Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Ханифа медленно опустила ладони, поднимая свое исхудавшее, бледное лицо слоновой кости к суровому, чернильному небу Кембриджа. Её певучий голос, сорванный на глухой, плачущий и невероятно нежный шепот покаяния, разнесся над ревущим океаном, ломая все её прошлые границы:

- О Аллах... Всевышний, прости меня, - захлебываясь от слез и удушающей паники, молилась Ханифа, и её плечи под курткой мелко, судорожно тряслись от разрывающих грудь рыданий. - Я поддалась своей гордости, совершила страшный грех на этом самом месте. Я не хотела быть убийцей... Прости мою черную ярость, о Аллах. Я умоляю Тебя, соверши чудо... Сделай так, чтобы Даниэль выжил. Пусть его легкие дышат, пусть кардиомонитор вернет ровный ритм. Не забирай его жизнь из-за моего толчка. Я устала от этой мертвой тишины, устала выгорать каждую секунду за нашей пустой партой на литературе... Пусть он откроет свои стальные серые глаза, Всевышний. Прости меня... Дай ему выжить. Просто дай ему воздух...

Она молилась долго, отдавая всю свою сильную ауру спокойствия в этот штормовой ветер ради спасения его угасающего пульса. От её фигуры на обрыве веяло таким чистым, трепетным раскаянием, перед лицом которого вся былая школьная ненависть казалась пустым местом. Наконец, выплакав все слезы позора и вины перед Богом, Ханифа поднялась с колен. На её разбитых губах на секунду появилась легкая, пронзительная улыбка Бунтарки - её духовная исповедь была окончена. Она натянула тяжелый шлем, завела Kawasaki и плавно поехала обратно в сторону своего капкана домашнего ареста. Она чувствовала, что её полоса движения теперь намертво, кровавыми узлами скована вокруг этой палаты реанимации.

Ночная трасса Бостона была окутана плотной, вязкой серой завесой. Kawasaki Ханифы ровно шуршал шинами по мокрому асфальту, приближаясь к Кембриджскому мосту, который соединял портовую зону с престижным пригородом. Девушка сбросила скорость до минимума, аккуратно закладывая вираж под желтым фонарем дорожной развязки. Из-за тумана видимость была нулевой.

И в эту самую секунду, на самом выезде с моста, её маско-черный силуэт зафиксировал случайный свидетель.

На обочине трассы, прислонившись спиной к капоту своей старой машины, стоял Крис Миллер. Лучший друг Даниэля возвращался из ночного клуба «Underground», где снова безуспешно пытался заглушить портовым бурбоном свою паранойю и злость. Он был трезв, его капюшон был опущен, а серебряное колечко в нижней губе тускло блестело в лучах фонаря. Крис лениво затягивался сигаретой, когда высокий, свистящий рокот мотора Kawasaki заставил его лисьи глаза сузиться, превратившись в две ледяные щели.

По дороге Крис Миллер видит её.

Он отчетливо выхватил взглядом её знакомую куртку, изящную посадку и этот безупречный черный шифоновый платок, который развевался из-под шлема на ледяном ветру Атлантики. Крис замер, и его забитая татуировками правая рука судорожно сжалась на дверце машины, сминая окурок пальцами. Внутри его выжженного нутра произошел сокрушительный взрыв бешеной портовой злости. Она ехала со стороны маяка. С того самого обрыва, где месяц назад своими здоровыми руками хладнокровно швырнула Вэнса в бездну. Пока его капитан четвертую неделю задыхался на аппарате ИВЛ в белом склепе, эта кавказская Святоша продолжала тайно гонять на своем байке под покровом ночи, нагло перерезая их встречные полосы движения.

Крис Миллер хищно, безумно оскалился в темноту уходящего тумана, провожая её взглядом. Его ядовитый шантаж на литературе теперь получил новую, смертельную траекторию. В понедельник у шкафчиков он устроит ей такой ментальный ад, от которого её хрустальный щит разлетится в радиоактивный пепел. Полосы их судеб в одиннадцатом классе Бостона были намертво скованы этой ночной встречей.

Понедельник обрушился на Центральную школу Бостона пронизывающей, ледяной стужей. Ноябрьский туман, густой и маслянистый, тяжелым саваном висел за панорамными окнами 204-го кабинета литературы, превращая дневной свет в тусклые, мертвенные сумерки. Старшеклассники, толпясь у металлических шкафчиков, испуганно перешептывались: из больницы пришли утренние новости о том, что Даниэль Вэнс угасает на глазах, а его волейбольная банда ходит по коридорам чернее грозовой тучи.

Ханифа Мирай плавно зашла в класс сразу после звонка. На ней было строгое длинное платье глубокого черного цвета и идеально, булавка к булавке, повязанный темно-синий шифоновый хиджаб. Её руки были полностью здоровы, на лице слоновой кости застыла монолитная, хрустальная маска олимпийского самообладания. Снаружи она была неприступным, ледяным ледоколом.

Но внутри её израненной души бушевал страшный, удушающий шторм. Ханифа скрыто, глубоко и невыносимо сильно переживала. Каждая секунда за их общей третьей партой у окна давалась ей ценой колоссального ментального выгорания. В её голове упрямо, лихорадочно крутилась прошлая ночь у маяка. То, как она стояла в одном шаге от падения в бездну океана, и её сорванный, плачущий шепот покаяния перед Аллахом: «Прости мою черную ярость, Всевышний... Сделай так, чтобы Даниэль выжил! Дай ему воздух!». Осознание страшного религиозного греха посягательства на жизнь выжигало её легкие, превращая её трассу в радиоактивный пепел вины. Она упрямо раскрыла здоровой правой рукой блокнот, включая режим тотального отрицания, но её сердце под черным платьем совершало рваные кувырки.

Едва мистер Харрис объявил начало самостоятельной работы по драме и отвернулся к журналу, как пространство третьей парты среднего ряда мгновенно сжалось до критического нуля. Из тени задних рядов, нагло перекрывая Ханифе все траектории движения, к её столу вплотную подошел Крис Миллер.

Лучший друг Вэнса был абсолютно взбешен её ночной поездкой к маяку. Крис не спал всю ночь, его лицо казалось бледным до синевы, а лисьи глаза буквально сочились дикой портовой злостью. Он лениво, яростно подергивал серебряное колечко в нижней губе, нависая над Бунтаркой своей широкоплечей фигурой в кожаной куртке, от которой пахло сыростью доков и бензином. Брэд и Марк Стоун хмуро караулили выходы у дверей класса, оттесняя испуганных Ясмин и Эмили к лестнице.

Крис резко наклонился к самому лицу Ханифы, ломая все её личные границы. Его тяжелое, прерывистые дыхание коснулось шёлка её темно-синего хиджаба, и он начал жестко, громко прессовать её прямо посреди притихшего класса, обливая Бунтарку грязью.

- Ты думала, я не замечу твой Kawasaki на Кембриджском мосту, Мирай?! - пугающе тихо, ядовитым и сорванным от ярости шепотом процедил Крис Миллер ей прямо в глаза. Его забитая татуировками правая рука судорожно впилась в деревянный край её парты. - Ты гоняла ночью на место преступления, Святоша?! Издеваешься над Вэнсом?! Мой капитан четвертую неделю задыхается под аппаратом ИВЛ в белом склепе реанимации, его мать воет у кровати, а ты, грязная кавказская выскочка, тайно прилетаешь к нашему маяку под покровом ночи?! Смотришь в ту самую воду, куда своими здоровыми руками хладнокровно швырнула трезвого Дэнни со скалы?! Вся твоя сильная аура спокойствия и твоя фальшивая святость - это дешевое дерьмо! Ты сидишь здесь, включаешь тотальное отрицание, будто он для тебя пустое место! Но я держу твою жизнь на железном крючке портовой тайны, выскочка!

Ханифа Мирай не сделала ни единого движения назад. Её лицо слоновой кости оставалось безупречной, монолитной маской хрустального самообладания. Она окинула Криса своим ледяным, прозрачным шоколадным взглядом, в котором не было ни капли страха перед его портовым пафосом. В её мыслях горел гордый, непреклонный ответ: «Ты пугаешь меня копами, Миллер? Но мой духовный ад перед Всевышним уже начался, и твои угрозы про восемнадцать лет тюрьмы не сделают мне хуже, чем моё собственное раскаяние за грех». Она приоткрыла разбитые губы, готовая нанести ему сокрушительный отпор словами про Хамзу-защитника.

Но договорить она не успела.

В этот самый микромомент в её кармане судорожно, непрерывно завибрировал старый телефон. На экране, скрытом под обложкой блокнота, высветилось имя Сальмы. Ханифа, игнорируя перекошенное от злости лицо Криса, рваным движением прижала трубку к уху здоровой правой рукой.

Из динамика на всю тишину третьей парты раздался дикий, истошный и полный парализующего ужаса крик старшей сестры, которая дежурила на медицинской практике в реанимации.

- Ханифа! О Аллах, Ханифа, это конец! - захлебываясь от глухих, разрывающих грудь рыданий, закричала Сальма. - Состояние Даниэля критическое, его легкие полностью сдались! Пульс уходит в ноль, кардиомонитор выдает прямую линию! Врачи зашли с дефибриллятором, Еву вывели под руки! Он умирает, Ханифа! Его сердце останавливается прямо сейчас!

В удушающей тишине 204-го кабинета литературы время словно взорвалось, разлетаясь на тысячи мелких, кровоточащих осколков. Хрустальный щит тотального отрицания и идеальный огонь снаружи Ханифы Мирай рухнули окончательно, превращаясь в радиоактивный, черный пепел вины. Капкан захлопнулся на самом смертельном вираже.

Услышав этот страшный рапорт из белого склепа, Ханифа почувствовала, как весь воздух в её легких замер, превращаясь в лед. Из её огромных шоколадных глаз, сквозь которые больше не просвечивало олимпийское безразличие, хлынули крупные, обжигающие слезы удушающей паники. Её плечи под черным платьем мелко, судорожно затряслись от подступивших рыданий полного отчаяния. Её прошлая ночная молитва Аллаху о прощении на обрыве у маяка словно разбилась о глухое свинцовое небо Бостона. Сумасшедший умирал из-за её сокрушительного толчка. Её полоса движения обрывалась вместе с его затухающим пульсом на аппарате ИВЛ.

Крис Миллер, застыв над её партой, отчетливо услышал плачущий крик Сальмы из динамика телефона. Его лицо за одну секунду потеряло последние краски, став призрачно-синим, а лисьи глаза расширились от дикого, парализующего шока. Сигарета выпала из его забитых татуировками пальцев прямо на паркет. Весь его ядовитый шантаж, вся его портовая злость и прессинг у шкафчиков в одну микросекунду превратились в кучу бесполезного мусора. Его капитан, его лучший друг Дэнни умирал в эту самую минуту.

Ханифа резко, со стуком захлопнула блокнот, сорвалась со своего места и на полной скорости своего бунтарского духа вылетела из лекционного зала, направляясь к выходу из школы. Крис Миллер, Брэд и Марк Стоун, ослепленные лавиной паники, рванулись следом за её темно-синим хиджабом.

Оглушительный, пронзительный рев моторов разорвал стерильное безмолвие больничной парковки Бостона, окончательно разогнав плотные тиски сырого ноябрьского тумана. Ханифа Мирай соскочила с сиденья своего угольно-черного Kawasaki Ninja еще до того, как колеса полностью прекратили свое бешеное вращение на залитом дождевой водой асфальте. Её движения были резкими, отчаянными, лишенными привычной царственной неторопливости. Следом за ней, тяжело, со свистом дыша и бросая свои машины прямо у центрального входа приемного покоя, не разбирая дороги неслись Крис Миллер, Марк Стоун и Брэд. Вся их былая портовая злость, весь этот ядовитый школьный шантаж и прессинг у шкафчиков в одну секунду разбились в радиоактивный пепел перед лицом надвигающейся смерти их капитана. Они бежали по кафельным коридорам, ведомые одной лишь слепой паникой.

Реанимационная бригада успела в самую последнюю, критическую микросекунду. В четвертом боксе отделения интенсивной терапии врачи уже заносили тяжелые металлические электроды дефибриллятора над широкой, полностью покрытой татуировками черного пламени грудью Даниэля Вэнса.

- Разряд! Триста джоулей! Еще раз! - доносились сквозь стекло отрывистые, хриплые команды главврача.

Один за другим сокрушительные электрические разряды сотрясали его тело на больничной койке. Кардиомонитор за его спиной панически, непрерывно пищал на весь коридор, выдавая смертельные перебои ритма, а Сальма у центрального медицинского поста судорожно закрывала лицо ладонями, захлебываясь от глухих слез. Но согревающие растворы адреналина, экстренно вливаемые прямо в вену, и запредельные, титанические усилия реаниматологов сотворили настоящее медицинское чудо. Линия пульса Даниэля на синем экране, едва не превратившаяся в абсолютно ровный, мертвый ноль, судорожно дернулась, пошла рваными зигзагами и наконец-то выровнялась, возвращая Сумасшедшего с обочины вечной темноты.

Даниэля успели спасти. Но его сожженные ледяной водой Атлантики легкие оставались слишком слабыми после тяжелейшей пневмонии, а мозг, истощенный кислородным голоданием в реке Чарльз, отказался возвращаться в реальность. Он всё еще находился без сознания. Полное, глубокое беспамятство. Его огромное стодевяностосантиметровое тело по-прежнему лежало неестественно неподвижно в глухом омуте медикаментозной комы, окруженное шипящими трубками аппарата искусственной вентиляции легких. Ханифа стояла за матовым стеклом бокса, и её огромные шоколадные глаза были пустыми и мертвыми. Осознание страшного религиозного греха посягательства на жизнь отпустило её грудную клетку лишь на долю миллиметра. Она не стала убийцей перед Всевышним, но её личный духовный ад вины продолжал выжигать её легкие изнутри, пока пустая третья парта на литературе ждала его возвращения в серых школьных стенах.

Прошло долгих, изнуряющих и невыносимо тяжелых два дня. Наступила промозглая среда, принеся в Центральную школу Бостона ледяной, шквальный ливень, который с самого раннего утра с остервенением барабанил по огромной железной крыше школьного спортзала. Душная атмосфера на уроке физкультуры одиннадцатого класса была натянута до критического предела, словно оголенный провод под высоким напряжением.

В этот день Ясмин Фарах не пришла в школу - у неё сильно подскочила температура из-за сырой ноябрьской измороси, и она осталась дома под присмотром матери. А Эмили Кларк была на другом уроке в параллельном корпусе, отрабатывая пропущенный зачет по истории Нового времени, и её веселые, защищающие фенечки не звенели рядом, выстраивая привычную полосу безопасности. Ханифа Мирай осталась стоять посреди огромной лакированной площадки абсолютно, глубоко одна. На ней была закрытая спортивная форма графитового оттенка и эластичный черный спортивный платок, плотно скрывающий шею и волосы. Её маска олимпийского самообладания снаружи казалась безупречной, хрустальный щит тотального отрицания работал на пределе сил, но внутри её израненной души тлел черный пепел ментального выгорания. Она скрыто, глубоко и невыносимо сильно переживала за Даниэля, который лежал на аппаратах в белом склепе.

Хлоя Грин и Крис Миллер стояли на противоположной стороне площадки у волейбольной сетки. Королева школы, чьё эго было растоптано прошлым триумфом Бунтарки на цокольном этаже, хищно прищурилась, буравя её графитовый силуэт взглядом. А Крис, полностью взбешенный ночной поездкой Ханифы к маяку и непрекращающейся комой лучшего друга, судорожно, яростно подергивал серебряное колечко в нижней губе. В их нутре полыхал пожар бешеной, неуправляемой портовой злости. Раз Даниэль до сих пор не открыл свои стальные серые глаза, они решили закончить эту трассу сами, устроив Святоше публичный, грязный нокаут на глазах у всей школы прямо посреди учебного дня.

- Смотри на неё, Крис, - процедила Хлоя сквозь зубы, сжимая в руках тяжелый, жесткий кожаный волейбольный мяч. На её безупречно накрашенных губах играла змеиная улыбка. - Сидит на скамейке, строит из себя неприкасаемую святую, пока Дэнни гниет под капельницами. Пора напомнить этой выскочке её место.

- Давай, Хлоя, - ядовито, с глухим портовым презрением ответил Крис Миллер, делая шаг назад и демонстративно перекрывая обзор физруку, который отвернулся к стойке с инвентарем. - Снеси с неё эту гордость. Пусть захлебнется своим безразличием.

Маневр Хлои и Криса был молниеносным, подлым и грязным. Пользуясь тем, что учитель был занят заполнением журнала, Хлоя Грин со всей силы своей волейбольной подачи решила кинуть тяжелый кожаный мяч прямо в лицо Ханифы. Мяч на бешеной скорости, закручиваясь по прямой траектории, полетел через всю площадку.

Ханифа, истощенная бессонными ночами на молитвенном коврике и удушающей паникой вины за содеянный грех, на долю секунды потеряла бдительность. Её рефлексы ночного пилота отказали. Она не успела среагировать, не успела выставить свой мертвый блок правой рукой.

Жесткий, оглушительный удар мяча сокрушительной силой обрушился прямо на её бледное лицо.

Ханифа в этот раз не выдержала и упала. Её хрупкое тело отлетело назад от силы инерции, и она со стуком рухнула прямо на холодный, лакированный паркет спортзала. Её черный спортивный платок сбился набок от силы толчка, полностью обнажая бледную шею, а из её носа мгновенно, густой горячей струей пошла ярко-алая кровь, пачкая воротник графитовой формы и медленно растекаясь по деревянному полу багровыми разводами.

Вся тусовка старшеклассников на трибунах во главе с Брэдом испуганно замерла, в зале воцарилась гробовая тишина. Хлоя Грин злорадно ухмыльнулась, празднуя победу, но её смех мгновенно застрял в горле, когда одиннадцатый класс увидел то, чего от гордой Мирай не ожидал никто и никогда в этой жизни.

Ханифа, сидя на коленях в луже собственной крови, полностью, окончательно сломалась. Её хрустальный щит тотального отрицания и идеальный огонь снаружи разлетелись на тысячи мелких, кровоточащих осколков. Она просто заплакала, не понимая, её слезы сами вышли из глаз. Из её огромных шоколадных зрачков хлынули крупные, неудержимые слезы глубокого, сокрушительного отчаяния. Она так чертовски устала. Устала всё держать в себе. Устала держать этот удар в одиночку, устала терпеть ежедневный яд Криса, прятать свой страшный грех перед суровым отцом Амиром Мираевым и заживо сгорать от удушающей портовой жалости к Даниэлю, чье сердце едва не остановилось два дня назад из-за её рук. Весь её бунтарский стержень превратился в пепел. Она мелко, судорожно тряслась всем телом, беззвучно захлебываясь от рыданий посреди этого враждебного школьного зала, беспомощно утирая кровь и слезы правой ладонью.

- Эй, Мирай, что, твоя святость не защитила от мяча?! - попытался крикнуть Брэд, но его голос прозвучал испуганно и жалко в этой мертвой тишине зала.

Ханифа попыталась подняться со здоровых ног, судорожно упираясь ладонью в скользкий паркет, чтобы вернуть себе прежнюю царственную осанку и поправить сбившийся черный платок. Но от огромной потери крови, голодания и ментального истощения у неё начала дико, парализующе кружиться голова. Весь спортзал перед её шоколадными глазами завертелся безумной, неоновой каруселью. Стены поплыли, звуки шагов подбежавшего физрука стали глухими, далекими, словно доносились со дна океана Чарльз. Воздух в её легких замер, превращаясь в лед, а перед глазами поплыли черные пятна.

Она сделала один неуверенный шаг, покачнулась, и её сильная аура спокойствия окончательно угасла. Ханифа полностью попала в глубокий, тяжелый полуобморок, без чувств оседая на холодный пол прямо в багровые разводы собственной крови. Её черные волосы цвета воронова крыла рассыпались по лакированному настилу, а черный хиджаб остался лежать рядом, словно сожженная броня.

Крис Миллер, стоявший у волейбольной сетки, резко перестал улыбаться. Его лицо за одну секунду стало призрачно-синим, а лисьи глаза округлились от дикого, первобытного страха. Он судорожно дернул серебряное колечко в губе, понимая, что их грязная месть и шантаж зашли слишком далеко. Если Даниэль Вэнс очнется из своей комы и узнает, что его банда довела Бунтарку до обморока и крови, он сожжет весь этот Бостон вместе с ними.