Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Прошел час. Дверь палаты действительно открылась, но вошла лишь Эмили Кларк, бледная, с веснушками, которые казались серыми от усталости. Её фенечки на запястьях тихо зазвенели, когда она опустилась на край кровати, бережно сжимая здоровую правую руку Ханифы.

- Ханифа... О Аллах, ты очнулась, - прошептала Эмили, и из её зеленых глаз хлынули слезы. - Хлою и её подруг уже отстранили, полиция завела дело. Твой отец в ярости, он заставит их заплатить за всё. Ясмин сидит в коридоре, боится зайти...

Ханифа мягко, едва заметно сжала её ладонь, удерживая лицо абсолютно спокойным и неприступным.
- Всё хорошо, Эмили. Кости срастутся. Я в порядке.

Она сделала паузу, её шоколадный взгляд скользнул по матовому стеклу двери, за которым никого не было. В коридоре стояли только её родственники. Даниэля Вэнса там не было. Он не приехал.

Эмили заметила её короткий взгляд на дверь, опустила голову и тихо, сдавленным голосом произнесла:
- Дэн... Вэнс не приехал, Бунтарка. Марк звал его, но он... он просто уехал в доки. Сказал, что ему наплевать и это не его полоса движения. Прости его, он трус.

Ханифа услышала эти слова, и на её бледных губах появилась легкая, пронзительная и абсолютно уничтожающая ироничная улыбка. В её груди не оборвалась струна обиды, и сердце не зашлось в плаче. Отрезвление вернуло Бунтарке её истинную силу.

Она посмотрела на Эмили своими глубокими, спокойными шоколадными глазами. В них не было ни капли той слабости, которая заставила её бредить во вторник ночью.

- Мне не за что его прощать, Эмили, - спокойно, ровным певучим тоном ответила Ханифа, и каждое её слово падало в тишине палаты со звуком ломающегося льда. - Ты ошибаешься, если думаешь, что я ждала его из-за каких-то чувств. Я правда его не люблю. И... я его не ненавижу. Он для меня - просто пустое место в сером худи. Ходячий портовый раздражитель, который случайно пересек мой путь. Его слова у директора про «дешевую жалость» были его единственной правдой. Он испугался этого хаоса и сбежал на свой Ducati. Это его право.

Эмили внимательно всматривалась в её каменное лицо под платком, поражаясь этой колоссальной, пугающей выдержке мусульманки. Ханифа говорила абсолютно искренне. Её бунтарское сердце полностью вычеркнуло Даниэля Вэнса из уравнения её жизни. Между ними больше не было той яростной, ослепляющей школьной ненависти, которая заставляла их колена прижиматься под партой. Но и любви там не было. Была лишь холодная, прозрачная трасса, на которой Сумасшедший остался стоять на обочине со своей грязной портовой гордостью, а Ханифа Мирай уходила вперед - на свою собственную полосу движения.

- Мой платок на мне, Эмили, и моя честь чиста, - тихо, но с несокрушимой стальной силой добавила Ханифа, поправляя край домашней косынки здоровой рукой. - Отец заберет мои документы, я уеду из этой школы, и этот Бостон больше никогда не услышит имя Ханифы Мирай в своих грязных сплетнях. Война окончена.

Она прикрыла глаза, погружаясь в спокойный, чистый сон без лихорадочного бреда. А Даниэль Вэнс в это же самое время сидел на пирсе в порту, обхватив голову руками, и крупные, обжигающие слезы стыда и удушающей портовой жалости катились по его щекам, пачкая матовый бак его Ducati. Он соврал себе, защитился ненавистью, не поехал в больницу, думая, что спасает свое эго. Но в итоге - потерял её навсегда. Его одержимость Бунтаркой превратилась в его вечный, персональный ад, ведь сойти с её чужой полосы движения в своих мыслях он бы не смог, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир. Первая книга их дилогии закрывалась на этой ледяной, безмолвной ноте полного отрицания.

Больничный коридор отделения травматологии Бостона тонул в приглушенном, стерильном полумраке. За высокими окнами осенний дождь превратился в сплошную, унылую изморось, серыми потоками смывая грязь со стекол. Внутри палаты стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным, электронным писком кардиомонитора, который фиксировал каждый удар сердца Ханифы Мирай.

Она лежала неподвижно, бледная, словно фарфоровая кукла. Левая рука, скованная тяжелым белоснежным гипсом от запястья до самого плеча, покоилась на специальной подушке. На лице, вокруг рассеченной губы и на скулах, темнели свежие ссадины. На её голову мама уже успела аккуратно повязать легкую домашнюю косынку пастельного оттенка, оберегая её чистоту даже здесь. Шоколадные глаза Ханифы были прикованы к потолку. Она только что мысленно вычеркнула Даниэля Вэнса из своей жизни, осознав, что не испытывает к нему ни любви, ни ненависти. Он остался портовым тупиком, а её полоса движения шла вперед.

Тихий скрежет открывающейся двери заставил её слегка повернуть голову.

В палату один за другим, ломая стерильную тишину, вошли самые близкие люди. Их лица были бледными, испуганными и потемневшими от горя.

Мама Лейла шла первой. Она едва держалась на ногах, судорожно прижимая к груди мокрый от слез платок. Её плечи мелко дрожали. Увидев свою сильную, всегда безупречную и гордую дочь в этой больничной рубашке, со сломанной рукой и разбитым лицом, Лейла не выдержала. Из её глаз снова хлынули слезы, и она упала на колени прямо у края кровати, бережно, боясь причинить боль, прижимаясь лицом к здоровой правой руке Ханифы.

- О Всевышний... Доченька моя... Ханифа... За что они так с тобой? - тихо, захлебываясь от рыданий, запричитала мама. - Твой платок... твоя честь... Они же живого места на тебе не оставили! Наша чистая девочка...

Ханифа мягко сжала пальцы матери своей здоровой рукой. Её лицо оставалось абсолютно спокойным, маска олимпийского самообладания не дрогнула.
- Мама, успокойся. Всё хорошо. Я жива. Кости срастутся. Не плачь, пожалуйста.

Следом за мамой, прячась за её спиной, в палату робко зашел семилетний Али. На нем была всё та же ярко-зеленая толстовка-динозавр, но капюшон с фетровыми зубцами был низко натянут на лоб. Мальчик, который обычно не мог усидеть на месте и секунды, сейчас казался пугающе тихим и маленьким. В его крошечных ручонках был зажат тот самый синий пластиковый трактор, с которым он еще в субботу весело бегал по песочнице с Алиной Вэнс.

Али подошел ближе к кровати, его карие глаза округлились от дикого, детского ужаса при виде белого гипса на руке сестры. На его передних зубах больше не сияла задорная щербинка - его губы судорожно подергивались, сдерживая плач.

- Ханифа... - тихо, сорванным детским голосом позвал Али, и две крупные слезы покатились по его смуглым щекам. - Тебе очень больно? Это... это плохие люди сделали? Те, из твоей школы?

Он протянул ручку и аккуратно положил свой синий трактор на край её одеяла, словно отдавая ей самое дорогое сокровище, которое могло бы её исцелить.
- Я принес трактор... Чтобы ты не плакала. Ханифа, ты ведь больше не пойдешь в эту плохую школу? Давай вернемся домой? Я буду защищать тебя. Я вырасту и стану сильным, как Хамза.

Сердце Ханифы болезненно сжалось от этой чистой, детской жалости брата. Огонь внутри неё на секунду потеплел. Она мягко улыбнулась ему своей робкой, сонной улыбкой, кончиками пальцев коснувшись его непослушных кудрей.
- Спасибо, Али. Мой маленький супергерой. Мне уже не больно. Твой трактор обязательно мне поможет.

Сальма стояла чуть позади брата, прислонившись спиной к белой стене палаты. Старшая сестра, которая училась на медика и всегда знала основы первой помощи, сейчас выглядела абсолютно уничтоженной. Её лицо было серым от паники и чувства собственной вины. Сальма судорожно сжимала кулаки, её глаза были красными от слез. Как будущий врач, она прекрасно понимала, какой силы должен был быть удар, чтобы сломать кость предплечья старшеклассницы.

- Я должна была поехать с тобой в понедельник, Ханифа... - хрипло, со слезами прошептала Сальма, качая головой. - Я видела, как ты была бледной после того обморока во вторник. Я знала, что твоё давление скачет, что ты держишься на одной лишь железной воле. И я отпустила тебя в эту змеиную школу одну. Прости меня... Если бы я была рядом, эти чирлидерши Грин даже не подошли бы к раздевалке.

- Сальма, прекрати, - спокойно, ледяным тоном оборвала её Ханифа. Её шоколадный взгляд стал строгим. - Ты ни в чем не виновата. Это была моя трасса и мой бой. Хлоя получила то, что заслужила - полиция уже завела дело. Нам нужно думать о том, как пережить это перед отцом.

Последним из тени дверного проема вышел Хамза Аббаси.

Стоило боксеру переступить порог белой палаты, как атмосфера в помещении мгновенно изменилась. На нем были спортивные брюки и плотная кожаная куртка, но в его фигуре больше не было прежней уверенности надежного щита. Хамза выглядел как раненая скала. Его лицо казалось потемневшим, почти черным от дикой, неуправляемой ярости, а жесткий взгляд будущего юриста был наполнен такой глухой болью, от которой у мамы Лейлы перехватило дыхание. На его тяжелых кулаках старые шрамы от боксерских бинтов побелели - Хамза сжимал пальцы до хруста в суставах.

Он медленно подошел к противоположному краю кровати. Боксер смотрел на разбитые губы Ханифы, на её зафиксированную в гипсе левую руку, по которой Хлоя упрямо топталась на кафеле раздевалки. Вся его мужская гордость, его ревность к Даниэлю Вэнсу и его священный долг защищать её с самого детства - всё это было растоптано. Он не успел. Он поехал на свои суды, оставив Бунтарку одну против этого грязного школьного ада.

- Ханифа... - его раскатистый, глубокий голос сорвался на глухой, дрожащий шепот. Хамза опустил голову, и Ханифа впервые увидела, как на глазах этой несокрушимой скалы блеснули слезы бессилия. - Прости меня. Я не был рядом, когда этот портовый гадюшник напал на тебя. Я обещал твоему отцу, что буду твоим щитом... Я подвел тебя.

Он резко развернулся, его кожаная куртка заскрипела, а в глазах снова вспыхнул тот самый первобытный, дикий огонь ярости, готовый сжечь весь этот город.
- Я знаю, кто это сделал. Крис Миллер и Хлоя Грин. И этот ублюдок Вэнс, который сидел с тобой за одной партой и крутился рядом! Они ответят за это, Ханифа. Слышишь?! Я сейчас поеду в порт, я найду этого татуированного атеиста и его волейбольную команду. Я разнесу их боксы в щепки, они кровью умоются за каждую твою ссадину!

- Стоять, Хамза! - ледяной, чистый и до пугающего мощный голос Ханифы хлестко разорвал тишину палаты, заставив боксера застыть в шаге от двери.

Ханифа приподнялась на подушках, удерживая спину безупречно прямой. Её шоколадный взгляд намертво приковал Хамзу к месту. Её сильная аура спокойствия мгновенно заполнила палату, гася его ярость своим колоссальным давлением.

- Никакого порта, Хамза. И никаких драк, - чеканя каждое слово, произнесла Ханифа. Её певучий голос звучал удивительно твердо. - Ты не поедешь к Вэнсу. И не тронешь его команду. Нам на них плевать. Даниэль Вэнс для меня - пустое место в сером худи. Он испугался, не приехал в больницу и сбежал на свой Ducati. Он трус, который остался на обочине. Моя война с этим школьным гадюшником окончена. Полиция уже занимается Хлоей, а мой отец Амир завтра заберет мои документы.

Хамза тяжело дышал, его плечи ходили ходуном от сдерживаемого гнева, но против её стальной воли он пойти не мог. Он медленно повернулся к ней, опуская голову.

- Если ты устроишь потасовку в доках, Хамза, отец окончательно закроет меня дома, и ты сделаешь только хуже, - тише, но со скрытым нажимом добавила Ханифа. - Сядь на стул. Побудь с мамой и Али. Мне нужно, чтобы моя семья была сильной снаружи, даже если внутри нас сейчас тлеет пепел.

Хамза Аббаси молча, подчиняясь её приказу, опустился на свободный стул рядом с Сальмой, крепко сжав ладонь маленького Али. Мама Лейла продолжала тихо молиться, вытирая слезы.

Ханифа снова откинулась на подушки, закрывая глаза. Её хрустальный щит снаружи был идеален, огонь её бунтарского духа оставался несокрушимым перед лицом родных. Но в этой палате, окруженная любовью своей семьи, она понимала, что впереди их ждет самый главный вираж - разговор с её строгим отцом Амиром, который прямо сейчас подписывал протоколы в кабинете следователя. Полосы их движения с Даниэлем окончательно разошлись, но тлеющий след этой портовой дилогии только начинал разгораться в настоящий, неуправляемый пожар.

Тяжелая металлическая дверь палаты отворилась с глухим, протяжным скрежетом, заставив всех присутствующих мгновенно замолчать. Мама Лейла испуганно вздрогнула, поспешно вытирая слезы краем своего платка, Сальма напряглась, а Хамза Аббаси медленно поднялся со стула, выпрямляя свои широкие плечи боксера. Али крепче прижал к себе синий пластиковый трактор, инстинктивно вжимаясь в бок старшей сестры.

В палату вошел Амир Мираев.

Отец Ханифы казался огромной, грозовой тучей, которая за секунду выкачала из комнаты весь оставшийся воздух. Он всё еще был в своем строгом сером рабочем пальто, покрытом мелкими каплями бостонской измороси. Его массивное, суровое лицо, изрезанное глубокими морщинами архитектора, было бледным и каменным, а в темных глазах горел такой ледяной, страшный огонь разочарования, от которого по коже пробегал мороз. Амир только что закончил тяжелый, изнурительный разговор с детективом портовой полиции и руководством Центральной школы. Протоколы были подписаны. Виновные установлены. Но для гордого кавказского отца этот официальный исход не имел никакого значения. Его имя, его вековые семейные традиции и честь его дочери были грубо очернены в стенах этого американского заведения.

Амир прошел в центр палаты, и его тяжелые шаги гулко отдавались от стерильного линолеума. Он не посмотрел на плачущую жену, проигнорировал преданный взгляд Хамзы. Его ледяной, уничтожающий взор был намертво прикован к Ханифе, лежащей на подушках в своем тяжелом белоснежном гипсе.

- Лейла, забери Али и выведи всех в коридор, - его низкий, раскатистый голос прозвучал как удар топора по дереву. В нем не было крика. Была лишь пугающая, абсолютная и непреклонная власть. - Сальма, Хамза. Выйдите. Я должен поговорить с дочерью наедине.

Мама Лейла попыталась что-то сказать, её губы задрожали от новой волны слез, но Амир лишь слегка повел подбородком, и спорить не посмел никто. Сальма бережно подтолкнула маленького Али к двери, а Хамза бросил на Ханифу долгий, полный скрытого бессилия взгляд и хмуро вышел последним, плотно прикрыв за собой дубовую створку. В палате воцарилась гробовая, удушающая тишина, нарушаемая лишь монотонным, электронным писком кардиомонитора.

Амир медленно подошел к краю кровати. Он не сел на стул. Он остался стоять, возвышаясь над Ханифой всей своей огромной, грозной фигурой, излучая колоссальное, сокрушительное давление. Мужчина заложил руки за спину, и его тяжелый взгляд скользнул по её разбитым губам, ссадинам на скулах и огромному гипсу, сковавшему её левую руку. В его груди бушевал пожар отцовской боли и уязвленного самолюбия, но он умел прятать свои эмоции за каменной маской.

- Вот, значит, какова цена твоей хваленой свободы в этой стране, Ханифа, - тихо, но с пугающим нажимом произнес Амир. Каждое его слово падало в тишине палаты как бетонная плита. - Вот до чего довели тебя твои американские подруги, твои школьные коридоры и твое упрямство. Моя дочь... моя гордость, которую я воспитывал в строгости и вере, лежит на больничной койке с переломанными костями из-за грязных разборок местных чирлидерш и портовой швали по имени Даниэль Вэнс.

- Отец, я не виновата в интригах Хлои Грин, - Ханифа заставила свой голос звучать ровно, удерживая маску олимпийского спокойствия, хотя внутри неё всё сжималось от предчувствия катастрофы. - Полиция во всем разобралась. Меня заставили сесть за ту парту...

- Мне плевать на полицию и на решения их учителей! - резко, со свистом выдохнул Амир, и его лицо на секунду исказилось от гнева. - Моё имя и честь моей семьи не будут темой для сплетен этой портовой грязи! Вся школа шепчется о том, что ты крутишься с сыном моего злейшего врага, а теперь тебя калечат в раздевалке прямо во время уроков! Этому положен конец. Окончательный и бесповоротный.

Мужчина вытащил из кармана пальто связку ключей, среди которых тускло поблескивал маленький, железный ключик от тайного гаража дяди Ибрагима, и со стуком бросил их на прикроватную тумбочку.

- Завтра утром я лично забираю твои документы из этой Центральной школы. Твоя нога больше не переступит её порог, - ледяным тоном объявил Амир, вынося свой жестокий приговор. - Ты уезжаешь из этого гадюшника навсегда. До конца года ты будешь сидеть дома, под моим личным замком, под контролем матери и Сальмы. Никаких прогулок. Никаких телефонов. А твой этот... угольно-черный Kawasaki Ninja, который ты тайно прятала у моего брата... Дядя Ибрагим сегодня же заколотит свой гараж. Твоё стальное чудовище будет конфисковано и продано портовым перекупщикам за бесценок до конца недели. Ты уничтожила моё доверие, Ханифа. Ты забыла, кто ты есть.

В эту секунду весь мир Ханифы Мирай с оглушительным грохотом рухнул в черную, бездонную пропасть. Её маска хрустального самообладания, которую она упрямо держала перед подругами и перед Даниэлем, раскололась на миллионы мелких, острых осколков. Стальная аура Бунтарки внутри неё отказала. У неё отбирали всё. Отбирали её ночную свободу, её ревущий байк, её воздух и, самое страшное, её будущее.

Из её огромных шоколадных глаз, сквозь которые больше не просвечивала ледяная гордость, хлынули крупные, неудержимые слезы. Они обжигали её бледные щеки слоновой кости, пачкая край больничной косынки. Ханифа, которая никогда в жизни ни перед кем не опускала голову, судорожно протянула свою здоровую правую руку вперед, цепляясь пальцами за жесткую ткань рукава отцовского пальто. Она начала умолять. По-настоящему, отчаянно, ломая свою гордость перед суровым родителем.

- Папа... Папочка, пожалуйста! Умоляю тебя, не надо! - её певучий голос сорвался на глухой, разрывающий сердце плач, полный неприкрытой паники. Она сжала его рукав сильнее, несмотря на то что от резкого движения её сломанная рука в гипсе отозвалась адской болью. - Не забирай документы! Оставь меня в этой школе, пожалуйста! Папа, я умоляю тебя на коленях, если нужно... Я же закончу её скоро! Это уже одиннадцатый класс, папа! Финальный год! Осталось всего несколько месяцев, и я получу диплом! Я закончу её скоро, папочка, обещаю тебе!

Амир замер, его тяжелые брови сошлись на переносице. Он никогда - ни разу с самого её детства - не видел свою Ханифу в таком состоянии. Она всегда была кремнем. Скалой. Копией его собственного жесткого характера. И видеть, как его гордая дочь сейчас захлебывается от слез, умоляя его о пощаде, было для него тяжелым испытанием. Но его кавказские принципы были непреклонны.

- Пожалуйста, папа! - продолжала рыдать Ханифа, и её плечи под больничной рубашкой мелко, судорожно тряслись от этой удушающей истерики. - Я не буду подходить к Вэнсу! Я сяду на самую первую парту, я буду смотреть только в тетрадь, я забуду про этот коридор! Я не сделаю ни одного лишнего шага! Продай байк, папа... Продай Kawasaki, запри меня дома после уроков, отбери телефон насовсем, я согласна на всё! Но дай мне доучиться эти несчастные месяцы! Я должна закончить одиннадцатый класс именно здесь, папа! Не позорь меня переводом в другую школу прямо перед экзаменами, умоляю тебя! Ради мамы, ради Али... ради всего, во что мы верим, оставь меня там! Я закончу её скоро... очень скоро...

Она уткнулась лбом в его жесткий рукав, и её глухие, разрывающие грудь рыдания заполнили всю стерильную палату. Кардиомонитор за спиной Даниэля... нет, за её спиной, начал пищать в бешеном, критическом ритме, фиксируя её колоссальный, разрушительный стресс.

Амир Мираев долго стоял неподвижно, глядя на дрожащую голову дочери. Его массивное лицо оставалось каменным, но в глубине темных глаз промелькнуло сложное, тяжелое раздумье. Он медленно, но уверенно убрал свою руку, заставляя Ханифу отпустить его рукав. Её пальцы бессильно упали на белое больничное одеяло.

- Твои слезы ничего не изменят, Ханифа, - тихо, но с железной, ледяной непреклонностью произнес отец. Он сделал шаг назад от кровати, увеличивая дистанцию и возвращая свою глухую стену авторитета. - Своим поведением и этой потасовкой ты сама поставила крест на своем обучении в Центральной школе. Моё решение окончательное. Твой одиннадцатый класс ты закончишь в закрытом пансионе для девочек в пригороде, где тебя научат скромности и уважению к старшим. Ключ от гаража остается у меня. Байк будет продан портовым перекупщикам завтра в полдень. Отдыхай. Твой перевод начнется, как только врачи снимут швы с твоей разбитой губы.

Он развернулся и тяжелым, размашистым шагом вышел из палаты, со стуком захлопнув за собой дверь. В коридоре тут же послышался испуганный шепот мамы и Сальмы, но Амир стремительно прошел мимо них, не собираясь менять свой приговор.

Ханифа осталась одна в пустой белой палате.

Её хрустальный щит был разорван в клочья, а внутренний мир превратился в радиоактивный, черный пепел. Она лежала на подушках, её разбитые губы судорожно подергивались, а слезы продолжали беззвучно течь по бледным щекам, впитываясь в ткань подушки. Её умоляющий голос всё еще хриплым эхом стоял под потолком: «Я закончу её скоро... папа...». У неё отобрали свободу, отобрали воздух, отобрали её Kawasaki. Она полностью, абсолютно проиграла этот раунд своей жизни.

Она прикрыла глаза, погружаясь в тяжелое, болезненное беспамятство, не зная, что в эту самую секунду Даниэль Вэнс в портовом ангаре, узнав от Криса о решении её отца, крушил стены кулаками от дикой ярости и удушающей портовой жалости. Полосы их движений разошлись на этом мокром асфальте, но сойти с этой чужой трассы они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир. Семнадцатая глава закрывалась на этой страшной, кровоточащей ноте полного отчаяния Бунтарки.