вспомнила, как он своим трусливым молчанием развязал руки Хлое, из-за чего чирлидерши устроили ей травлю и прессовали её на физкультуре, разбивая лицо до крови прямо на паркете спортзала. Думать, что после всего этого кошмара портовая банда Криса Миллера просто так уничтожила ордер, казалось ей абсурдной, грязной ложью.

- Ты снова врешь мне в лицо, Вэнс, - ледяным, пугающе чистым певучим тоном ответила Ханифа, и её голос отсек любые попытки оправдаться. Из её глаз снова хлынули слезы глубокой обиды. - Это твоя новая, изощренная игра. Новый капкан для моего одиннадцатого класса. Ты хочешь, чтобы я расслабилась, вернулась за нашу общую парту литературы, а потом Крис сольет видео копам на глазах у моего отца. Твоё портовое эго не способно на благородство. Я сама виновата, я совершила грех, и я приму свое наказание в камере, но больше никогда не позволю тебе пачкать мою трассу. Наш разговор окончен.

Даниэль Вэнс стоял прямо перед ней, тяжело и прерывисто дыша. . Его выжженное нутро разрывалось от удушающей боли из-за её тотального недоверия. Он понимал, что его прошлое предательство заслужило этот ледяной щит, но его одержимость ею теперь была пугающе зрелой.

Понимая, что слова больше не помогают пробить её оборону, Даниэль после такого поступка он сделал так: парень резко развернулся, подошел к прикроватной тумбочке и своей правой рукой, полностью покрытой черным пламенем татуировок от запястья до локтя, рваным движением вытащил из медицинского конверта официальный документ. Это была копия нового, заверенного полицией Бостона рапорта Криса Миллера об отсутствии претензий и окончательном закрытии дела за отсутствием состава преступления.

Даниэль с силой, демонстративно швырнул эти листы прямо на жесткий матрас перед её глазами, доказывая свою внутреннюю правду перед лицом Бунтарки. На бланках четко отблескивали официальные синие печати штата Массачусетс.

- Смотри, Ханифа! Смотри на эти чертовы бумаги, если не веришь моему голосу! - хрипло, сорванным на уязвимый шепот голосом прокричал Даниэль, и его широкие плечи судорожно затряслись от подступивших рыданий полного отчаяния. - Я заставил его переписать рапорт, Мирай! Я пообещал Крису, что сам вскрою себе вены прямо в этом боксе реанимации, если с твоей головы сорвут хотя бы одну булавку этого темно-синего платка! Мне глубоко наплевать на мое капитанство и на суды твоего отца! Да, я был трусом у директора, защищал свое грязное портовое эго, и за эту ложь ты хладнокровно швырнула меня в обрыв скалы. Я заслужил этот толчок, Ханифа! Но три ночи назад, умирая под ИВЛ с тридцатью четырьмя градусами температуры, я выжил только потому, что твой скрытый шепот умолял меня очнуться! Я люблю тебя, Ханифа Мирай... Люблю до чертовой агонии вопреки твоей вере, твоему отцу Амиру и всему нашему одиннадцатому классу! И я буду твоим вечным, невидимым щитом, даже если ты никогда больше не посмотришь в мою сторону.

Ханифа Мирай застыла, её шоколадные зрачки неотрывно смотрели на официальные печати на простыне, а затем перевелись на его мокрое от слез лицо Сумасшедшего. Её хрустальный щит тотального отрицания окончательно превратился в радиоактивный, черный пепел вины и скрытого трепета. Она поняла: он не врет. Он действительно выжег своё нутро, чтобы вернуть ей воздух и спасти её от тюрьмы. На её бледных губах появилась робкая, ослепительно красивая улыбка Бунтарки, предназначенная только для него одного. Полосы их движения в одиннадцатом классе были намертво, железными тросами скованы вокруг этого искупления.

В стерильной полутьме реанимационного бокса номер один время словно превратилось в густую, вязкую смолу. Документы с официальными синими печатями полиции Бостона лежали на белой простыне прямо перед Ханифой. Бумага, подтверждающая, что Крис Миллер полностью аннулировал свой рапорт и навсегда закрыл дело, тускло отблескивала в лучах уходящего ноябрьского солнца.

Ханифа Мирай стояла в глубоком, парализующем ступоре. Её здоровая правая рука так и застыла в воздухе, не долетев до капюшона куртки, а шоколадный взгляд неотрывно, мертвой хваткой прирос к этим строчкам. Воздух в её легких замер, превращаясь в лед. Её безупречный темно-синий шифоновый хиджаб слегка колыхался от её прерывистого, рваного дыхания.

В эту самую микросекунду внутри неё вспыхнула дикая, оглушительная радость. Сердце под строгим графитовым платьем сделало такой тяжелый, безумный кувырок, от которого у Бунтарки перехватило дыхание. Каждая клетка её израненной души закричала от этого лавинного, невыносимого трепета.

Он любит... Её любит...

Этот портовый титан, этот Сумасшедший, чей ядовитый шквал грязных оскорблений на литературе всю неделю выжигал её границы, только что сдал ей свою душу без остатка. Он выжил в тридцатичетырехградусной бездне комы ради её воздуха. Он заставил Криса замолчать, угрожая вскрыть себе вены прямо на капельницах, лишь бы спасти её от восемнадцати лет федеральной тюрьмы. Лавина удушающей, портовой жалости и скрытого восхищения его пугающей силой на секунду полностью затопила её хрустальный щит.