Чужая полоса (ПРИОСТАНОВЛЕНО)

Белая палата городской больницы Бостона стремительно погружалась в ночную темноту. За окнами штормовой ветер Атлантики гнал рваные, тяжелые тучи, и капли затяжного осеннего дождя с силой барабанили по стеклу, отсчитывая секунды чужого времени. Мама Лейла и Сальма уехали час назад по строгому приказу Амира - отец требовал, чтобы ночью в доме был порядок, а Ханифа осталась под бдительным присмотром дежурных врачей.

В комнате стояла густая, звенящая тишина. Ханифа лежала неподвижно на жестком матрасе, уставившись сухими, воспаленными глазами в потолок. Левая рука, закованная в массивный белоснежный гипс от запястья до плеча, казалась чужой, налитой свинцовой тяжестью. На лице, вокруг разбитой губы, противно ныли свежие ссадины.

Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ментальным пожаром, который заживо выжигал её изнутри.

Слова отца Амира Мираева непрерывным, страшным набатом крутились в её голове: «Твой перевод начнется, как только врачи снимут швы... Твой Kawasaki будет продан портовым перекупщикам завтра в полдень». У неё отбирали всё. Её хваленый, идеальный щит Бунтарки был разорван в клочья, а её гордость - растоптана. Мысль о том, что её запрут в четырех стенах закрытого пансиона, лишив воздуха, скорости и её любимого черного байка, заставляла её сознание медленно, но верно сойти с ума от бессилия. Она так отчаянно умоляла его на коленях оставить её в одиннадцатом классе, обещала, что закончит её скоро, но наткнулась на каменную стену родительской непреклонности.

Ханифа попыталась сделать глубокий вдох, но грудная клетка словно была сжата железными обручами. Паника, липкая и холодная, начала медленно заполнять её вены, парализуя остатки самообладания.

Внутри неё всё начало стремительно ломаться. От дикого, удушающего переживания и осознания полного краха её свободы, кровяное давление Ханифы резко, скачкообразно поползло вверх. Лицо обдало обжигающим, неестественным жаром, а в ушах раздался нарастающий, оглушительный гул портового мотора, который заглушал все остальные звуки.

Мерный, электронный писк кардиомонитора за её спиной внезапно изменил свой ритм. Из спокойного и редкого он превратился в частый, прерывистый и панический.

Пип-пип-пип-пип...

Ханифа судорожно схватилась здоровой правой рукой за простыню, сминая ткань в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Дыхание стало рваным, поверхностным. Сердце в её груди колотилось в сумасшедшем темпе, совершая безумные, рваные кувырки, а затем... внутри словно что-то оборвалось.

Резкий скачок давления спровоцировал критический сбой. Сердечная мышца, истощенная колоссальным стрессом последних дней, избиением в раздевалке и ночной истерикой перед отцом, просто не выдержала нагрузки. Пульс Ханифы начал работать со страшными, пугающими перебоями. Сердце то взрывалось бешеной чечеткой, то внезапно замирало на несколько долгих, смертельных секунд, отказываясь качать кровь по венам.

- О Аллах... - хрипло, едва слышным шелестом выдохнула Ханифа.

В глазах мгновенно потемнело. Белый потолок палаты смазался в сплошное серое пятно, стены начали стремительно заваливаться набок. Её разум плыл, уходя в ледяную бездну. Кардиомонитор выдал длинный, непрерывный и панический сигнал тревоги, возвещающий о том, что сердце Бунтарки начинает останавливаться, теряя свой рваный ритм.

Пи-и-и-и-и-и-и-п...

Тяжелая дверь палаты с грохотом отлетела в сторону. В стерильное помещение на полной скорости влетели дежурный реаниматолог и две медсестры. Их лица были бледными и сосредоточенными.

- Пациентка Мирай, острая сердечная недостаточность на фоне гипертонического криза! Пульс падает, критическая аритмия! - выкрикнул врач, на ходу срывая с вешалки кислородную маску. - Атропин в вену, немедленно! Готовьте дефибриллятор, если ритм не восстановится!

Ханифа лежала в полузабытьи, её разбитые губы были синими, а шоколадные зрачки блуждали, не фокусируясь на лицах медиков. Она находилась в глубоком, тяжелом обмороке, балансируя на самой грани между жизнью и вечной темнотой. На её лицо с силой натянули прозрачный пластик кислородной маски, и душный, стерильный воздух с шипением заполнил её легкие. Медсестра судорожно ввела иглу шприца в её правую руку, вливая лекарство прямо в вену.

- Ну же, девочка, дыши! Не смей сдаваться! - хмуро бросил врач, прижимая пальцы к её сонной артерии, пытаясь поймать редкие, затухающие толчки её жизни.

Внутри её угасающего сознания в эту секунду не было ни школьных коридоров, ни Хлои Грин, ни сурового взгляда отца. Среди тлеющего черного пепла её души упрямо, лихорадочно вспыхнул один-единственный образ. Стальные серые глаза Даниэля Вэнса. Его растрепанные темно-русые волосы и его забитая черным пламенем татуировок рука, которая вчера мертвой хваткой защищала её пространство в загородном коттедже. Ханифа реально не любила его и не ненавидела, он был для неё пустым местом. Но её бунтарский дух, её паранойя и её жажда свободы были намертво переплетены с его сумасшествием на портовой трассе. И эта пугающая одержимость Сумасшедшим стала тем самым последним якорем, который заставил её сердце сделать новый, тяжелый и спасительный удар.

Кардиомонитор за спиной хирурга прервал свой мертвый свист, выдав редкий, но глубокий и чистый толчок.

Пип... Пип... Пип...

- Ритм стабилизируется. Давление медленно падает, - тяжело выдохнула медсестра, вытирая пот со лба. - Вспышка купирована. Она возвращается.

Врач аккуратно поправил кислородную маску на её бледном лице слоновой кости и перевел дыхание.
- Оставьте её на постоянном мониторинге. Введите успокоительное. Ей нужен абсолютный покой, иначе следующий скачок давления её убьет. Её нервная система разрушена.

Ханифа медленно, судорожно вздохнула под пластиком маски. Её глаза оставались закрытыми, домашний платок на голове слегка съехал, но её маска олимпийского спокойствия снаружи снова начала возвращаться на её бледное лицо. Она выжила. Её тело выдержало этот страшный, сокрушительный удар, но её внутренний мир остался выжженной, кровоточащей раной.

Она не могла знать, что в эту самую секунду Даниэль Вэнс, полностью сойдя с ума от душащей портовой жалости и паранойи, стоял под проливным дождем у ворот больницы. Он не зашел внутрь, защищая свое эго циничной ненавистью, но его стальные серые глаза неотрывно смотрели на светящиеся окна реанимации. Он кожей чувствовал, что Бунтарка прямо сейчас борется за свою полосу движения. Полосы их судеб были намертво скованы этим тлеющим пеплом субботней ночи, и сойти с этой чужой трассы они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир. Дилогия «Чужая полоса» выходила на самый опасный, смертельный вираж.

Вторник выполз на улицы Бостона грязным, рваным пятном, так и не сумев разогнать тяжелый портовый туман. Даниэль Вэнс сидел на холодном бетонном полу в боксе Криса Миллера, прислонившись спиной к колесу своего матово-черного Ducati. На нем была всё та же насквозь промокшая под дождем кожаная куртка. Его стальные глаза были неподвижными и пустыми. Он провел всю ночь под окнами больницы, как побитый пес, а под утро вернулся в порт, безуспешно пытаясь заглушить выжигающую нутро жалость циничной злостью на Ханифу, на её платок и на весь этот проклятый мир.

Дверь бокса с грохотом отлетела в сторону. Внутрь влетел Крис, на ходу срывая с головы промокшую бейсболку. Его серебряное колечко в губе мелко подергивалось, а лисьи глаза были круглыми от дикого, парализующего шока.

- Вэнс, твою мать, вставай! - Крис подлетел к нему, силой дергая Даниэля за рукав куртки. - Марк только что звонил из центрального распределителя. Сальма... старшая сестра Мирай, разрыдалась прямо у него на посту. Ханифа чуть не сдохла сегодня ночью в палате!

Даниэль застыл. Воздух в его легких мгновенно превратился в лед, а сердце пропустило тяжелый, сокрушительный удар.

- Что? - хрипло, едва слышно выдавил он, поднимаясь во весь свой огромный рост.

- У неё ночью бахнул жесткий гипертонический криз от всех этих переживаний, - Крис судорожно сглотнул, вытирая пот со лба. - Давление взлетело, а пульс начал останавливаться. Кардиомонитор выдал прямую линию, Дэн! Врачи её еле с того света вытащили, на реанимации всю ночь держали под маской. Её отец Амир уже подписал все бумаги на перевод. Сегодня в полдень её Kawasaki Ninja забирают портовые перекупщики с третьего пирса. Отец продает его за бесценок, чтобы заколотить её свободу навсегда. Ей хана, Дэн. Она ломается.

В эту секунду внутри Даниэля Вэнса окончательно и бесповоротно сорвало все тормоза. Остатки его защитного эго, его напускная портовая ненависть и гордость капитана сборной в одно мгновение превратились в радиоактивный пепел. На его место пришло чистое, первобытное и абсолютно неуправляемое безумие. Пульс останавливался... Её сердце, которое он чувствовал под своими пальцами у маяка, едва не замолчало навсегда. Из-за Хлои. Из-за её жестокого отца. Из-за его собственной трусости. Глухая, лавинная жалость к Бунтарке затопила его сознание, превращаясь в пугающую, смертельную одержимость.

- Дэн, ты куда?! - крикнул Крис, но Вэнс его уже не слышал.

Он сорвал со стены тяжелую железную монтировку, швырнул её в рюкзак и прыгнул в седло своего Ducati. Двигатель монстра издал яростный, оглушительный рык.

- Они не заберут её байк, - процедил Даниэль сквозь зубы, и его стальные глаза заблестели ледяным огнем расправы. - Я выжгу этот порт, но верну ей воздух.

Третий пирс портовой зоны Бостона утопал в густом, маслянистом тумане. Здесь, среди ржавых морских контейнеров и разбитых бетонных плит, располагались закрытые склады портовых перекупщиков - грязных дельцов, которые скупали краденый и конфискованный транспорт.

Черный Ducati Monster Даниэля с затушенными фарами бесшумно подкатил к сетчатому забору ангара номер восемь. Дэн слез с байка, упрямо накинув капюшон черного худи на самый лоб. Его забитая черным пламенем татуировок правая рука мертвой хваткой сжимала железную монтировку. Парень полностью потерял рассудок от ярости. Ему было плевать на портовую мафию, плевать на охрану и на закон. Единственное, что имело значение - угольный Kawasaki Ninja, запертый в этом железном склепе.

Он подошел к массивным навесным замкам на цепи главных ворот ангара. Пренебрегая ноющей болью в левом ушибленном плече, Даниэль с силой волейбольного блока вогнал конец монтировки в дужку замка и рванул на себя, задействовав весь свой огромный вес.

Хрусь!

Металл не выдержал его бешеной, сумасшедшей силы и с треском лопнул. Тяжелые цепи со звоном полетели на бетон. Даниэль ногой толкнул ржавую створку ворот и шагнул в полумрак ангара. Пахло сыростью, старой резиной и бензином. И там, в самом углу, под грязным брезентом, он увидел его. Хищный, угольно-черный спортивный байк Ханифы. Перекупщики уже успели сорвать с него её номера, готовя к продаже.

- Эй! Ты кто такой?! А ну стоять, портовая шваль! - из будки смотрителя выскочили двое массивных портовых громил в грязных комбинезонах, на ходу выхватывая тяжелые деревянные брусья.

Даниэль медленно повернул к ним голову. В полумраке склада его стальные серые глаза горели таким диким, безумным и уничтожающим взглядом Сумасшедшего, что охранники подсознательно замерли на месте. От него веяло чистой смертью.

- Шаг вперед, - тихо, со свистом выдохнул Даниэль, поднимая монтировку. Его голос вибрировал от скрытой, ядерной силы. - И я похороню вас под этими контейнерами. Этот байк уезжает со мной.

Один из громил попытался замахнуться, но Даниэль с молниеносной скоростью пилота Ducati сделал резкий шаг вперед, наотмашь ударив монтировкой по его деревянному брусу. Дерево с треском разлетелось в щепки, а тяжелый железный инструмент Даниэля в следующую секунду жестко впечатался в плечо громилы, отправляя его в глубокий нокаут на бетонный пол. Второй охранник, оценив масштаб безумия парня с татуировками пламени, поспешно попятился назад, бросая оружие.

Даниэль сорвал брезент с Kawasaki. На приборной панели в замке зажигания торчал дубликат ключа, который Амир уже передал дельцам. Дэн нажал на стартер - мотор Ninja отозвался высоким, свистящий рыком Бунтарки.

План Даниэля был безумен до безупречности. Он не собирался прятать байк в боксе Криса - отец Ханифы перевернул бы весь порт вместе с полицией. Он собирался тайно вернуть Ханифе её свободу прямо сейчас, вопреки тотальному запрету её жестокого отца. Вопреки правилам её кавказского дома.

Около трех часов ночи, когда Бостон окончательно затих под проливным дождем, Даниэль, ведя Kawasaki на нейтральной передаче вручную, бесшумно зашел во двор аккуратного двухэтажного дома Мираев в престижном пригороде. Он двигался как тень, полностью сливаясь с темнотой палисадника.

Парень докатил угольно-черный байк до самой веранды и аккуратно выставил подножку прямо под её большим окном на втором этаже. Мотоцикл замер в траве, укрытый ветвями клена. Из его кофра Даниэль достал её черную кожаную байкерскую куртку, которую он забрал у Криса, и бережно повесил её на руль Kawasaki. На куртку он положил тот самый интерактивный элемент для песочного гаража, который Али оставил в парке.

Даниэль отошел на несколько шагов назад, поднимая голову к закрытым створкам окна её комнаты. Дождь яростно хлестал по его лицу, смывая грязь и копоть, а его серые глаза были полны лавинной, разрывающей сердце жалости к Ханифе, которая сейчас лежала на больничной койке. Он реально ненавидел её за ту боль, которую она принесла в его жизнь, ненавидел её платок и её святость. Но внутри... внутри его выжженное нутро выло от одержимости ею. Он совершил преступление, угнал байк, подставился под удар перекупщиков - только ради того, чтобы когда она вернется из больницы, она увидела свой Kawasaki под окном. Чтобы её полоса движения не обрывалась из-за жестокости Амира Мираева.

Он вытащил из кармана маленький осколок разбитого стекла, который подобрал в ангаре, и с силой точечно швырнул его в верхнее стекло её комнаты. Тихий, короткий щелчок оповестил о том, что сигнал подан. Даниэль развернулся и растворился в ночном тумане, уходя пешком в сторону портовых доков.

Стекло окна тихо завибрировало. В этот самый момент Ханифа Мирай не спала. Её только что привезли из больницы под личную ответственность отца - Амир настоял на домашнем аресте, посчитав, что стены родного дома удержат её лучше больничных палат. Её левая рука в тяжелом белоснежном гипсе до самого плеча сильно ныла, но пульс благодаря лекарствам работал ровно. На её голове был легкий домашний платок пастельного оттенка. Она сидела на кровати, умирая от удушающей усталости и осознания того, что её 11 класс закончен, а её любимый байк сейчас продают перекупщикам.

Услышав странный щелчок по стеклу, Ханифа нахмурилась. Она преодолела слабость, встала с кровати и здоровой правой рукой плавно приоткрыла створку окна, впуская в комнату ледяной воздух Бостона. От неё пахло ванилью и амброй.

Она опустила взгляд вниз, в темноту палисадника, и... её сердце совершило дикий, сумасшедший кувырок, а дыхание мгновенно перехватило. На её бледных губах появилась робкая, сонная и абсолютно шокированная улыбка Бунтарки.

Прямо под её окном, в каплях дождя, матово поблескивал её угольно-черный Kawasaki Ninja. Живой. Целый. На его руле висела её куртка, а рядом лежал пластиковый гараж Али.

Ханифа лихорадочно вскинула глаза, сканируя темную аллею двора. И там, у самых ворот, она успела заметить удаляющийся высокий силуэт в сером худи с опущенным капюшоном. Даниэль Вэнс уходил в туман, не оборачиваясь.

Ханифа прижала правую ладонь к груди, чувствуя, как её хрустальный щит окончательно плавится, превращаясь в радиоактивный пепел. Этот Сумасшедший... Этот портовый атеист, которого она вчера назвала пустым местом и трусом, только что пошел против всего порта и против её жестокого отца, совершил налет и угнал её байк, чтобы тайно вернуть ей её свободу. Её мир традиций и порядка дал колоссальную трещину. Ханифа реально не любила его и не ненавидела, между ними горел костер яростной вражды 11 класса. Но её шоколадные глаза сейчас блестели от слез искреннего, трепетного восхищения. Полосы их движений были намертво скованы этим ночным угнанным Kawasaki, и сойти с этого тлеющего пепелища они бы не смогли, даже если бы от этого зависел весь этот проклятый мир.

Утро среды принесло в Бостон долгожданную тишину. Плотный портовый туман, всю неделю терзавший город, наконец-то отступил в сторону Атлантики, оставив после себя лишь хрустально-чистый, пронзительный воздух. Небо казалось неестественно высоким и бледно-голубым, а робкие лучи осеннего солнца лениво скользили по белому кафелю больничного коридора.

Ханифа стояла у окна палаты, спиной к двери. На ней было длинное закрытое платье глубокого изумрудного цвета - Сальма тайно привезла его из дома вместе со свежим бельем. Левая рука, намертво скованная тяжелым, белоснежным гипсом от запястья до самого плеча, была зафиксирована широкой медицинской лентой через шею. Травма головы и сломанная кость предплечья после жестокого нападения Хлои в раздевалке всё еще отзывались тупой, пульсирующей болью в затылке, но Ханифа упрямо игнорировала это. Её лицо, бледное как полотно, выражало привычное, хрустальное самообладание.

Здоровая правая рука Ханифы уверенно поправляла складка к складке её черный шифоновый хиджаб прямо перед зеркалом. Вера была частью её существа, которую она не снимала никогда.

- Документы на выписку подписаны, Ханифа, - тихий голос Сальмы разорвал тишину палаты.

Старшая сестра закрыла дверь и подошла ближе, держа в руках дорожную сумку. Сальма, учившаяся на медика, за эти три дня осунулась, под её карими глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей. Она внимательно, профессиональным взглядом осмотрела младшую сестру, проверяя, плотно ли сидит повязка.

- Отец ждет внизу, в машине, - Сальма опустила взгляд, и её голос дрогнул от скрытого напряжения. - Он хмурый. За всё утро ни слова не сказал. Ханифа... его решение о твоем переводе в закрытый пансион в пригороде остается в силе. Как только снимут швы с губы, он отвезет тебя туда.

Ханифа лишь едва заметно приподняла бровь, удерживая свой идеальный щит безразличия снаружи.
- Я знаю, Сальма. Пойдем. Не стоит заставлять отца ждать еще дольше.

Она развернулась и ровной, царственной походкой вышла из палаты. Проходя по коридорам больницы, Ханифа кожей улавливала взгляды врачей, но её осанка оставалась безупречной. Даниэля Вэнса в больнице не было. Он трусливо сбежал на свой Ducati в доки, оставив её одну на этой грязной развилке, и Ханифа полностью вычеркнула этого Сумасшедшего из своей реальности. Между ними не было ни любви, ни ненависти - он остался для неё лишь пустым местом.

Дорога до дома Мираев прошла в гробовой, удушающей тишине. Амир Мираев уверенно вел свою тяжелую рабочую машину, его мозолистые ладони инженера намертво сжимали руль, а каменное лицо не выражало ни одной эмоции. Его кавказские принципы и правила чести были непреклонны. Ханифа сидела на заднем сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо туманные улицы Бостона. Она знала, что её 11 класс разрушен ложью Хлои.

Когда машина заехала во двор их коттеджа в престижном спальном пригороде, сердце Ханифы пропустило тяжелый, болезненный удар. Она инстинктивно скосила шоколадный взгляд на палисадник под своим окном на втором этаже.

Там, в густой траве под ветвями старого клена, по-прежнему матово поблескивал её угольно-черный Kawasaki Ninja.

Тот самый байк, который Даниэль Вэнс, полностью сойдя с ума от душащей портовой жалости и ярости, ночью тайно угнал у портовых перекупщиков и привез под её окно, чтобы вернуть Бунтарке свободу вопреки запрету её отца. На руле всё так же висела её куртка, а рядом лежал пластиковый гараж Али. Отец Амир, занятый судебными исками, еще не успел заглянуть в эту часть палисадника, и это стальное чудовище стояло там как немой, опасный символ их общей портовой тайны. Ханифа судорожно сглотнула, чувствуя, как её хрустальный щит снаружи начинает плавиться, но заставила себя выйти из машины.

- Иди в свою комнату, Ханифа, - глухой, раскатистый голос отца прозвучал у крыльца как приговор. Амир даже не обернулся к ней. - Матери в доме нет, она поехала с Али к врачу. Сальма проконтролирует твои лекарства. Чтобы до завтрашнего утра я не видел тебя за пределами второго этажа.

Ханифа ничего не ответила. Она поднялась по деревянной лестнице на второй этаж, зашла в свою комнату и тихо прикрыла дверь на защелку.

В комнате стояла густая, давящая тишина, пахнущая сушеной мятой и лекарствами. Едва защелка на двери защелкнулась, как идеальный, хрустальный щит Ханифы, который она упрямо держала перед всей школой, перед Даниэлем и перед жестоким отцом, разлетелся на тысячи мелких, кровоточащих осколков. Сила Бунтарки внутри неё полностью отказала, уступая место первобытной, удушающей боли.

Она медленно опустилась на колени прямо посреди темного ковра. Её тело мелко, судорожно дрожало. Здоровой правой рукой она судорожно расстегнула серебряную булавку под подбородком и плавным движением сняла свой черный шифоновый хиджаб. Её густые волосы цвета воронова крыла тяжелой, блестящей волной рассыпались по плечам, обнажая бледную шею и израненное лицо слоновой кости.

Из её огромных шоколадных глаз хлынули крупные, неудержимые слезы. Они обжигали её щеки, пачкая воротник изумрудного платья. Ханифа уткнулась лицом в колено своей сломанной в гипсе руки, и из её груди вырвался тихий, надрывный и полный отчаяния плач. Она полностью сходила с ума от несправедливости этого мира.

Сальма, тихо зашедшая через смежную дверь веранды с подносом лекарств, застыла на пороге. Увидев свою младшую сестру - свою гордую, царственную Ханифу, которая никогда в жизни ни перед кем не плакала, - сломленной на полу, Сальма бросила поднос на стол и упала перед ней на колени, крепко обнимая её за плечи.

- Ханифа... Боже мой, Ханифа, тише, успокойся... Отец услышит, - плача вместе с ней, шептала Сальма, пытаясь утереть кровь с её рассеченной губы, которая снова начала сочиться от рыданий.

- Сальма... Я так устала... О Аллах, как же я устала! - её певучий голос впервые сорвался на дикий, истеричный и обнаженный крик души, полный неприкрытой боли. Ханифа судорожно вцепилась правой рукой в плечо сестры. - Почему?! Почему именно меня всегда ругают в этом доме?! За что отец выносит мне этот приговор?! Это ведь меня избили в этой проклятой раздевалке вчетвером! Это Хлоя Грин топталась по моей сломанной руке на холодном кафеле! Это они состряпали грязную ложь за моей спиной!

Она захлебнулась воздухом, новые слезы хлынули из глаз, заставляя её мелко вздрагивать от болевого шока в груди.

- Почему я должна отвечать за чужую грязную ложь?! Почему отец забирает у меня одиннадцатый класс, забирает моё будущее и запирает в этом пансионе, будто я совершила преступление?! - кричала Ханифа, ломая свою гордость перед сестрой. - Почему все в этом доме - и отец, и мама - постоянно заставляют меня быть сильной?! «Ханифа, ты должна держать лицо... Ханифа, ты должна быть примером... Ханифа, твоя аура не должна гнуться...» Да они хоть раз подумали, что я тоже живая?! Что мне тоже больно?! Что я ломаюсь изнутри от этой удушающей тишины?! Почему я обязана быть огнем снаружи, когда внутри меня остался один сплошной, радиоактивный пепел?!