Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Субботнее утро Бостона занималось неохотно. Тяжелый, свинцовый туман лениво наползал со стороны океанских доков, укутывая аллеи городского парка «Эмеральд Коув» плотной серой пеленой. Воздух был пронзительно холодным, пах влажной корой вековых дубов и прелой листвой.

Даниэль Вэнс медленно шел по центральной дорожке парка, крепко сжимая крошечную, теплую ладошку своей сестренки Алины. Малышка в своем неизменном нежно-розовом пальтишке послушно семенила рядом, прижимая к груди затрепанного плюшевого мишку с одним ухом. Из её кармана тускло поблескивал волшебный каштан - амулет супергероя. Даниэль выглядел паршиво: капюшон серого худи натянут на самый лоб, под глазами залегли глубокие тени от хронической бессонницы, а стальные серые зрачки лихорадочно сканировали туманные коридоры парка.

В его груди бушевал страшный, неуправляемый ураган. С пятничной загородной тусовки прошло несколько часов, но в его ушах до сих пор стоял треск выбитой дубовой двери и эхо безумных рыданий Ханифы на полу гостевой комнаты. Он растоптал телефон Хлои на глазах у всей школы, уничтожил грязные фото, защитил её. А она? Она просто прошла мимо него, обдав ледяным взглядом полного безразличия, словно он был пустым местом.

Даниэль реально ненавидел её за эту несокрушимую гордость. Ненавидел за то, что она заставляла его эго гореть в радиоактивном пепле ревности из-за боксера Хамзы. Но удушающая, лавинная жалость к ней - к той хрупкой девочке, которая этой ночью молилась на своем коврике, изнывая от усталости и страха перед своим жестоким отцом Амиром, - ломала его изнутри. Он пришел сюда, на их тайное место у деревянной песочницы, ведомый одной лишь безумной одержимостью. Он надеялся, что кудрявый Али снова притащит свою сестру на площадку, и он наконец-то сможет получить ответы.

- Али! - звонкий, хриплый шепот Алины заставил Даниэля резко замереть на месте.

Из серой пелены тумана, весело пиная перед собой сорванный лист, выбежал семилетний Али Мирай в своей ярко-зеленой толстовке-динозавре. Мальчик сиял своей фирменной беззубой щербинкой. А следом за ним, плавно и размеренно ступая по мокрому камню аллеи, шла она.

Ханифа выглядела безупречно. На ней было длинное строгое пальто кофейного оттенка и идеально, булавка к булавке, повязанный черный шифоновый хиджаб. Ткань плотно скрывала её шею и волосы, выступая несокрушимым щитом. Её лицо казалось высеченным из хрусталя - бледная кожа оттенка слоновой кости, четкая линия скул и шоколадные глаза, в которых застыло абсолютное, олимпийское спокойствие. Никто в этом мире, глядя на неё сейчас, не смог бы догадаться, что этой ночью она стояла на коленях в темной комнате и захлебывалась от беззвучных слез, умоляя Всевышнего дать ей сил. Её огонь снаружи был идеален.

Али и Алина мгновенно бросились друг к другу, забыв обо всем на свете, и уселись на бортик песочницы, увлеченно разворачивая синий пластиковый трактор.

Ханифа остановилась в трех шагах от Даниэля. Её сильная, давящая аура спокойствия мгновенно заполнила пространство между ними, возводя ледяную стену. Даниэль сделал шаг вперед, его забитая черным пламенем татуировок правая рука судорожно сжалась в кармане куртки. Он навис над ней всей своей стодевяностосантиметровой фигурой, обдав её горьким портовым парфюмом и тяжелым, прерывистым дыханием.

- Мирай... - хрипло, сорванным голосом позвал Даниэль, и в его стальных глазах промелькнула неприкрытая, дикая мольба. - Как ты? Как... как прошла ночь? Твой отец... он ничего не узнал? Клянусь, я уничтожил все фото. Никто в школе больше не пикнет.

Ханифа медленно подняла голову, заставляя его смотреть прямо в её шоколадные зрачки. На её губах не появилось ни капли тепла. Взгляд был настолько прозрачным и холодным, что у Даниэля внутри всё сковало от ментальной боли.

- Отстань от меня, Вэнс, - спокойно, ледяным и чистым тоном отрезала Ханифа. Каждое её слово падало на мокрый асфальт со звуком ломающегося льда. - Просто отвали и больше никогда не подходи ко мне. Ни в этой школе, ни в этом парке. Твоя портовая трасса закончилась вчера у дверей того коттеджа. Мне плевать, что ты разбил телефон Хлои. Из-за твоего сумасшествия и твоих грязных интриг я едва не лишилась всего, что у меня есть. Не лезь в мою жизнь.

Даниэль замер, его плечи под серым худи судорожно дернулись. Его эго, его гордость волейболиста взбунтовались против этого жестокого, несправедливого безразличия. Внутри него снова вспыхнула яростная портовая злость. Он ведь вышиб эту дверь плечом, он защитил её честь перед всей тусовкой.

- Ты серьезно, Мирай?! - процедил Даниэль сквозь зубы, и его лицо исказилось от подступающей обиды и ревности. - «Отвали»? После всего, что я сделал? Да если бы не я, твои фото сейчас были бы у твоего папаши на экране! Ты сидела там на полу, ревела и утыкалась носом в моё худи! Ты в своем обморочном бреду умоляла меня не отдавать тебя отцу и шептала, что будешь моей! А теперь ты стоишь тут в своем платке и включаешь королеву?!

Ханифа сделала полшага ближе к нему. Расстояние между ними сократилось до минимума. От неё пахло сладкой ванилью и амброй - ароматом, который за секунду затопил его сознание, заставляя Даниэля замолчать. Её шоколадный взгляд прожег его стальную душу насквозь. На её бледных губах появилась легкая, пронзительная и абсолютно уничтожающая ироничная улыбка Бунтарки.

- Я помню каждую секунду своего бреда, Сумасшедший, - тихо, но со скрытой, невероятной силой произнесла она. Её певучий голос вибрировал в туманном воздухе парка. - Но ты забываешь одну вещь. Ты ведь сам открыл мне глаза. Я всё еще помню твои слова в кабинете директора, Даниэль. Твои слова про то, что вся твоя помощь, твои подарки моему брату и твоя защита - это лишь дешевая, грязная жалость к слабой девчонке. Помнишь, как ты кричал, что между нами нет ничего, кроме чистой, концентрированной ненависти?

Даниэль застыл, словно его обухом по голове ударили. Его стальные глаза расширились от шока. Краска стыда и ужаса мгновенно прилила к его лицу под капюшоном. Он вспомнил. Вспомнил ту грязную, циничную ложь, которую он выплюнул в лицо её отцу Амиру перед директором, пытаясь защитить своё уязвленное эго и доказать Хлое, что ему наплевать. Он ведь сам назвал свои чувства «дешевой жалостью к собаке на пирсе». И Ханифа запомнила это. Она использовала его же защитную ложь как оружие, чтобы выстроить между ними эту бетонную стену.

- Так вот, Вэнс, - Ханифа заглянула в самую глубину его растерянных зрачков, и её голос стал абсолютно холодным. - Твоя грязная портовая жалость - это последнее, что примет Ханифа Мирай. Забирай свои слова обратно, уходи на свою трассу и катайся по ней, пока окончательно не разобьешься. Твоя полоса движения осталась тупиком.

Она развернулась, собираясь пойти к песочнице, чтобы забрать Али.

Даниэль остался стоять на мокрой дорожке, и в его голове в эту секунду раздался оглушительный, ментальный взрыв. Отрезвление накрыло его с головой. Он смотрел на её удаляющийся черный хиджаб и чувствовал, как его выжженное нутро разрывается от дикого, парализующего осознания.

Всё, что он тогда сказал директору и её отцу... Всё это было правдой. Но это была внешняя, поверхностная правда его эго, которой он пытался закрыться от мира. Он действительно злился на неё, действительно ненавидел её за этот хаос и за то, как сильно она перепахала его жизнь. Он реально ненавидел её платок и её святость. Но внутри... глубоко внутри, на самом дне его искалеченной души, эта правда была абсолютно другой. Это не была «дешевая жалость». Это была пугающая, всепоглощающая, безумная одержимость. Ломающее его кости сочувствие к ней, ради которого он был готов уничтожить любого. Но его гордость портового парня заставила его соврать, и теперь эта ложь стала его собственным смертным приговором.

- Мирай! - негромко, но так отчаянно и глухо позвал Даниэль ей в спину. Его голос дрожал. - Это была ложь. То, что я сказал твоему отцу... Это была внешняя, тупая правда моей гордости. Но не внутренняя. Слышишь?! Не внутренняя!

Ханифа остановилась всего на секунду. Её изумрудное пальто красиво колыхалось на пронзительном ветру. Она не обернулась. Её спина оставалась безупречно прямой, а пальцы в карманах пальто судорожно сжали тот самый волшебный каштан Алины. Она слышала его сорванный шепот, чувствовала, как его паранойя и раскаяние выжигают воздух за её спиной, и её собственное сердце совершило болезненный, рваный кувырок. Она знала, что он говорит искренне. Знала, что его внутренняя правда - это эта безумная одержимость ею. Но её гордость Бунтарки и страх перед домашним адом были сильнее. Она не могла позволить себе поверить ему. Не сейчас, когда асфальт под их колесами уже превратился в пепел.

Ханифа плавно сделала шаг вперед, подошла к песочнице и мягко взяла Али за руку:
- Али, нам пора. Мама ждет.

- Ну Ханифа, мы еще не достроили гараж! - закапризничал мальчик, но послушно поднялся, маша Алине рукой на прощание. Малышка Вэнс грустно прижала к себе мишку, провожая своего друга серыми глазами.

Ханифа пошла по аллее в сторону выхода из парка, ведя брата за руку. Её черный хиджаб медленно растворялся в серой пелене субботнего бостонского тумана, унося с собой её идеальный огонь снаружи и кровоточащую рану внутри.

Даниэль остался стоять под сенью золотых кленов, намертво прижимая к себе маленькую Алину. Его стальные глаза были пустыми, полными мертвой тоски и осознания собственного краха. Он соврал у директора, попытался защититься ненавистью, а в итоге - потерял её окончательно. Его одержимость этой девчонкой в хиджабе превратилась в его вечный, персональный ад, и сойти с этой чужой полосы движения в своих мыслях он бы не смог, даже если бы от этого зависела вся его проклятая жизнь.

Понедельник вернулся в Центральную школу Бостона вместе с пронзительным, колючим ветром и серым, затянутым тучами небом. Коридоры гудели, обсуждая загородную пятничную тусовку и разбитый телефон Хлои Грин. Хлоя ходила по школе с высоко поднятой головой, изо всех сил стараясь праздновать победу. Ей казалось, что её грязный план сработал: на уроках Даниэль и Ханифа больше не обменивались яростными взглядами. Между ними выросла стена.

В 204-м кабинете литературы они снова сидели за одной партой. Ханифа в строгом графитовом платье и безупречно уложенном черном хиджабе казалась высеченной из мрамора. Её маска олимпийского спокойствия была идеальной. Она тотально, демонстративно игнорировала Даниэля. Для неё его не существовало. Она не смотрела в его сторону, не реагировала на шорох его тетрадей, полностью вычеркнув парня из своей реальности. Её сильная аура превратилась в ледяной забор.

Даниэль сидел рядом, сходя с ума от этой мертвой тишины. Его стальные серые глаза, полные раскаяния и скрытой, удушающей портовой жалости, были неотрывно прикованы к её профилю. Он помнил свои слова у директора про «дешевую жалость» и понимал, что это была лишь внешняя правда его гордости, но не внутренняя. Его одержимость Бунтаркой выжигала его нутро, но пробить её молчание он не мог. Хлоя, видя эту картину с первого ряда, злорадно ухмылялась. Она думала, что они окончательно поссорились. Но Хлое этого было мало - её уязвленное эго требовало полного, физического уничтожения новенькой.

Вторым часом стояла совместная физкультура. Шумный спортзал заполнялся учениками, но Хлоя Грин вместе с тремя своими подругами-чирлидершами тайно осталась в женской раздевалке. Это было изолированное помещение с серыми металлическими шкафчиками, рядами скамеек и влажным, пахнущим хлоркой кафельным полом.

Ханифа зашла в раздевалку последней, когда остальные девочки уже ушли в зал. Её голова с самого утра разламывалась от дикой, пульсирующей боли - последствия недавнего тяжелого обморока и стресса давали о себе знать. В глазах слегка двоилось, а координация пилота Бунтарки сегодня была нарушена.

Стоило ей сделать шаг к своему шкафчику, как тяжелая металлическая дверь раздевалки со стуком закрылась изнутри. Бритни повернула замок. Хлоя Грин вышла из полумрака, и её голубые глаза горели безумной, мстительной жестокостью.

- Ну что, Мирай, - Хлоя сделала шаг вперед, её голос сочился ядом. - Думаешь, если Дэн разбил мой телефон, ты останешься неприкосновенной? Ты залезла в нашу школу, сломала наши правила. Ты просто чужая девчонка в платке, которая возомнила себя королевой. Ты фальшивка. Вся твоя святость - это просто маска.

Ханифа попыталась выпрямить спину, её шоколадный взгляд стал стальным, но резкая, стреляющая боль в затылке заставила её покачнуться. Комната поплыла перед глазами. Её идеальный щит дал сбой. Она поняла, что из-за жуткой головной боли не сможет вовремя среагировать и дать отпор так, как сделала это на волейбольном матче.

- Убирайтесь с дороги, - тихо, но твердо произнесла Ханифа, удерживая руку на ремне рюкзака.

- Нет, Святоша. Сегодня твоя трасса закончилась, - Хлоя сделала знак подругам.

Чирлидерши резко шагнули вперед. Бритни с силой толкнула Ханифу в плечо, заставляя её спиной впечататься в жесткие металлические шкафчики. Грохот железа эхом разнесся под кафельным потолком. Ханифа попыталась выставить блок, но голова отозвалась такой острой, ослепляющей вспышкой боли, что её руки бессильно опустились. В следующую секунду Хлоя Грин нанесла первый, хлесткий удар ладонью по её лицу.

Начался настоящий, грязный и жестокий кошмар. Пользуясь тем, что Ханифа находится в полубеспомощном состоянии из-за боли в голове, чирлидерши полностью потеряли контроль над своей злостью. Они начали бить её вчетвером, выплескивая всю скопившуюся зависть к её сильной ауре.

Тяжелый удар Хлои пришелся Ханифе прямо в лицо. Из её разбитого носа и рассеченной нижней губы мгновенно хлынула горячая, ярко-алая кровь, пачкая воротник её спортивной кофты и темную ткань хиджаба, который от рывков съехал набок. Ханифа упала на колени прямо на холодный, влажный кафельный пол раздевалки. Голова кружилась так сильно, что она не понимала, где верх, а где низ.

- Получай, выскочка! - Бритни с силой пнула её в бок.

Ханифа упала на бок, инстинктивно закрывая голову руками. Новая волна ударов обрушилась на её тело. Тяжелый кроссовок одной из девчонок с глухим, страшным хрустом впечатался в её левое предплечье. Внутри руки что-то резко, сокрушительно щелкнуло. Кость была сломана. Дикая, парализующая боль прожгла всё тело Ханифы, из её горла вырвался хриплый, удушающий крик. Её нога тоже ныла от сильного ушиба - ей наступили на лодыжку.

Но Хлое этого было мало. Видя, что Бунтарка лежит на полу в луже собственной крови, она подошла ближе. Её тяжелый кроссовок с жесткой подошвой с силой опустился прямо на сломанную левую руку Ханифы, и Хлоя начала упрямо, жестоко топтать её пальцы и предплечье, вжимая кости в холодный кафель.

- Ты больше никогда не поднимешь эту руку в нашей школе, Мирай! Никогда! - истерично кричала Хлоя, выплескивая весь свой яд.

Ханифа уже не слышала её. Её разум медленно уходил в спасительную, темную бездну. Она лежала в полузабытьи, её разбитые губы беззвучно шевелились, а из глаз катились крупные слезы. Сквозь туман боли она уже не соображала, где находится, её сознание плыло, и она впала в некое полуобморочное состояние, полностью беззащитная перед этим насилием.

В это же время в огромном спортзале Эмили Кларк и Ясмин Фарах лихорадочно оглядывали ряды учеников. Тренер Блейк уже построил класс, но третьей парты среднего ряда у шведской стенки не было. Ханифа пропала.

- Эмили, её нигде нет! И Хлои со своими девчонками тоже нет! - Ясмин судорожно сжала руку подруги, её карие глаза округлились от паники. - О Аллах, я чувствую, что случилось что-то страшное!

Эмили Кларк резко побледнела, её веснушчатое лицо помрачнело, а фенечки на запястьях затрещали от резкого движения.
- Раздевалка. Они в женской раздевалке, Ясмин! Бежим!

Эмили и Ясмин ворвались в коридор раздевалок в тот самый момент, когда Бритни как раз открывала замок, собираясь тихо выйти вместе с Хлоей. Увидев подруг Ханифы, чирлидерши испуганно отпрянули, пытаясь скрыться в толпе, но Эмили с силой оттолкнула Хлою плечом, влетая внутрь помещения.

То, что они увидели на полу раздевалки, заставило Ясмин издать дикий, отчаянный и полный ужаса крик, который разнесся по всему крылу школы.

Ханифа Мирай неподвижно лежала на холодном, мокром кафеле в углу у шкафчиков. Её графитового цвета платье и спортивная кофта были залиты кровью, которая продолжала сочиться из разбитого носа и рассеченной губы. Темно-синий хиджаб был полностью растрепан и испачкан. Её левая рука лежала под неестественным, страшным углом, а пальцы были синими от того, что по ним топтались. Девушка была уже совершенно не в себе - её глаза были полуприкрыты, шоколадные зрачки блуждали, не фокусируясь на лицах подруг. Она мелко, судорожно вздыхала от шока и боли, находясь в глубоком обмороке.

- Ханифа! О Аллах, Ханифа, очнись! Слышишь меня?! - Ясмин упала перед ней на колени прямо в кровь, судорожно пытась приподнять её голову и плачущими руками поправляя её платок. - Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Эмили Кларк стояла над ними, и её веснушчатое лицо исказилось от такой бешеной, лютой ярости, какой от доброй американки никто не ожидал. Она резко развернулась к застывшей у двери Хлое и со всей силы толкнула её в грудь, впечатывая в стену:
- Вы ответите за это! Вы все понесете наказание!

Гул в коридоре мгновенно вырос до небес - на крик Ясмин прибежал тренер Блейк, мистер Харрис и половина волейбольной команды. Даниэль Вэнс ворвался в двери раздевалки в ту секунду, когда тренер уже пытался наложить шину на сломанную руку Ханифы.

Стоило Даниэлю увидеть Ханифу - бледную, в крови, со сломанной костью, лежащую без сознания на грязном полу, - как весь его мир окончательно рухнул в бездну. Его стальные серые глаза наполнились таким диким, зловещим и первобытным ужасом, смешанным с лавиной удушающей, разрывающей сердце жалости, что он издал глухой, страшный рык. Он рванулся к ней, его забитая татуировками рука дрожала, но тренер жестко перехватил его:
- Вэнс, назад! Не трогай её! Рука сломана, у неё травма головы! Назад, я сказал!

Через семь минут к кирпичному крыльцу Центральной школы Бостона, разрезая туман пронзительным, воющим звуком сирены, подлетела тяжелая машина скорой помощи. Врачи с носилками быстро бежали по коридору раздевалок. Школа замерла в немом, гробовом шоке. Война между Сумасшедшим и Бунтаркой вышла на самый кровавый, страшный вираж, и сойти с этой чужой полосы движения Даниэль Вэнс бы не смог, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир.

Вой сирены скорой помощи медленно затихал в густом бостонском тумане, оставляя за собой лишь звенящую, мертвую пустоту школьного двора. Бело-красная машина скрылась за поворотом, увозя Ханифу в городскую больницу под непрекращающийся, мелкий осенний дождь.

Даниэль Вэнс стоял на крыльце, намертво вцепившись пальцами в металлические перила. Капюшон его черного худи был опущен, а темно-русые волосы полностью промокли, слипшись на лбу. Его стальные серые глаза, обычно полные высокомерия, сейчас были абсолютно мертвыми и стеклянными. Вокруг него суетилась полиция, директор Коулман бледнел, пытаясь успокоить плачущую Ясмин, а Крис Миллер хмуро курил в стороне, понимая, что Хлоя окончательно перешла черту.

- Дэн, ты едешь? - Марк Стоун тихо подошел сзади, бросив взгляд на ключи от машины в своей руке. - Мы можем поехать за скорой. Эмили уже ловит такси.

Даниэль медленно разжал пальцы. Его забитая черным пламенем татуировок правая рука мелко дрожала. Внутри его выжженного нутра бушевал страшный, разрушительный пожар. Он реально ненавидел Мирай за весь этот ад, за то, как сильно её бордовый платок перепахал его жизнь. Но та удушающая, лавинная жалость, которую он испытал, видя её на холодном кафеле в луже собственной крови, ломала его кости. И именно эта жалость сейчас заставила его защитное эго выстроить новую, глухую стену.

- Нет, - глухо, со свистом выдохнул Даниэль, даже не обернувшись к другу. Его голос прозвучал как шелест сухих листьев. - Я не поеду.

- Что? - Марк нахмурился, не веря своим ушам. - Чувак, ты всю неделю с ума по ней сходил, ревновал к боксеру, из-за тебя её избили! Ты должен...

- Я ничего никому не должен, Марк, - резко оборвал его Даниэль, поворачивая к нему каменное, бледное лицо Сумасшедшего. На его губах появилась фальшивая, циничная усмешка. - Я портовый парень, а не её телохранитель. Мне наплевать. Я устроил Хлое разборку у озера просто потому, что Грин начала играть грязно. Но Ханифа... Она чужая девчонка из другого мира. Пусть её кавказский отец Амир теперь сам разбирается со своими правилами чести. Моя полоса движения свободна.

Он развернулся, натянул капюшон на самый лоб, скрывая стальные зрачки, полные дикого стыда и боли, и тяжелыми шагами направился к своему матово-черному Ducati Monster. Двигатель байка издал яростный, прощальный рык, и Даниэль сорвался с места, улетая вглубь портовых доков, трусливо сбегая от собственной разрывающей душу жалости. Он не поехал за ней. Оставил её одну на этой грязной развилке.

Запах стерильной чистоты, хлорки и лекарств первым вернул Ханифу в реальность. Она медленно, с трудом разомкнула тяжелые веки. Белый потолок больничной палаты расплывался перед глазами, неоновые лампы неприятно резали сетчатку, заставляя затылок отзываться тупой, пульсирующей болью.

Ханифа попыталась пошевелиться, но левая рука мгновенно отозвалась такой адской, парализующей вспышкой, что из её рассеченной губы вырвался тихий стон. Она скосила взгляд. Её рука от запястья до самого плеча была намертво зафиксирована в тяжелом белоснежном гипсе. Кость была собрана хирургами после того, как Хлоя топтала её на кафеле раздевалки. Нос был забит марлевыми тампонами, а на лице под домашним платком, который плачущая мама Лейла уже успела повязать ей на голову, горели свежие ссадины.

В палате стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь мерным писком кардиомонитора. Рядом на стуле, опустив голову на её постель, спала измученная Сальма, а за стеклом двери на посту тихо разговаривал хмурый отец Амир с офицером полиции.

Ханифа лежала неподвижно, её шоколадные глаза медленно сканировали пустые белые стены палаты. Снаружи она по-прежнему оставалась сильной, как огонь, её маска олимпийского самообладания вернулась на место, едва сознание прояснилось. Но внутри... внутри всё было выжжено в радиоактивный пепел.

И среди этого пепла, вопреки всякой логике, её разум упрямо, лихорадочно зацепился за одну-единственную, глупую мысль. Она смотрела на закрытую белую дверь палаты и подсознательно ждала. Ждала, что эта дверь с грохотом распахнется, и на пороге вырастет огромная стодевяностосантиметровая фигура в сером худи с растрепанными темно-русыми волосами. Она думала: «Пришел ли он? Узнал ли? Стоит ли он там, в коридоре, сгорая от своей сумасшедшей одержимости?». Этот Сумасшедший портовый атеист залез в её мысли слишком глубоко после ночи в её комнате, и её разум в полузабытьи искал его стальные серые глаза.