Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Пронзительный, истошный вой сирены скорой помощи в очередной раз разорвал серую пелену ноябрьского дня, отражаясь от мокрого кирпича школьных стен. Бело-красная машина на бешеной скорости вылетела с территории Центральной школы Бостона, разрезая колесами глубокие маслянистые лужи. Внутри салона, на жестких носилках, лежала Ханифа Мирай.

Её маска олимпийского самообладания, её идеальный хрустальный щит тотального отрицания - всё это осталось лежать рваными осколками на лакированном паркете спортзала. Она находилась в глубоком, тяжелом полуобмороке. Лицо слоновой кости было призрачно-бледным, а эластичный черный платок, который физрук торопливо и бережно накинул на её голову перед погрузкой, потемнел от горячей, ярко-алой крови, продолжавшей сочиться из рассеченного носа. Её руки были раскинуты вдоль туловища, пальцы правой руки, еще минуту назад сжимавшие паркет в тихих рыданиях, теперь бессильно обмякли. Ментальное истощение, удушающая паника от совершенного греха и этот подлый, сокрушительный удар мячом Хлои и Криса окончательно сорвали её колеса с трассы. Она больше не могла держать этот удар в одиночку. Она просто устала.

Машина скорой помощи с визгом шин преодолела финальный поворот и затормозила у дверей приемного покоя городской больницы Бостона - той самой, где в первом боксе реанимации четвертую неделю задыхался на аппарате ИВЛ Даниэль Вэнс. Траектории их чужих полос движения снова стягивались в один смертельный, радиоактивный узел.

Стеклянные двери приемного отделения с грохотом разъехались, пропуска звуки штормового ливня и крики дежурной бригады.
- Пациентка Ханифа Мирай, восемнадцать лет! Тяжелый полуобморок на фоне острой кровопотери и крайнего нервного истощения! Давление критическое! - громко докладывал санитар, толкая каталку по длинному, стерильному коридору.

Сальма Мираева стояла у центрального медицинского поста, заполняя журналы обходов. Услышав фамилию своей младшей сестры, старшая сестра застыла на месте, и пластиковая ручка с глухим стуком выпала из её онемевших пальцев. Сальма подлетела к каталке в один широкий шаг, и её карие глаза округлились от дикого, парализующего шока. Видеть свою гордую Ханифу - Бунтарку - без чувств, с залитым кровью лицом и сбившимся черным платком, было для неё сокрушительным нокаутом.

- Ханифа! О Аллах, Ханифа, что произошло?! - захлебываясь от подступивших к горлу слез, панически закричала Сальма, хватая сестру за холодную, неподвижную ладонь.

- Её ударили мячом на уроке физкультуры, - отрывисто бросил врач, оттесняя Сальму в сторону. - Срочно готовьте вторую палату интенсивной терапии! Капельницу с физраствором и глюкозой, немедленно! Остановите носовое кровотечение. Девочка полностью выгорела изнутри, её нервная система сдалась.

Сальма шла следом за каталкой, её плечи под белым медицинским халатом судорожно тряслись от глухих, разрывающих грудь рыданий. Она знала реальную портовую тайну этого месяца. Знала, через какой ад религиозного покаяния и вины Ханифа каждую ночь проходила на своем молитвенном коврике из-за толчка Даниэля у маяка. И этот школьный хейт во главе с Крисом Миллером окончательно уничтожил её сестру. Сальма бережно помогла переложить Ханифу на жесткий больничный матрас, поправила край её черного хиджаба, оберегая её святость даже в беспамятстве, и подключила датчики к её правой руке. Кардиомонитор во второй палате выдал частый, слабый писк, фиксируя крайнюю степень изнеможения Бунтарки.

И в эту самую минуту, когда Ханифу укладывали на койку всего через одну тонкую стену, в первом боксе реанимации произошло нечто пугающее, перед лицом которого медицина оказалась бессильна.

Даниэль Вэнс, чей разум почти месяц блуждал в ледяном, маслянистом портовом тумане беспробудной комы, словно кожей, каждым оголенным нервом своего стодевяностосантиметрового тела почувствовал её появление. В его запертом в темноте нутре пронесся отголосок её недавних, беззвучных слез на паркете спортзала. Этот близкий, сводящий с ума аромат ванили и амбры, смешанный с запахом свежей крови, пробил глухую стену медикаментозного забытья, возвращая его душу к жизни. Его кардиомонитор, до этого выдававший редкие, панические сбои аритмии, внезапно зашелся в бешеном, рваном ритме.

Пип-пип-пип-пип...

Внутри его выжженной, погруженной во мрак головы вспыхнул яростный, неоновый пожар. Трезвый Даниэль Вэнс очнулся внутри собственного ментального лабиринта. Он отчетливо слышал, как шипит пластиковая трубка аппарата ИВЛ у него во рту, чувствовал капельницы в своих татуировках пламени, но его тело не слушалось его. В его мыслях, в самом центре его паранойи и безумной одержимости Бунтаркой, зазвучал его собственный, сорванный от удушающей портовой жалости и раскаяния голос.

«Нет... Черт, так нельзя...» - бешено, сгорая от паники, говорил сам себе Даниэль в глухой темноте своего сознания. - «Так нельзя! Слышишь меня, Вэнс?! Хватит валяться в этом белом склепе! Хватит сбегать на обочину! Она ломается там, за этой стеной... Её хрустальный щит разбит, а её сердце задыхается под этой виной из-за твоего толчка! Нужно очнуться... Немедленно очнуться! Выжги эту пневмонию, сломай эту кому, Дэнни, открой эти чертовы глаза!»

Он кричал внутри себя, транслируя всю лавину своей мужской портовой силы к закрытым векам. Его пальцы, забитые черным пламенем татуировок от запястья до самого локтя, судорожно, до белизны в суставах попытались сжаться в кулак на белой простыне, чтобы разорвать провода и капельницы. Ему нужно было встать, переступить через эту стену, закрыть её своим телом от школьного хейта и стать её невидимым щитом вопреки всему Кембриджу.

«Ну же! Очнись! Дыши ради неё!» - безумным набатом билась мысль в его черепе.

Но Даниэль Вэнс не мог.

Медикаментозный капкан гипотермии и острая пневмония намертво держали его тело в тисках паралича. Его веки оставались тяжелыми, словно налитыми свинцом, мышцы не слушались, а пластиковая трубка ИВЛ продолжала качать кислород в его безвольную грудную клетку. Он рвался наружу на полной скорости своего Ducati, но его полоса движения была заблокирована. Из его закрытых стальных глаз прямо по бледным щекам, мимо шрама на скуле, покатились крупные, обжигающие слезы сокрушительного бессилия и мужского позора, пачкая больничную подушку. Он был портовым королем, но сейчас не мог сделать даже одного вдоха без помощи приборов, оставляя свою Бунтарку увядать в соседней палате.

В реанимационном отделении воцарилась страшная, наэлектризованная тишина двух параллельных кардиомониторов. Во второй палате Ханифа Мирай лежала без чувств под капельницами, её бледное лицо слоновой кости было неподвижным, а из её шоколадных глаз в полуобмороке продолжали беззвучно катиться слезы ментальной усталости. А в первом боксе Даниэль Вэнс безмолвно выл от агонии внутри собственного разума, запертый в беспробудной коме, и его татуированная рука мелко, судорожно дрожала на простыне.

Крис Миллер, Марк Стоун и Брэд, примчавшиеся следом за скорой Ханифы, испуганно сидели на металлических стульях в холле ожидания. Крис яростно, до крови терзал серебряное колечко в нижней губе, а его лисьи глаза были круглыми от первобытного страха. Он кожей чувствовал, что их грязный бросок мяча на физкультуре запустил цепную реакцию, которая сотрет их волейбольную банду в порошок. Сальма Мираева стояла между двумя дверями палаты, и её сердце совершало рваные кувырки от этой удушающей тишины.

Глубокая ноябрьская ночь окончательно поглотила Бостон, укутав город плотным, маслянистым саваном Атлантического тумана. За панорамными стеклами отделения реанимации штормовой ливень сменился ленивой, глухой изморосью. В коридорах клиники воцарилась звенящая, стерильная тишина, пахнущая озоном, спиртом и медикаментами. На центральном посту Сальма, обессилевшая от рыданий и паники, ненадолго уснула, уронив голову на скрещенные руки прямо поверх историй болезней.

Во второй палате интенсивной терапии Ханифа Мирай медленно, судорожно вздохнула и приоткрыла свои огромные шоколадные глаза.

Маска олимпийского самообладания и хрустальный щит тотального отрицания возвращались к ней с колоссальным, изнуряющим трудом. В глазах всё еще двоилось, стены плыли, а голова после тяжелого полуобморока на лакированном паркете спортзала казалась налитой свинцом. Из её носа больше не шла ярко-алая кровь, но бледное лицо слоновой кости со свежими ссадинами выглядело абсолютно истощенным. Ханифа аккуратно, здоровой правой рукой поправила эластичный черный спортивный платок, который плотно скрывал её шею и волосы. Вера оставалась её единственным невидимым щитом.

В ту же секунду внутри её израненной души с новой, сокрушительной силой взвился радиоактивный пепел вины. Дикое, разрывающее грудь чувство страшного религиозного греха посягательства на жизнь сдавило её горло удушающим спазмом. Она совершила это осознанно. Столкнула трезвого Вэнса со скалы у маяка. И теперь, находясь всего через одну тонкую больничную стену от его угасающего пульса, Ханифа полностью сходила с ума от этой неизвестности и удушающей портовой жалости к нему.

Она приняла безумное, бунтарское решение. Шатаясь от дикого, парализующего головокружения, Ханифа медленно спустила ноги с жесткого матраса. Правой рукой она хладнокровно, без единого звука выдернула иглу капельницы с физраствором из своего запястья, не обращая внимания на каплю крови. Удерживая равновесие и опираясь спиной о холодный бетон стены, Бунтарка сделала несколько неуверенных, рваных шагов к двери палаты. Капкан её личного ада требовал этого виража.

Ханифа плавно толкнула тяжелую пластиковую створку и бесшумно, словно призрачная тень, выскочила в пустой полумрак коридора реанимации. Каждая секунда давалась ей ценой колоссального ментального выгорания, но её полоса движения была намертво намотана на его аппарат ИВЛ. Она сделала несколько шагов, подошла к первому боксу и зашла внутрь палаты Даниэля Вэнса. Дверь закрылась за её спиной с глухим, изолирующим щелчком.

Внутри реанимационного бокса стояла гнетущая, удушающая полутьма, разрезаемая лишь бледным синеватым светом приборов. Даниэль лежал неестественно неподвижно под слоями термоодеял, словно поверженный портовый титан. Из его рта торчала прозрачная трубка аппарата искусственной вентиляции легких, которая с механическим шипением качала кислород в его слабые легкие. Его правая рука, забитая черным пламенем татуировок от запястья до самого локтя, бессильно покоилась на белой простыне, покрытая следами от бесконечных капельниц с адреналином. Кардиомонитор за его спиной выдавал частый, прерывистый писк, фиксируя критические сбои ритма. Линия его пульса стремительно теряла свой ход.

Ханифа медленно приблизилась к его кровати, но остановилась строго в двух шагах от его подушки, удерживая жесткую дистанцию. Никакого харама, никаких прикосновений к руке чужого мужчины - законы веры и традиции её кавказского дома Амира Мираева оставались неприкосновенными даже на пороге вечной темноты. Её правая здоровая рука судорожно, до белизны в костяшках сжала край её длинного черного пальто.

Из её огромных шоколадных глаз, сквозь которые больше не просвечивал школьный лед безразличия, хлынули крупные, обжигающие слезы. Её сильная аура спокойствия была полностью разрушена виной. Она пахла сладкой ванилью и амброй - ароматом, который мгновенно заполнил стерильное пространство бокса. Ханифа медленно опустила голову, и её певучий голос, сорванный на глухой, дрожащий и невероятно нежный шепот покаяния, разнесся в тишине палаты:

- Прости меня, Всевышний... - захлебываясь от слез и удушающей паники, прошептала Ханифа, и её плечи под пальто мелко, судорожно затряслись от разрывающих грудь рыданий. - Я совершила грех гордости, я сама столкнула его в эту бездну у маяка. Прости мою черную ярость, о Аллах... Не забирай его жизнь. Не дай мне стать убийцей. Дэнни... Дэнни, очнись. Прекрати спать, Сумасшедший. Твоя пустая парта на литературе выжигает мне легкие. Крис Миллер устроил мне настоящий ад у шкафчиков, Хлоя разбила мне лицо мячом на физкультуре, но мне плевать на их портовую злость. Я просто хочу, чтобы ты дышал. Очнись, Вэнс...Просто начни дышать ради моего воздуха... Прошу тебя, очнись, Дэнни...

Часть III: Ментальная агония Сумасшедшего

И в эту секунду, нарушая все законы медицины, Даниэль Вэнс услышал её.

Его угасающий разум, четвертую неделю бродивший в ледяном, маслянистом портовом тумане беспробудной комы, отчетливо уловил этот близкий, сводящий с ума запах ванили. Услышал её плачущий, певучий голос, сорвавший его маску портового короля. Внутри его выжженного, погруженного во мрак нутра произошел сокрушительный, тектонический взрыв. Безумная, всепоглощающая одержимость своей Бунтаркой и лавина удушающей портовой жалости к её слезам сработали как спасительный ядерный детонатор.

Внутри своей головы Даниэль очнулся окончательно, его мысли бились о череп со страшной силой волейбольного блока. Его кардиомонитор резко изменил свой ритм, фиксируя запредельный всплеск активности мозга.

Пип-пип-пип-пип...

«Ханифа... Мирай... Бунтарка моя...» - бешено, сгорая от дикого, парализующего шока и счастья, закричал сам себе Даниэль в глухой темноте своего сознания. - «Я слышу тебя! Слышу каждое твое слово, твой скрытый шепот! Черт... я слышу, как ты плачешь из-за этого проклятого греха, слышу про Хлою и этот грязный бросок мяча на физкультуре! Крис... ублюдок, я уничтожу его за этот шантаж у шкафчиков!»

Даниэль рвался наружу на полной скорости своего Ducati, транслируя всю свою мужскую портовую силу к закрытым векам. Его стальная душа вопила от ярости и раскаяния, его эго было полностью растоптано её слезами.

«Мне нужно очнуться! Немедленно! Открыть эти чертовы глаза, встать с этой койки и закрыть тебя своим телом от всей этой школы!» - безумным набатом колотилась мысль в его разуме. - «Черт... черт... черт! Ну же, Вэнс! Пошевелись!»

Но Даниэль Вэнс чертовски, пугающе не мог даже пошевелиться.

Медикаментозный капкан глубокой комы и острая пневмония намертво, железными цепями сковали его тело. Его веки оставались тяжелыми, словно налитыми свинцом, мышцы были полностью заблокированы параличом, и он даже пальцем не мог пошевелить на белой простыне. Провода и капельницы в его татуировках пламени казались ржавыми оковами. Он слышал её шаги в двух метрах от себя, чувствовал её удушающую портовую жалость, но оставался заперт внутри собственного безвольного трупа. Из его закрытых стальных глаз прямо по бледным щекам, мимо шрама на скуле, покатились крупные, обжигающие слезы сокрушительного бессилия и мужского позора, впитываясь в больничную подушку. Портовый титан лежал бревном, не в силах подать ей даже один невидимый знак.

Ханифа стояла в двух шагах, и её шоколадный взгляд неотрывно смотрел на его измученное лицо под пластиком маски ИВЛ. Она увидела, как по его бледной скуле со шрамом покатилась эта одинокая, крупная слеза. Она поняла: её Сумасшедший слышит её. Его запертая в темноте реанимации душа приняла её внутреннюю правду покаяния. Кардиомонитор над их головами внезапно прекратил свой панический свист, выдав первый, глубокий, ровный и стабильный ритм от её голоса. Линия пульса выровнялась в идеальный ход.

Пип... Пип... Пип...

Ритм его жизни был спасен её бесконтактным визитом, её молитва Аллаху была услышана. Но Даниэль продолжал находиться в глубоком беспамятстве, не в силах открыть свои стальные серые глаза или сжать ладонь в кулак. Капкан комы держал оборону.

Ханифа плавно вытерла обжигающие слезы со щек здоровой правой ладонью. На её бледных губах на секунду появилась легкая, пронзительная и абсолютно ироничная улыбка Бунтарки - она даровала своему портовому раздражителю прощение за его прошлый ядовитый шквал грязи. Она сделала шаг назад, резко натянула капюшон пальто поверх своего черного спортивного платка и бесшумно выскочила через служебную дверь бокса, растворяясь в ночном Кембриджском тумане, возвращаясь в свой капкан домашнего ареста отца Амира.

Даниэль остался лежать в палате, безмолвно воя от агонии внутри собственного заблокированного разума, а в его легких горел радиоактивный пепел её воздуха. Полосы их движений в одиннадцатом классе Бостона были намертво, железными тросами скованы вокруг этого спасительного ритма реанимации, и сойти с этого тлеющего пепелища чужой полосы движения они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир. Вторая книга дилогии закрывала свой самый надрывный, кровоточащий раунд, открывая дорогу тотальной войне за выживание.

Прошло еще три бесконечных дня. Наступил новый, промозглый ноябрьский понедельник. Бостон задыхался в тисках непрекращающейся ледяной измороси, которая серой пеленой размывала очертания школьной парковки Центральной школы. Гул сотен голосов в главном холле Центральной школы Бостона затих, едва Ханифа Мирай переступила порог.

Она шла своей привычной, размеренной и царственной походкой, удерживая подбородок высоко поднятым. Её бледное лицо слоновой кости казалось высеченным из камня, а ссадина на скуле от подлого удара волейбольного мяча Хлои Грин успела затянуться, оставив лишь едва заметный след. На ней было строгое закрытое платье глубокого черного оттенка и безупречно, булавка к булавке, повязанный темно-синий шифоновый хиджаб. Ткань плотно скрывала её шею и волосы, выступая несокрушимым щитом её веры. Снаружи она была сильной, как огонь. Одинокий ледокол, готовый продолжать одиннадцатый класс вопреки домашнему аресту отца Амира Мираева.

Ханифа плавно зашла в 204-й кабинет литературы и заняла свое место за их общей третьей партой у окна. Рядом с ней по-прежнему зияла удушающая, радиоактивная пустота. Даниэль Вэнс всё еще находился в глубокой медикаментозной коме, запертый внутри своего заблокированного параличом тела. Ханифа раскрыла здоровой правой рукой кожаный блокнот, включая режим тотального, уничтожающего отрицания, но внутри её израненной души бушевал страшный шторм. Она скрыто, глубоко и невыносимо сильно переживала за него. Она помнила ту ночь в реанимации, помнила его безмолвные слезы бессилия, и осознание страшного религиозного греха посягательства на жизнь выжигало её легкие дотла.

Время, точно безумный гонщик на ночном портовом шоссе, стремительно понеслось вперед, отсчитывая секунды чужого, остывающего времени. Потом проходят ещё дни. Почти месяц Центральная школа Бостона жила в режиме глухого, испуганного безмолвия. Третья парта на литературе оставалась мертвой зоной. Волейбольная банда Дэна окончательно забросила тренировки, а его мама Ева Вэнс круглосуточно дежурила в белом склепе реанимации, выплакав все слезы отчаяния.

Для Ханифы эти три недели стали персональным, радиоактивным адом на земле. Ментальное выгорание и удушающая вина перед Богом каждую секунду сжигали её изнутри. Каждую ночь дома, вопреки жесткому контролю строгого отца Амира, она запирала дверь, срывала хиджаб и в слезах падала на колени перед молитвенным ковриком, беззвучно захлебываясь от рыданий и удушающей паники: «О Аллах... прости мой грех гордости, я сама столкнула его со скалы в бездну. Прости мою черную ярость, Всевышний... Дай ему выжить! Не дай мне стать убийцей!». Под её платьем сердце совершало рваные кувырки. Сильная аура Бунтарки превратилась в пепел вины, и скрытые, невыносимо сильные переживания высасывали из неё последние силы.

В воскресенье вечером, когда три недели её личного ада подошли к критическому тупику, Сальма тайно, панически позвонила ей прямо с поста реанимации. Из динамика телефона раздался дикий, истошный и полный парализующего ужаса крик старшей сестры, которая дежурила на медицинской практике.

- Ханифа! О Аллах, Ханифа, срочно приезжай! Это конец! - захлебываясь от глухих, разрывающих грудь рыданий, закричала Сальма. - Сердце Даниэля останавливается! Приборы выдают критические сбои, адреналин не держит кардиоритм, пульс уходит в ноль! Кардиомонитор выдает прямую линию! Врачи зашли в четвертый бокс с дефибриллятором! Он умирает, Ханифа! Живее!

Ханифа Мирай не стала тратить время на слезы слабости. Капкан времени закрывался. Она резко, со стуком сбросила телефон, накинула куртку поверх длинного графитового платья и идеально, булавка к булавке, повязала свой черный шифоновый хиджаб. Ломая жесткий домашний арест отца, Бунтарка бесшумимо спустилась через веранду и села в седло своего Kawasaki Ninja. На бешеной скорости под сто пятьдесят километров в час, идеально контролируя руль здоровыми руками, она разрезала маслянистый туман портового шоссе, летя сквозь проливной ливень Атлантики прямо к его реанимации. Байк со свистом преодолел Чёртов поворот и замер у архивного входа клиники.

Ханифа бесшумно пробралась через служебный лифт Сальмы на четвертый этаж и ворвалась в первый бокс реанимации. Створка двери закрылась за её спиной с глухим щелчком, полностью отсекая её от стерильного холла, где Ева Вэнс выла от горя на руках у Криса Миллера.

Внутри реанимационного бокса стояла гнетущая полутьма, разрезаемая лишь бледным синеватым светом приборов. Даниэль Вэнс лежал на жестком матрасе, неподвижный, словно поверженный портовый титан. Из его рта торчала прозрачная трубка аппарата ИВЛ, которая с механическим шипением качала кислород. Кардиомонитор за его спиной выдавал длинный, непрерывный и панический свист прямой линии пульса.

Пи-и-и-и-и-и-и-п...

Сердце Сумасшедшего остановилось. Медицина была бессильна. Но Ханифа Мирай пошла на свой финальный, запредельный вираж искупления. Ханифа приходит к самой его кровати, но останавливается строго в двух шагах от его подушки, удерживая жесткую дистанцию без харама, не нарушая священные законы веры и традиции кавказского дома. Её правая здоровая рука судорожно сжала край её собственного пальто, а из огромных шоколадных глаз хлынули крупные, обжигающие слезы раскаяния и удушающей портовой жалости к нему. От её фигуры мгновенно пахнуло сладкой ванилью и амброй - ароматом, который полностью пробил стерильный запах озона.

Ханифа медленно опустила голову, и её певучий голос, сорванный на глухой, дрожащий шепот покаяния перед Всевышним и перед ним, хлестко разорвал мертвую тишину палаты:

- Даниэль... - сквозь слезы и удушающую панику говорит ему Ханифа, и её голос вибрирует от концентрированной силы её бунтарского духа. - Прекрати спать, Сумасшедший... Твоя пустая парта на литературе выжигает мне легкие три недели. Крис Миллер устроил мне настоящий ад у шкафчиков, Хлоя разбила мне лицо мячом на физкультуре, но мне плевать на их портовую злость. Я приехала вернуть твой воздух, Вэнс. Слышишь меня? Наша общая трасса ждет твоего Ducati. Я умоляю тебя, нарушь этот чертов паралич... Очнись, Дэнни! Не смей умирать из-за моего толчка! Очнись! Просто начни дышать со мной в одном ритме... Очнись!