Чёрная Роза

Всю дорогу до дома меня изрядно шатало, и даже пару раз чуть не вырвало. Со стороны выглядело это так, словно я осушила весь бар клуба, а не выпила пару бокалов. Навязчивое ощущение чужого взгляда заставляло то и дело останавливаться и смотреть по сторонам. Чей‑то взгляд буравил спину, но каждый раз, оборачиваясь, улица оставалась пустой. 

Добравшись наконец до домов, стоящих в ряд, среди которых был один мой, я села на лавочку у подъезда, чтобы перевести дух. Откинула голову на спинку и прикрыла глаза.  

Моя идиллия закончилась, когда мимо прошёл сосед с верхнего этажа: он каждый вечер гулял со своей собакой, и опять же он был с ней. Заметив меня, сосед остановился напротив лавочки. Я с трудом подняла голову, щурясь в темноте.  

Лампочка над подъездом, к вечному неудовольствию жильцов, снова не горела. Жильцы дома стали сами вкручивать её, но какие‑то идиоты умудрялись их раз за разом выкручивать. Джим — так звали моего соседа — кажется, тоже узнал меня, пусть и не видел моего лица в этой непроглядной темноте.  

— Дарьян? Ты что ль? — в голосе подошедшего мужчины слышалась настороженность, словно перед ним сидела не я, а некто, лишь принявший мой облик. 

Джим был крепким мужчиной, который в свои пятьдесят два выглядел едва ли на тридцать. Поражаюсь, как у людей в возрасте получается выглядеть меньше своих лет. Впрочем, этим могла похвастаться и я: в свои двадцать четыре умудряясь казаться подростком. Забавно, правда? 

— Здравствуйте. Да, это я, — вежливо ответила я, изо всех сил стараясь сохранять трезвый вид. Попасться на глаза соседям в таком виде было верхом неловкости. В тот момент я молилась лишь об одном: чтобы выпитые коктейли не потянуло наружу.  

Овчарка Джима по кличке Рик замер как вкопанный. Пёс не реагировал ни на наш разговор, ни на кошек у скамейки, которые уже враждебно выгибали спины, даже при том, что пёс и не был ими заинтересован. Его, кажется, привлекло нечто куда более интересное.  

Взгляд собаки был прикован куда‑то между соседними домами, а если точнее, то к узкому, чёрному переулку между ними. Уши напряжённо встали торчком, ноздри трепетали, словно он пытался поймать какой‑то запах. И, судя по всему, поймал.  

— Ты чего ж так поздно одна ту… — начал было Джим, но оглушительный лай прервал его на полуслове.  

Пёс яростно залаял на что‑то или… кого‑то в том переулке. Джим вздрогнул от неожиданности и тут же присел на корточки рядом с овчаркой, чтобы успокоить его.  

— Рик! Тихо! — рыкнул он. Но пёс, казалось, не слушал его команды. — Рик, мать твою! Ты всех соседей на ноги поднимешь! — продолжал Джим.  

Мне стало крайне любопытно, что такого он там увидел. Я поднялась со скамьи, чтобы обзор на тот переулок стал более открытым. Едва устояв на ногах, замерла, и подражая псу, устремила взгляд в ту же сторону. Одна темнота, за которой ни хрена не было видно, сколько бы я ни пыталась прищуриться, — ничего. Тьма гнетущая.  

Наш район пусть и находился почти в центре города, однако световой экономностью явно отличался. Единственное, что хоть как‑то освещало двор, так это свет из некоторых окон, но, увы, этого было слишком мало. Собака продолжала надрывно лаять, а я тщательно всматривалась в мрак, пытаясь понять, что так встревожило пса.  

Я уже хотела было сесть рядом с ним и попытаться его успокоить, как, на секунду отвлекшись, уловила боковым зрением движение. В переулке кто‑то был. Мгновение — и силуэт сдвинулся с места. Я резко обернулась, но там по‑прежнему была всё та же непроглядная тьма. Но сомнений не было: там кто‑то стоял. Стоило невидимой фигуре исчезнуть, как пёс замолчал. Мы с Джимом недоумённо переглянулись, оба не понимая, что только что произошло.  

— И часто… он так? — спросила я дрожащим голосом, убирая с лица выбившуюся прядь. 

Джим поднялся с корточек, натянув поводок так, что пёс встал к нему ближе. 

— Впервые… Ну, точнее, он лает на чужих, но чтобы просто так — ни разу, — тихо ответил сосед, смотря на свою овчарку с нескрываемым разочарованием.  

И тут я почему‑то вспомнила о том, что овчарки — служебные собаки, и их чаще всего берут в полицию или военным, потому что у тех нюх хороший. Они ищут закопанные трупы, наркоту и способны найти их на глубине земли в двенадцать метров. Но что здорового пса могло так… напугать? Разозлить? Я даже толком не поняла, что именно с ним произошло. Ну ведь не мог же он просто так начать лаять?  

Погружённая в свои мысли, я не заметила, как Джим попрощался, и даже не успела пожелать доброй ночи, как тот скрылся за железной дверью подъезда. Теперь я осталась одна посреди тёмной улицы, без единого фонаря. Мой взгляд метался между спасительным подъездом и зловещим переулком. Я простояла так ещё минут пять, вглядываясь в темноту, но та оставалась пустой и безмолвной.  

Наконец усталость и алкоголь взяли своё, и я шагнула в подъезд.  

Лифт поднимался медленно, словно назло, с противным скрежетом застревая на каждом этаже. Я прислонилась спиной к холодной металлической стене и прикрыла глаза. Голова гудела, в висках пульсировала тупая боль, а во рту пересохло так, будто я жевала песок. Господи, как же хреново...  

Дверь квартиры поддалась со второго раза — ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Я чертыхнулась, толкнула дверь плечом и ввалилась внутрь, даже не удосужившись включить свет. Темнота родного коридора встретила привычным запахом кофе, который никак не хотел выветриваться. Я кое‑как скинула туфли: одна из них с глухим стуком упала в угол, а вторую просто отбросила ногой в сторону.  

В спальню добралась на автопилоте. Платье слетело на пол через секунду после того, как я переступила порог. За ним последовал бюстгальтер, упавший на спинку стула и тут же сползший на сиденье. Я рухнула на кровать лицом в подушку, даже не удосужившись натянуть одеяло. Сон накрыл с головой, тяжёлый и беспросветный, будто кто‑то нажал кнопку выключения.

Мир ворвался в сознание вместе с тошнотой. Резкой, подкатывающей к горлу волной, от которой меня выгнуло дугой. Я не успела даже открыть глаза — вместе с одеялом в обнимку метнулась в сторону, перекатилась через край кровати и босиком побежала в ванную, врезаясь плечом в дверной косяк. 

Рвота вырвалась наружу, едва я опустилась на колени перед унитазом. Горло жгло кислотой, перед глазами плыли цветные круги, а где‑то в глубине черепа пульсировала мигрень. Меня выворачивало снова и снова, пока в желудке не осталось ничего, кроме спазмов.

Я сидела на холодном кафеле, прислонившись лбом к краю унитаза, и молилась, чтобы это наконец закончилось. «Больше никогда не буду пить», — мысленно поклялась. Через несколько минут тошнота наконец отступила, оставив после себя только слабость и пустоту в желудке. С трудом поднявшись на ноги, я подошла к раковине, плеснула в лицо ледяной водой и посмотрела на своё отражение. Синяки под глазами, растрёпанные волосы, бледная кожа. Красотка... 

Сполоснула рот, потом ещё раз, сплюнула в раковину и вытерла лицо полотенцем. «Надо воды выпить. И таблетку» —  с этой мыслью я, шатаясь и держась за стену, побрела в сторону кухни. Прошла мимо кухонной арки и свернула к холодильнику. 

— Господи… да простит меня бог, — простонала я, открывая дверцу холодильника. 

Внутри него было привычно пусто. Я достала бутылку газированной воды и закрыла холодильник. Повернулась к обеденному столу, поставила бутылку и взяла стул, чтобы достать аптечку стоящую на холодильнике. Мой взгляд на секунду задержался на самом столе: на нём лежал букет чёрных роз. Повернувшись, я уже собиралась подойти обратно к холодильнику, но осознание пришло быстрее, чем я успела сделать хоть шаг, и отрезвило лучше любой таблетки. 

Резко поставив стул, я обернулась. 

— Что за…? — протянула, разглядывая неизвестно откуда взявшийся букет, лежащий на столе. 

Сердце пропустило удар, а следом забилось где‑то в горле. Я застыла, не в силах пошевелиться, глаза резко округлились с пришедшим осознанием.

Букет до неестественности чёрных роз. Бутоны — крупные, тяжёлые, с бархатистыми лепестками, которые и ворожили, и пугали одновременно. Я стояла словно парализованная, не в силах отвести глаза. Первая мысль, которая ходила в голове: «Ебанулась, что ли?»

Я не покупала цветы, и уж точно помню, что приходила без них. Даже в свинском состоянии помнила это. Да и когда уходила, их не было. Что за бред? Не могли же они сами собой появиться. Я почувствовала, как по спине пробежал холод, смешанный с потом. В горле резко пересохло. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Или… в квартире кто‑то… был? Нет. Нет. Этого не может быть. Это с похмелья. Мне просто кажется. После алкоголя мерещится всякое, вот и всё. 

Я сделала шаг к столу, будучи уверенной в своих подозрениях. Второй. Пальцы дрожали, когда я протянула руку, чтобы коснуться одного из бутонов. Лепестки были настоящими, живыми. От них пахло чем‑то горьковатым, почти сладким. Мать твою… настоящие. Но нет! Нет! Не может этого быть! Я ведь одна… была. 

Резко обернулась, выглядывая из кухни. В коридоре и гостиной никого не было. А кого, собственно, я ищу? Настороженно подскочив к раковине, схватила кухонный нож, торчащий в ней, — я собиралась обойти всю квартиру, чтобы убедиться в своём одиночестве. Однако не успела сделать и шаг от раковины, как на стол упал новый обзор с другой стороны. Я заметила коробочку. Такого же чёрного оттенка, как и розы, плотно закрытую, и с красной атласной ленточкой, завязанной бантом. На крышке прикреплена записка аккуратным почерком, явно написанная от руки. С трясущимися руками подошла ближе и сняла её. «Подарок в честь первого знакомства» — написано на ней. 

Тогда я вспомнила того парня из клуба. Может… он оставил? Блять, ну это совсем бред, не думаю, что он бы полез ко мне в квартиру ради этого. Да и вообще… откуда ему знать мой адрес? Вариантов, кто бы это мог быть, не много. Кухонный нож в руке стал казаться смешно маленьким и бесполезным. Мне захотелось рассмеяться от абсурда ситуации — вот я стою с ножом, как какая‑то героиня дешёвого боевика, а на столе лежат чёрные розы и коробочка от неизвестного.

 «Может, это шутка? Мира?» — второй вариант, который приходил в голову. 

Но я прекрасно знала, что это был не её стиль. Мира бы оставила записку с какой‑нибудь пошлой шуткой, а не букеты чёрных роз и хрен пойми что за коробку. Да и точно бы не стала вламываться ко мне в квартиру. Насколько отбитой ни была бы Мира. 

Я осторожно подняла коробку и открыла крышку. 

И тут же истошно закричала. Настоящий дикий звук, который не казался моим голосом — как будто кто‑то другой кричал, использовав моё горло. На чёрном бархате лежали глаза. Человеческие глаза. Два мутно‑голубых стеклянных шара. С засохшей кровью на обрезанных нервах и мышцах. С прожилками, лопнувшими от ужаса, который этот человек испытал перед смертью. 

Я отшвырнула коробку, и та с гулким стуком ударилась о стену, перевернулась в воздухе и упала на пол, разбросав своё содержимое по паркету. Меня вывернуло наизнанку прямо там, на кухне. Я упала на колени, дрожа, захлёбываясь рвотой, которая перемешалась с сухими, истеричными всхлипами. Слёзы катились по щекам, я вытирала их дрожащей ладонью, но они не прекращались. 

— Нет… нет, блядь… нет… — шептала я, качая головой. 

Я вскочила и ринулась в коридор, чуть ли не перепрыгивая через весь пол. Схватила ключи от дома, телефон, лежащие на тумбочке в коридоре, и кофту, висящую на вешалке, судорожно натянула её через голову. И даже не обуваясь, выскочила на лестничную площадку и рванула по лестнице вниз. 

Выбежав на улицу, я жадно и рвано начала хватать ртом воздух. Люди, проходящие мимо, смотрели на меня: кто с опаской, кто с жалостью, кто с отвращением. Я обратила внимание, что внизу не было ничего: ни обуви, ни шорт, лишь стринги, которые, к счастью, закрывала длинная кофта. 

Мои руки тряслись так, что я с третьего раза смогла разблокировать телефон. Пальцы скользили по экрану, пока я судорожно искала номер Миры. Трясущимися пальцами нажала на вызов. 

— Да? — сонный голос подруги на том конце провода. 

— Мира… Мира, блядь… — заикаясь, пролепетала я. Голос сорвался, я не могла говорить, из горла вырывались только всхлипы и обрывки слов. 

— Дара? Что случилось? Ты плачешь? — Мира мгновенно проснулась, её голос стал резким, встревоженным. 

— Тут… в квартире… кто‑то был… — выдавила я сквозь рыдания. — Коробка… глаза… я не… господи… 

Я не могла объяснить. Слова путались, вырывались отрывисто, сбивчиво. 

— Я сейчас приеду, — перебила она, не задавая лишних вопросов. — Позвоню Эвелин и Шарлотте, они тоже подъедут. Ты где сейчас? 

— У подъезда, — выдохнула я. — Я выбежала… я не могла там… 

— Сиди на месте, никуда не уходи! Я скоро буду! 

Связь оборвалась. Я уронила руки на колени и уставилась в одну точку на асфальте. Солнце светило мне прямо в лицо, но я чувствовала только холод. Страх проник под кожу, впитался в кровь, засел где‑то в груди тяжёлым, ледяным камнем. 

Сердце всё никак не хотело униматься, отдаваясь больными ударами в грудную клетку. Мысль «Что это было?» — не давала мне покоя. В голове крутилось множество вопросов, на которые у меня не было ответов. 

Я подняла голову и посмотрела на окно своей квартиры на четвёртом этаже. Штора была задёрнута. Но я прекрасно помнила, что оставляла её открытой, когда пришла домой. Он её задёрнул. Или… она? Мать твою! Я не понимаю, кто был в моей квартире! 

Я просидела вся в тряске на протяжении двадцати минут. Пальцы сжимали телефон так, что белели костяшки. Я перевела взгляд на входную дверь подъезда. Теперь она казалась мне входом в преисподнюю. Моя квартира, моё убежище, место, где я чувствовала себя в безопасности, теперь было осквернено. «В честь первого знакомства», — пронеслось в голове. Что? Какого нахер… знакомства… парень… тот парень, ведь с ним я вчера познакомилась… неужели…? 

Мои мысли прервал громкий визг шин машины, которая резко затормозила у моего подъезда. Из машины почти синхронно выскочили три фигуры: Мира, Шарлотта и Эвелин. 

— Дара! — Мира бросилась ко мне первой, и обхватила меня за плечи. — Господи, ты вся дрожишь! Что случилось? Рассказывай! 

И вправду. Меня трясло так, будто я была оголённой на зимней улице. Я подняла на неё взгляд. Из глаз снова потекли слёзы. Трясущейся рукой указала на окно своей квартиры. 

— Там… на кухне… — выдохнула я. — Мира… господи… 

Я закрыла лицо руками и зарыдала ещё сильнее, вспоминая ту картину, что видела в квартире. 

Повисла тишина. Девочки переглядывались между собой, явно не понимая, что со мной произошло. 

— Смотрите за ней… я сейчас, — с этими словами Мира за секунду скрылась за дверью подъезда моего дома. 

Я подняла глаза и посмотрела на дверь, закрывающуюся за ней. Мне стало страшно. «А что, если она потеряет сознание от увиденного?» или что «Тот, кто это оставил, всё ещё находится там и может угрожать её жизни?» Мне казалось, что она зашла туда и больше не вернётся. И во всём буду виновата я. 

— Дарьян… объясни спокойно, что произошло? — Шарли села рядом, приобняв меня за плечи. 

— Я… я… не… — слова путались. У меня не получалось даже подумать о том, что я видела. 

Эвелин подошла и так же села по другую сторону лавочки, взяла меня за руку и начала успокаивать, пока меня всю трясло. Мы просидели так минут пять, как из подъезда вышла Мира. Она вышла подозрительно медленно.

Я сразу же поднялась, чувствуя, как ноги дрожат подо мной, но по её лицу нельзя было понять ровным счётом ничего. Ни страха, ни облегчения, ни злости. Только странная, мёртвая собранность, от которой у меня по спине пробежал холод. 

— Ты… — выдохнула я, делая шаг ей навстречу. — Ты… видела? 

Она остановилась напротив меня и на секунду просто посмотрела в лицо, будто не слышала вопроса. В её глазах я видела не то подозрение, не то настороженность. 

— Что именно я должна была увидеть там? — спросила Мира с каким‑то разочарованным голосом. — В квартире всё как обычно. 

— Как понять… «всё как обычно»? — голос сорвался почти сразу. 

— Вот так… объясни нормально, что ты там увидела? — Мира скользнула взглядом куда‑то в сторону, потом снова на меня. И только теперь я заметила, что её пальцы сжаты в кулак так же сильно, как мои. 

— Мира… ты что, издеваешься? — голос у меня сорвался на хрип, и я сама себя едва узнала. 

— Дара, — тихо произнесла она, словно разговаривала с ребёнком. — Я правда не понимаю, что должна была там увидеть. 

Не понимаю? 

У меня внутри что‑то оборвалось. 

Я резко отступила на шаг, качнулась и едва не упала, но Шарли успела придержать меня за локоть. Её ладонь была тёплой, а у меня всё тело горело от холода, который расползался под кожей. Я судорожно вдохнула, пытаясь собрать в кучу хоть одну нормальную мысль, но в голове крутилась только одна картинка — чёрные розы, коробка, эти глаза… 

— Нет… — выдохнула я, мотая головой. — Нет, ты врёшь! Ты не могла там… ничего не увидеть. 

— Зачем мне врать? — резко спросила Мира. В её голосе впервые прорезалось раздражение. — Я поднялась к тебе. Всё осмотрела. В квартире пусто. На кухне бардак, как всегда, но ничего, чего бы можно было испугать, нет! Я тебя не понимаю, Дарьян! 

— Я видела! — почти закричала я. — Я, блядь, видела это своими глазами!

Эвелин вздрогнула и переглянулась с Шарлоттой. Я заметила, как её лицо стало жёстче, а губы сжались в тонкую линию. Они не верили мне. И от этого было ещё хуже. 

— Дара, послушай меня, — мягко заговорила Шарлотта. — Ты вчера выпила.

Тебя могло накрыть. Тошнота, стресс, недосып… да что угодно. 

— Я не сумасшедшая! — сорвалась я так громко, что сама испугалась собственного голоса. Слёзы обиды и злости хлынули по щекам. — Я не сумасшедшая, ясно?! 

На меня обернулись прохожие. Кто‑то замедлил шаг, кто‑то поспешил пройти мимо, делая вид, что ничего не слышит. Мне стало плевать. В груди разрасталась паника, липкая и мерзкая, как холодный пот на спине. 

— Никто и не говорит, что ты сумасшедшая, — сказала Мира, но я уловила в её тоне то самое сомнение, которое меня добивало сильнее любых слов. — Мы говорим, что ты могла что‑то перепутать. 

— Перепутать? — я горько рассмеялась, слегка задыхаясь. — Перепутать что? Человеческие глаза? С чем? С кружкой? С вилкой? С чем, сука, я могла перепутать? 

— Дара… — тихо начала Эва. 

— Нет! — рявкнула я. — Нет, слушайте меня! Я открыла коробку, и там были… глаза! Настоящие глаза, блядь! Вы понимаете? Не игрушечные, не какие‑то… декорации. Кровь, нервы — всё это было там! 

На секунду повисла тишина. 

И в этой тишине я вдруг ясно поняла, что они боятся не только за меня. Они боятся того, что это может оказаться правдой. Ну или же… того, что у их подруги поехала крыша. 

Мира сделала шаг ближе, осторожно, как к дикому животному. 

— Дарьян… — начала она. — Ты уверена, что видела… именно это? 

— А что я, по‑твоему, ещё могла видеть?! — заорала я и вырвала руку из‑под ладони Шарли. — Ты сейчас что, тоже думаешь, что я гоню?! 

— Я думаю, что ты в панике, — спокойно, слишком спокойно сказала Мира. И вот это спокойствие ударило меня сильнее пощёчины. — И я хочу понять, что именно случилось. 

Я резко замотала головой. 

— Не надо, — прошептала я. — Не надо вот этого тона. Я не придумываю. Я не… я не могла это придумать. — В своих словах я отчётливо слышала сомнение. Или мне… всё же могло померещиться? 

Слова закончились. Остался только сдавленный воздух в горле и дурацкое ощущение, будто за мной снова кто‑то смотрит. 

— Мира… — прошептала я, и голос у меня дрогнул совсем по‑другому. — Там… кто‑то был. 

Она не ответила сразу. 

Мира подняла голову в сторону моего окна и снова посмотрела на меня. Мне трудно было понимать, что творится у неё в голове. Но думаю, что и она не понимала того, что в моей. 

— Ты точно ничего не перепутала? — повторила она уже тише. 

И мне захотелось заорать ещё сильнее, потому что, чёрт возьми, если даже Мира начинает сомневаться, значит, я и правда остаюсь с этим одна. 

14 октября 2018 года.

Крик Дарьяны разнёсся по всему дому так оглушительно, что соседи вызвали полицию. Поскольку та, видимо, и не собиралась прерывать крик.  Она сидела в полицейской машине и смотрела в окно, на то, как тело её матери выносят на носилках, накрытое чёрной плёнкой. Голос сорвался, она не могла больше кричать, не могла биться в истерике. Могла только плакать.  С тех пор Дарьяна поняла, что все хорошие люди уходят слишком рано из жизни, уступая место тварям, которые и не заслуживают существовать. 

После смерти матери социальные службы пытались найти для неё новый дом. Но родственников, кроме отца, к сожалению, не нашлось. Решение отправить её к нему Дарьяна встретила отчаянным сопротивлением. Она кричала, что не поедет, что отец убьёт её.  Тогда, заручившись формальным согласием отца, опека определила её в специальную школу, где девушке предстояло провести следующие два с половиной года.