Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Субботнее утро выползло на улицы Бостона тяжелым, свинцовым маревом. Плотный океанский туман, пахнущий солью, сыростью и портовым мазутом, намертво блокировал бледные рассветные лучи, превращая внутренний двор городской больницы в призрачный, размытый склеп. Редкие капли измороси монотонно стучали по асфальту, стекая по панорамным окнам отделения интенсивной терапии.

Ханифа Мирай сидела на краю своей кровати в престижном пригороде Бостона. В доме стояла удушающая, давящая тишина. Её строгий отец Амир Мираев уехал на утреннее портовое совещание, мама Лейла возилась на кухне с маленьким Али, а Ханифа скрыто, глубоко и невыносимо сильно переживала. На её бледном лице слоновой кости застыла монолитная, хрустальная маска олимпийского самообладания. Она уже успела повязать свой темно-синий шифоновый хиджаб - строго, складка к складке, булавка к булавке, превращая платок в несокрушимую броню своей веры. Её руки были полностью здоровы, на теле не было ни единой физической слабости, но под глухой тканью черного платья её сердце совершало рваные, панические кувырки.

В её голове непрерывным, адским пламенем полыхала эта ночь. Трезвый, взбешенный Даниэль Вэнс на своем Ducati у обрыва. Его ядовитый шквал грязных оскорблений в адрес её религии, её кавказского дома и её святости. И её собственный, сокрушительный ответный удар - то, как она выставила свои здоровые руки и со всей силы Бунтарки впечатала ладони ему в грудь, хладнокровно столкнув Сумасшедшего со скалы в бездну Атлантики со словами «Прости». Она знала, что Сальма дежурила ночью на практике в реанимации. Знала, что Даниэля привезли с тридцатью четырьмя градусами критического обморожения и отёком лёгких на аппарате ИВЛ. Осознание страшного религиозного греха посягательства на чужую жизнь выжигало её изнутри, превращая её сильную ауру спокойствия в радиоактивный пепел вины. Она заживо сходила с ума от удушающей портовой жалости к нему, но её трасса требовала молчания.

В это же самое время на крыльце больничного корпуса, кутаясь в плотную спортивную куртку, стоял Крис Миллер. Лучший друг Даниэля выглядел пугающе. Его лицо казалось бледным до синевы, под лисьими глазами залегли черные тени от бессонной ночи, а серебряное колечко в нижней губе мелко, панически подергивалось.

Крис знал всё. Абсолютно всё. Он ведь тайно ехал за Ducati капитана от самого клуба «Underground», припарковал машину в кустах на Чёртово повороте и своими глазами, сквозь пелену маслянистого тумана, видел этот трезвый толчок Ханифы. Он слышал её тихое, ледяное «Прости». Именно он ночью бросился вниз к пирсу, вызвал портовых рабочих и вытащил обмякшее тело Вэнса из ледяного течения Чарльз.

Но Крис Миллер принял жесткое портовое решение - он не скажет никому. Ни одной живой душе. Он не пойдет в полицию Бостона, не вызовет копов и не сдаст Ханифу кавказскому отцу Амиру Мираеву. Крис слишком хорошо знал бешеное, неуправляемое эго Даниэля Вэнса. Капитан волейболистов был портовым королем, и если бы Крис сдал девчонку в хиджабе закону без его личного разрешения, Дэн, очнувшись, никогда бы не простил другу такого самоуправства. Крис решил упрямо держать эту тайну на крючке, скрывая её на самой глубине своей портовой души, пока Даниэль не откроет глаза и сам не решит, как уничтожить Святошу.

Дверь больничного холла со стуком распахнулась. Из стерильного тепла приемного покоя на крыльцо торопливо вышли Марк Стоун и Брэд. Парни были бледными от дикого, парализующего шока. Брэд, чей нос всё еще был заклеен пластырем после прошлых потасовок, судорожно сжимал кулаки, а Марк Стоун лихорадочно перебирал в руках ключи от машины.

- Крис! Ну что там?! - в панике подлетел к нему Брэд, хватая Миллера за рукав куртки. - Врачи что-нибудь говорят?! Дэн жив?!