Этерион III

Сознание возвращалось к Сандору неохотно, словно не желая вновь погружать его в реальность, полную боли. Первым, что он почувствовал, была земля — холодная, жёсткая, усыпанная мелким щебнем и осколками стекла, выпавшими из разбитых окон замка. Он лежал на спине, придавленный тяжестью собственного тела, и каждый вдох давался с таким трудом, словно на груди лежала каменная плита.

Боль пульсировала в висках, горела в рёбрах, ныла в позвоночнике, простреливала конечности при малейшей попытке пошевелиться. Левая рука отзывалась такой агонией, что Сандор на мгновение пожалел, что вообще её чувствует. Звон в ушах стоял такой плотный и высокий, что перекрывал все остальные звуки.

Перед глазами всё плыло. Замок, небо, земля — всё двоилось, троилось, расплывалось мутными пятнами, словно он смотрел на мир сквозь толщу грязной воды. Он моргнул несколько раз и картинка постепенно начала собираться воедино. Задний двор замка. Высокие каменные стены, покрытые копотью и серое небо над головой, затянутое дымом.

Сандор попробовал подняться. Его руки дрожали как у больного старика. Он упёрся ладонями в щебень, напряг мышцы, попытался оттолкнуться от земли — и тут же рухнул обратно. Ноги не держали. Колени подогнулись, и он снова оказался на земле, на этот раз на четвереньках, тяжело дыша и сплёвывая кровь, которая всё прибывала и прибывала во рту.

Откуда-то сбоку донеслось сдавленное хрипение.

Лиам.

Сандор повернул голову — движение отозвалось новой вспышкой боли в шее и плечах, — и увидел его. Лиам лежал на спине, раскинув руки, его грудь тяжело поднималась. Одежда на нём была изорвана в клочья — падение не пощадило ни плащ, ни дублет, ни рубашку под ним. На лице — ссадины, порезы, кровоподтёки. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на подбородке. Но он был жив. И, в отличие от Сандора, он уже пытался подняться.

Кристалл давал ему не только Чёрное Пламя. Он давал ему выносливость, скорость, способность восстанавливаться после ранений, которые убили бы обычного человека. Сандор видел как Лиам, шатаясь, поднимается на ноги. Его движения были дёргаными, неуклюжими, но он стоял. Тогда как Сандор всё ещё не мог оторвать колени от земли.

— Видишь, братишка? — прохрипел Лиам, его голос был сдавленным, словно кто-то сжимал его горло невидимой рукой. Он посмеивался, нервными, прерывистыми смешками. — Сила — это всё. Сила решает. У кого сила — тот и... тот и прав.

Сандор ничего не ответил. Он сплюнул кровь и предпринял вторую попытку. На этот раз он действовал медленнее. Сначала — одно колено. Затем — другое. Упереться рукой в землю. Напрячь мышцы бедра. Подняться — медленно, сантиметр за сантиметром, превозмогая боль, которая кричала в каждой клетке тела.

Он встал. Покачнулся — и устоял. Ноги дрожали, колени грозили подогнуться в любую секунду, но он стоял. Он восстановил дыхание — насколько это было возможно с рёбрами, которые, кажется, превратились в мешок с осколками, — и попытался оценить своё состояние. Левая рука не работала. Сильные ушибы рёбер — точнее без врача не определить. Внутреннее кровотечение — определённо. Сотрясение — почти наверняка, судя по тому, как плыло перед глазами. Но он был на ногах. И пока он был на ногах, он мог сражаться.

В этот момент он услышал звук. Треск. Заметил искры. Он доносился откуда-то слева — оттуда, где к его плечу прилегал «рукав». Сандор повернул голову — и увидел, что левый «рукав» вышел из строя.

Стальные сегменты, ещё недавно сиявшие голубоватым эфирным светом, теперь были тусклы и мертвы. Кристалл на обратной стороне кисти был разбит. Он разлетелся на множество осколков, которые теперь болтались в своих гнёздах, как выпавшие зубы. Кристалл на наплечнике — второй по величине, отвечавший за поглощение и накопление эфира, — тоже был уничтожен. Видимо, один из ударов при падении пришёлся точно в него. Сандор не знал, какой именно. Да это и не имело значения. Важно было только то, что левый «рукав» превратился в бесполезный кусок металла.

Он расслабил фиксирующий ремень на плече. Стальные сегменты, больше не скреплённые с телом, соскользнули с руки и с металлическим лязгом ударились о землю. Сандор перевёл взгляд на правый «рукав». Тот, к счастью, уцелел. Кристаллы на ладони и наплечнике тускло светились, готовые к активации. Значит, у него оставалось ещё несколько зарядов.

Лиам наблюдал за ним. Его глаза следили за каждым движением Сандора с выражением, которое трудно было описать. Какое-то извращённое любопытство. Как у ребёнка, который отрывает крылья мухе и смотрит, сможет ли она летать без них.

— Я никогда не смогу понять тебя, Сандор, — произнёс он, в его голосе, несмотря на хрипоту и боль, звучала убеждённость. — Никогда. Ты выбрал их. Ты защищаешь их. Тех, из-за кого погибли наши родители. Тех, кто сжёг наш дом. Тех, кто относился к нам, как к мусору. Почему? Ответь мне — почему?!

Он почти кричал. Его голос срывался, переходил в хрип, но он не останавливался.

Сандор посмотрел на него с глубокой, тяжёлой, как свинец, жалостью.

— Что ты, блять, несёшь, Лиам? — произнёс он, его голос, хоть и ослабленный болью, был ровным. — Восстание в Айронфордже, беспорядки, бои на улицах. Всё это вспыхнуло из-за Виктора и его повстанцев. Из-за тех, с кем ты ушёл. Ты понимаешь это? Те, кого ты называл соратниками, те, ради кого ты якобы мстишь, — это они устроили тот ад.

Он сделал паузу. Перевёл дыхание — каждый вдох отдавался болью в рёбрах, но он заставлял себя говорить:

— Наши родители погибли в том восстании. Сгорели заживо. И ты... — он посмотрел Лиаму прямо в глаза, и его взгляд был тяжёлым, как удар молота. — Тебя не было рядом с ними. Ты не пытался им помочь. Ты не бежал к дому, когда началась бойня. А значит...

Он не договорил. Но Лиам понял. Его глаза расширились — сначала от неверия, потом от ужаса. Нижняя челюсть начала дрожать — мелко, часто, так, что стал слышен стук зубов. Он попытался что-то сказать, но с его губ срывались только бессвязные звуки — обрывки слов, всхлипы, хрипы.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет, нет...

— Значит, тебя завербовали раньше, — продолжил Сандор, и его голос был безжалостен, как лезвие ножа. — Ты уже был с ними. Уже работал на Виктора. Уже участвовал в организации восстания. Восстания, которое убило наших родителей. Ты понимаешь, что это значит, Лиам? Ты понимаешь, что ты — один из виновных в их смерти?

— НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! — крик Лиама разнёсся над задним двором, отразился от каменных стен, заметался между башнями. Это был крик боли — чистой, незамутнённой, раздирающей. Крик человека, который только что увидел правду, от которой прятался всё время. — НЕТ! ЭТО НЕПРАВДА! ТЫ ЛЖЁШЬ!

— Ты знаешь, что я не лгу, — тихо произнёс Сандор. — Ты знаешь это. Ты всегда знал. Просто не хотел признавать.

Лиам замотал головой — судорожно, отчаянно, как зверь, попавший в капкан. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, выступая капельками крови. Он всё ещё повторял «нет, нет, нет», но теперь это звучало не как отрицание, а как мантра — бессмысленная, отчаянная попытка заглушить голос правды.

— Я не виноват, — выдохнул он наконец, и его голос стал тихим, почти жалобным. — Я... я хотел справедливости. Я всегда хотел только справедливости. Я не знал, что так получится. Я не хотел, чтобы они умерли. Я не...

— Справедливость, — перебил его Сандор, в его голосе зазвучала не только жалость, но и лёгкое отвращение, которое испытываешь, когда видишь, как кто-то, кого ты любил, превращается в нечто жалкое и омерзительное. — Ты повторяешь это слово по сто раз. Ты кричишь о нём. Ты убиваешь ради него. Но ты даже не можешь объяснить, что это такое.

Он обвёл рукой пространство вокруг — разрушенный двор, дымящиеся руины, тела, лежащие на брусчатке:

— Посмотри вокруг, Лиам. Посмотри, что ты сделал. Город разрушен. Люди лишились домов. Лишились работы. Лишились еды. Лишились жизней — своих и своих близких. Начнутся кризисы — нехватка продовольствия, голод, болезни. Потребуются годы, чтобы восстановить хотя бы часть того, что ты уничтожил за один день. И ты называешь ЭТО справедливостью? Ты называешь ЭТО новым миром?

Лиам молчал. Его лицо застыло, как маска, — неподвижное, бледное, с расширенными глазами и дрожащими губами.

— Ты идиот, — произнёс он наконец, его голос был пуст. — Ты просто идиот, Сандор. Ты не видишь красоты леса, глядя лишь на одно дерево.

Он махнул рукой — отмахиваясь от Сандора, как от назойливой мухи, — и повторил:

— Ты не понимаешь. Никогда не понимал. Разрушение — это часть созидания. Старое должно умереть, чтобы родилось новое. Да, будут жертвы. Да, будет боль. Но потом... потом будет мир. Справедливый. Настоящий. Наш мир. Ты просто не способен увидеть дальше собственного носа. Ты всегда был таким.

Сандор смотрел на него. Его взгляд менялся — медленно, как меняется цвет неба перед грозой. Сначала в нём была жалость. Затем — отвращение. А теперь...

Теперь в нём не было ничего. Совсем ничего. Пустота, которая возникает, когда человек теряет последнюю надежду. Перед ним больше не стоял тот, кого он знал и любил. Перед ним стоял враг. И с этим врагом нельзя договориться. Его можно только остановить.

— Лиам, — произнёс он, и его голос был тих и ровен, как поверхность замёрзшего озера. — Скажи мне... Ты ведь уже просто не можешь остановиться? Не можешь признать того, чем ты стал?

Лиам дёрнулся, словно от удара. Его глаза забегали — хаотично, судорожно, не находя точки, на которой можно было бы остановиться.

— Потому что если ты остановишься... если ты хоть на секунду задумаешься о том, что натворил... если ты допустишь мысль, что всё это было зря... ты окончательно сойдёшь с ума, — продолжил Сандор. — Ты не можешь принять себя чудовищем, которым стал. Поэтому ты продолжаешь. Это не борьба за справедливость. Это попытка убежать от самого себя.

Лиам задрожал. Его тело сотрясала мелкая, непрерывная дрожь, словно он стоял на ледяном ветру. Из его рта вырывались нервные, прерывистые смешки. Смех человека, который стоит на краю пропасти и знает, что сейчас упадёт.

— Пошёл ты, — прошептал он. — Пошёл ты к чёрту, Сандор. Ты ничего не понимаешь. Ты никогда не понимал. Ты всегда был слабаком. Ты всегда был идиотом, который умеет только выполнять приказы. У тебя никогда не было силы. У тебя никогда не будет силы. А у меня... у меня есть. И слабаку никогда не понять того, в чьих руках сила изменить мир.

Он выпрямился. Его дрожь постепенно утихала, сменяясь фанатичной убеждённостью, которая вела его все эти месяцы. Его глаза снова загорелись решимостью. Последняя, отчаянная решимость человека, которому нечего терять.

Сандор сделал глубокий вдох. Боль пронзила рёбра, но он не обратил на неё внимания. Он сжал правый кулак — и активировал «рукав».

Стальные сегменты на его правой руке ожили. Кристаллы на ладони и наплечнике засветились голубоватым светом, набирая силу. Эфир потёк по стальным направляющим, готовый высвободиться по первому приказу. Сандор почувствовал знакомое тепло, растекающееся по предплечью, — и одновременно знакомую боль, которая всегда сопровождала использование «рукавов». Теперь эта боль была намного сильнее. Но он задвинул её в дальний угол сознания и сосредоточился на противнике.

— Я понял, — произнёс он. — Давай заканчивать.

Лиам посмотрел на него. На его губах снова заиграла хищная улыбка — жуткая в своей неестественности. На его ладонях вспыхнуло Чёрное Пламя. Оно заплясало, заструилось, загудело низким, утробным гулом, который отдавался где-то в самой глубине груди.

— Да, братишка, — произнёс он, в его голосе звучало почти что облегчение. — Давай заканчивать. Жаль, что ты так и не увидишь лучший мир, который я построю.

Они сорвались с места одновременно.

Сандор бросился вперёд, активируя «рукав» на две секунды. Он знал, что его тело не выдержит большего, знал, что каждая лишняя секунда зарядки приближает его к смерти. Но две секунды — это было достаточно, чтобы ударная волна сорвалась с его ладони и понеслась вперёд, вспарывая воздух и поднимая с земли тучи пыли и щебня.

Лиам двигался иначе. Кристалл в его груди давал ему скорость, недоступную обычному человеку. Он метнулся в сторону, и очертания его фигуры размылись в воздухе, оставляя за собой едва заметный след, словно горячий воздух над раскалённой мостовой. Ударная волна Сандора прошла мимо — врезалась в стену замка, выбив из неё фонтан каменной крошки, — а Лиам уже был с другой стороны, и его рука, охваченная Чёрным Пламенем, описывала дугу, целясь Сандору в голову.

Сандор пригнулся. Пламя пронеслось над ним, опалив волосы, — он почувствовал запах гари, смешанный с запахом озона. Не теряя ни секунды, он развернулся на пятках и ударил — на этот раз без зарядки, просто стальным кулаком, усиленным «рукавом». Удар пришёлся Лиаму в бок , что-то хрустнуло. Лиам охнул и отскочил назад, но уже в следующее мгновение его руки выбросили вперёд широкую волну Чёрного Пламени.

Сандор отпрыгнул. Недостаточно быстро — край волны задел его плечо, и он почувствовал, как ткань плаща вспыхивает и кожа под ней начинает гореть. Он сорвал плащ одним движением, отбросил в сторону — и тот, ещё не долетев до земли, превратился в чёрный пепел.

— Уворачиваешься? — крикнул Лиам, и его голос был полон издёвки. — Давай, давай, братишка! Ты всегда был хорош в этом! Обтекать и избегать! — он рассмеялся — громко, истерично. — А теперь посмотри на нас! Посмотри, кем мы стали!

Сандор не ответил. Он снова активировал «рукав» — две секунды, — и выбросил вперёд новую ударную волну. На этот раз он целился не в Лиама, а в землю у него под ногами. Волна ударила в брусчатку, и камни брызнули во все стороны, как гейзер. Лиам, не ожидавший такого манёвра, пошатнулся, потерял равновесие — и в этот момент Сандор сократил дистанцию.

Он не стал использовать «рукав» — поберёг заряд. Вместо этого он ударил ногой, целясь в колено. Удар пришёлся точно в цель. Лиам вскрикнул, его нога подогнулась, и он начал падать. Но даже падая, он успел выбросить руку вперёд — и Чёрное Пламя хлынуло в лицо Сандору, заставив его отшатнуться и закрыться рукой.

— Думаешь, меня можно победить в ближнем бою?! — прохрипел Лиам, поднимаясь. Из его разбитого рта текла кровь, но он всё ещё улыбался. — Я же говорил тебе! У меня есть сила! У тебя — только железки!

Он снова атаковал — на этот раз не пламенем, а скоростью. Его фигура метнулась вперёд, размываясь в воздухе, и Сандор едва успел поставить блок. Кулак Лиама, окружённый аурой Чёрного Пламени, врезался в стальной «рукав», и искры брызнули во все стороны. Сандор пошатнулся, но устоял — и тут же контратаковал, ударив локтем в лицо Лиама. Послышался хруст, из носа хлынула кровь и Лиам, взвыв, отпрыгнул назад.

— Ты... — прошипел он, зажимая разбитый нос рукой. Кровь текла сквозь пальцы, капая на брусчатку. — Ты заплатишь за это. Вы все заплатите!

Он выбросил руки вперёд, и с его ладоней сорвались два потока Чёрного Пламени. Они понеслись к Сандору, ревя и завывая, как два голодных зверя, воздух вокруг них плавился и дрожал от жара. Сандор активировал «рукав» — снова две секунды, — и выбросил вперёд ударную волну. Две силы столкнулись в воздухе — голубоватый эфир и чёрное пламя, — и на мгновение повисли в равновесии, пожирая друг друга. А затем последовал взрыв — ударная волна швырнула Сандора назад, и он, кувыркаясь, покатился по брусчатке, раздирая кожу и одежду об острые камни.

Он остановился, только врезавшись спиной в груду обломков. Из груди вырвался стон — рёбра, кажется, пострадали ещё больше. Перед глазами всё плыло. Во рту был вкус крови — такой сильный, что, казалось, она заполнила всё горло. Сандор закашлялся, сплюнул, попытался подняться — и снова рухнул на колени.

Лиам тоже пострадал. Взрыв отбросил и его — он лежал метрах в десяти, придавленный обломками какой-то деревянной конструкции. Но он уже поднимался — медленно, неуклюже, но поднимался. Кристалл в его груди продолжал работать, продолжал питать его тело силой, которой у обычного человека не было.

— Видишь? — прохрипел он, поднимаясь на ноги. Его лицо было залито кровью, но он всё ещё улыбался. — Видишь, Сандор? Ты не можешь победить меня. Ты не можешь победить силу. Ты всегда был слабаком. Ты всегда будешь слабаком. А я... я — будущее. Я — новый мир.

Сандор поднялся. Медленно, превозмогая боль в каждой клетке тела. Его правая рука, всё ещё удерживая активированным «рукав», дрожала от напряжения. Каждый удар сердца отдавался в груди так, словно сердце вот-вот остановится. Он знал, что не продержится долго. Знал, что ещё несколько зарядов «рукава» — и его тело просто откажет.

Но он также знал, что не может проиграть. Не сейчас. Не здесь. Потому что если он проиграет — Лиам пойдёт в замок. И тогда всё будет кончено. Всё, за что он сражался. Всё, что он поклялся защищать.

— Ты говоришь о силе, Лиам, — произнёс он, и его голос, хоть и ослабленный, был ровным. — Но ты не понимаешь, что такое сила. Ты думаешь, сила — это способность убивать. Способность разрушать. Способность внушать страх. Но это не сила. Это слабость.

Лиам нахмурился. Его улыбка на мгновение дрогнула.

— Что ты несёшь? — спросил он. — Ты бредишь, братишка. Наверное, слишком сильно ударился головой.

— Сила — это когда ты можешь убить, но не убиваешь, — продолжил Сандор. — Когда ты можешь разрушить, но сохраняешь. Когда ты можешь заставить бояться, но выбираешь защищать. Понимаешь? Это то, чему меня научил один человек. Тот, чей кристалл сейчас бьётся в твоей груди.

Лиам замер. Его глаза расширились.

— Отто, — прошептал Сандор, и в его голосе звучала боль. — Его звали Отто. Третья Коса Смерти. Он прожил полторы сотни лет и всё это время ненавидел свою силу. Он говорил, что она — проклятие. Потому что она меняет человека. Она заставляет его забыть, кто он есть. Она превращает его в чудовище.

Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один.

— Ты говоришь, что ты — будущее? Ты — новый мир? Посмотри на себя, Лиам. Ты — ничто. Ты — пустая оболочка, наполненная чужой силой и чужой ненавистью. Ты не построишь новый мир. Ты даже не понимаешь, что это такое.

— ЗАТКНИСЬ! — закричал Лиам, и его голос сорвался в ультразвук. — ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ!

Он снова атаковал. Просто бросился вперёд, как разъярённый зверь, и Чёрное Пламя вырывалось из его рук во все стороны, пожирая всё на своём пути. Сандор уклонялся, уворачивался, отступал — он не мог позволить себе ещё один прямой удар, не в его состоянии. Но Лиам наседал, давил, заставлял отступать всё дальше и дальше.

— Я убью тебя! — рычал он. — Убью тебя, а потом пойду в замок и убью их всех! Твою драгоценную колясочницу — ты думаешь, я не заметил, как ты на неё смотрел?! Я всё видел! Я видел, как ты пялился на неё, как ты бежал к ней, как ты кричал её имя! Думаешь, я не сделаю этого? Думаешь я не убью её? НЕТ! Я сожгу её! Сожгу так же, как сжёг того мужика! Она будет кричать — и никто ей не поможет! Никто!

Сандор замер. Его глаза вдруг стали совершенно пустыми. Не гневными или яростными, а пустыми. Как у человека, который только что принял решение и знает, чем оно обойдётся.

— Нет, — произнёс он тихо. — Ты не сделаешь этого.

Он поднял правую руку. «Рукав» засветился ярче — на этот раз не на две секунды. На пять. Пять секунд — это был предел. Пять секунд — это было самоубийство. Он знал это. Знал, что его тело не выдержит. Знал, что отдача убьёт его — если не сразу, то через несколько минут. Но если это было ценой за жизнь Фии — он готов был заплатить.

Он щёлкнул пальцами и в его руке начало формироваться эфирное копьё. Огромное. Его края были рваными, неровными, потому что эфира было слишком много — больше, чем могло удержать даже такое оружие. Оно искрилось и потрескивало, излучая голубоватый свет, который в сером сумраке заднего двора казался почти ослепительным.

Лиам смотрел на это — и смеялся.

— Да, брат! — крикнул он. — Давай! Давай закончим всё одним ударом! Так, как и должно было быть! Так, как всегда должно было быть!

Вокруг него начало концентрироваться Чёрное Пламя. Он собирал его — не так, как раньше, не широкими волнами или отдельными сгустками. Он собирал его в плотный, невероятно сжатый шар, который пульсировал и гудел, словно живое сердце. Воздух вокруг него дрожал и плавился. Камни под ногами начали трескаться от жара. Рёв пламени сотрясал всё вокруг — казалось, само мироздание протестует против того, что сейчас произойдёт.

Они сделали шаг навстречу друг другу. Маленький и незначительный. Но именно он стал точкой невозврата.

Сандор метнул копьё. Оно сорвалось с его руки и понеслось вперёд, оставляя за собой след из голубых искр, разрывая воздух с таким звуком, словно сама реальность рвалась на части. Лиам выбросил вперёд всё Чёрное Пламя, что накопил, — и оно понеслось навстречу копью, чёрная волна, пожирающая свет, ревущая, как тысяча голодных зверей.

Две силы столкнулись.

На мгновение они замерли в равновесии. Голубое и чёрное. Эфир и Пламя. Они боролись друг с другом, пожирали друг друга, и в этой борьбе не было победителя — только две силы, которые не могли существовать вместе.

Затем последовал взрыв.

Он был такой силы, что Сандор — уже теряя сознание от отдачи «рукавов» — почувствовал, как его тело подбрасывает в воздух, как тряпичную куклу. Он летел и мир вокруг него превратился в хаос из света, тьмы, грохота и боли. В небо ударил огромный вихрь — голубой эфир, перемешанный с чёрным пламенем, — и он был виден, наверное, за много метров. Ударная волна прокатилась по заднему двору, сокрушая всё на своём пути: остатки стен, обломки, тела. Взрывная волна выбила окна в нижних этажах замка, опрокинула несколько повозок, стоявших у конюшен, разметала в стороны всё, что не было прибито к земле.

Затем наступила тишина.

Сандор лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Он не чувствовал своего тела. Только где-то на периферии сознания пульсировала боль — глухая, далёкая, словно она происходила не с ним, а с кем-то другим. Он попытался пошевелиться — и не смог. Попытался сделать вдох — и воздух вошёл в лёгкие с таким трудом, словно он вдыхал не воздух, а расплавленный свинец.

«Вот и всё», — подумал он. И эта мысль не была страшной. Она была... безмятежной. Спокойной.

Он чувствовал, как его взгляд медленно угасает. Краски мира вокруг тускнели, звуки становились всё тише и тише, пока не превратились в едва слышимый гул, похожий на шум далёкого моря. И в этой тишине, пока он угасал, перед его внутренним взором начали проплывать картины.

Воспоминания.

Вот он — маленький мальчик, сидящий на коленях у матери. У неё были тёплые руки и тихий голос, и она пела колыбельную. Отец сидел напротив и чинил ботинок — его большие, грубые пальцы ловко орудовали иглой и дратвой. Лиам, совсем ещё кроха, спал в люльке у камина. В доме пахло углём и хлебом. Это был бедный дом, но в нём было тепло. В нём была семья.

Воспоминание сменилось. Вот он — подросток, работающий на фабрике. Длинные часы у станка, вечная усталость, вечная грязь под ногтями. Но был и другой момент — редкий, драгоценный: обеденный перерыв, когда рабочие собирались во дворе, и кто-то доставал губную гармошку, и они пели — хором, нестройно, но с душой. И на несколько минут забывали о том, что их жизнь тяжела и беспросветна. Забывали — и были счастливы.

Воспоминание сменилось. Вот он — новобранец «Серых плащей». Первые тренировки. Первые товарищи. Первый бой — и первое поражение.

Винсент. Его лицо всплыло перед внутренним взором. Он погиб в Истенхольме, и Сандор до сих пор нёс на себе груз его смерти.

Кайл. Маленький мальчик, который боялся собственной силы. Который общался записками и смотрел на мир огромными, испуганными глазами. Который только что, ценой собственного здоровья, пытался защитить тех, кто был ему дорог. Сандор надеялся, что он выживет.

Марта. Верная, молчаливая, потерявшая глаз, но не потерявшая себя. Она была рядом с Кайлом, и Сандор знал, что, пока она жива, мальчик не останется один.

Отто. Старый пьяница. Вечно матерящийся, сопровождаемый перегаром и цинизмом. Он обучил ему почти всему, что не раз спасло Сандору жизнь. Сейчас, он будто смотрел на него и хотел сказать, — Ну что? Неплохая вышла история, сержантик?

И наконец — Фия.

Её лицо возникло перед ним так ясно, словно она стояла рядом. Её тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Её глаза — умные, проницательные, с той особой теплотой, которую она показывала только ему. Её улыбка — редкая, драгоценная, которая заставляла его жить дальше. Её голос: «Вернись ко мне. Умоляю».

Он не сдержал обещания. Не смог вернуться. Но он преодолел многое. Он шагнул за предел. Он...

Уголки его губ чуть приподнялись. Почти незаметно. Почти неощутимо. Но это была улыбка. Улыбка человека, который принимает свою судьбу. Который сделал всё, что мог, и теперь готов уйти. Готов исчезнуть.

Он закрыл глаза, тьма начала поглощать его — мягко, бережно, словно укутывая в тёплое одеяло.

...

Лиам слышал шаги.

Он лежал на боку, придавленный тяжестью собственного тела, и не мог пошевелиться. Его лёгкие горели — кажется, одно из них было пробито осколком ребра. Его кожа была обожжена и каждый вдох отдавался такой болью, словно он вдыхал не воздух, а битое стекло. Он умирал. Он знал это. Понимал так же ясно, как знал, что солнце встаёт на востоке.

В этом состоянии — в этом предсмертном, полубредовом состоянии — он услышал шаги.

Они были медленными. Неровными. Шаркающими. Кто-то шёл к нему — ковылял, спотыкаясь, но упрямо приближался. Лиам попытался повернуть голову, чтобы увидеть, кто это, — и не смог. Его шея отказывалась подчиняться. Он мог только лежать и слушать, как шаги становятся всё ближе и ближе.

А затем перед ним опустилась на корточки Хейли.

Лиам узнал её не сразу. Она изменилась — страшно, пугающе. Её лицо, когда-то милое и невинное, теперь было бледным, как у покойницы. Глаза ввалились. Губы потрескались и посинели. На подбородке запеклась кровь — она кашляла, долго и надсадно, и кровь текла из её рта уже несколько часов. Её одежда была пропитана кровью насквозь рана в груди всё ещё кровоточила, хотя и медленно. Она исцеляла себя. Постоянно. Непрерывно. Каждую секунду, каждое мгновение. И это исцеление вытягивало из неё последние силы.

Но её глаза... они глаза были живыми. Они смотрели на Лиама — в них было то, чего он никогда раньше не видел. Холод. Ледяной, всепоглощающий холод. А на губах — улыбка. Маниакальная улыбка, которую она когда-то прятала за маской невинной девочки. Теперь она предназначалась Лиаму.

— Ну, привет, — произнесла Хейли, её голос был хриплым, надтреснутым, почти шёпотом. — Вот мы и встретились снова.

Лиам попытался что-то сказать. Его губы шевельнулись, но с них сорвался только хрип — неразборчивый, жалкий. Он протянул к ней руку — дрожащую, обожжённую, с обломанными ногтями и содранной кожей. В его глазах теперь был только страх. Животный, первобытный страх перед лицом смерти.

— Я... — прохрипел он. — По... моги...

Хейли наклонила голову набок. Движение было медленным, почти игривым, как у кошки, играющей с мышью перед тем, как её съесть.

— Знаешь, — произнесла она, и её голос был почти ласковым, — у меня почти не осталось сил. Я исцеляла себя всё это время. С того самого момента, как тот маг с Чёрным Льдом пробил мне грудь. Я держала исцеление час за часом, истекала кровью и продолжала держать. Но теперь... — она сделала паузу, и на её губах расцвела улыбка — широкая, жуткая. — Теперь у меня осталось совсем чуть-чуть. Скоро я не смогу больше держать исцеление. Мой кристалл разрушится. И я умру.

Она замолчала, глядя на Лиама. Тот смотрел на неё, и в его глазах боролись страх и проблеск надежды.

— Но перед этим... — продолжила Хейли, и её голос стал тише, интимнее, словно она делилась с ним секретом, — я могла бы исцелить кого-нибудь. Кого-то одного. Отдать последние силы. Спасти одну жизнь. Понимаешь?

Лиам закивал — судорожно, отчаянно. Его рука всё ещё тянулась к ней, дрожа и сжимаясь в воздухе. Он попытался что-то сказать, но снова смог издать только хрип. Его глаза умоляли. Его губы беззвучно шептали: «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста».

Хейли смотрела на него. Смотрела долго — несколько секунд, которые Лиаму, наверное, показались вечностью. А затем она хищно улыбнулась — и рассмеялась. Хриплым, булькающим, почти беззвучным смехом, от которого её тело сотрясалось, а из уголка рта стекала новая струйка крови.

— Ты такой жалкий, — произнесла она, отсмеявшись. — Посмотри на себя. Ты, который говорил о справедливости и новом мире. Ты, который кричал, что слабаки не заслуживают жизни. Ты, который предал всех, кто тебя любил. И теперь ты лежишь здесь — и умоляешь меня. Ту, кого ты вышвырнул, как сломанную игрушку. Ту, кого ты назвал «бесполезной». Ту, кому ты даже не сказал «прощай».

Она наклонилась ближе. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Лиама, и он почувствовал запах — запах крови, пота и смерти, исходивший от неё.

— А ведь я любила тебя, — прошептала она. — Больше жизни. Готова была умереть за тебя. Готова была убивать за тебя. Готова была стать чудовищем — и стала. И всё ради тебя. А ты... ты даже не посмотрел на меня. Ты сказал: «Ты бесполезна». И отвернулся.

Она выпрямилась. Её лицо — только что бывшее почти нежным — снова стало холодным, как лёд. Она встала — медленно, с трудом, опираясь на дрожащие ноги, — и, хромая, спотыкаясь, пошла прочь от Лиама. Туда, где лежал Сандор.

Лиам смотрел ей вслед. Его глаза расширились — сначала от непонимания, потом от ужаса. Он понял. Понял, что она собирается сделать. Понял — и не мог в это поверить.

— Н-не... — прохрипел он. — Н-не... у-хо-ди...

Хейли не обернулась. Она шла — медленно, неуверенно, каждый шаг давался ей с трудом. Но она шла. К Сандору. К человеку, которого она никогда не знала.

Лиам смотрел, как она опускается на колени рядом с Сандором. Как кладёт ладонь ему на грудь — туда, где сердце билось всё медленнее и медленнее. Как закрывает глаза, сосредотачиваясь.

— НЕТ! — хотел закричать он, но из его горла вырвался только булькающий хрип. — НЕТ! НЕ НАДО! СПАСИ МЕНЯ! СПАСИ МЕНЯ, ТВАРЬ!

Хейли на мгновение обернулась. Её взгляд — холодный, презрительный, полный наслаждения — встретился со взглядом Лиама.

— Не умирай сразу, — произнесла она, и её голос был полон такого яда, какого Лиам никогда раньше не слышал. — Помучься подольше, ублюдок. Жаль, я этого не увижу.

Она отвернулась. Её ладонь, лежавшая на груди Сандора, начала светиться — мягким, синим светом.

И как только она прекратила исцелять себя, её тело начало умирать.

Кровь хлынула из раны в груди — уже не тонкой струйкой, а потоком. Кристалл в её груди, лишённый постоянной подпитки, начал разрушаться — она чувствовала, как он трескается, рассыпается, превращается в эфирную пыль. Её лёгкие наполнились кровью. Дыхание стало прерывистым, булькающим. Она захлёбывалась — в прямом смысле этого слова, — но не убирала руку. Продолжала исцелять.

Раны Сандора затягивались. Ожоги бледнели, исчезали, сменяясь новой, розовой кожей. Сломанные рёбра срастались с тихим хрустом, который был слышен только Хейли. Внутренние органы, повреждённые отдачей «рукавов», восстанавливали свою структуру. Сердце, готовое остановиться, забилось ровнее. Дыхание, которое ещё несколько секунд назад было едва заметным, стало глубже, спокойнее.

Хейли улыбнулась — в последний раз. Она не знала этого человека. Не знала, заслуживает ли он спасения. Но она знала другое: Лиам хотел его смерти. А значит, она хотела, чтобы он жил. Это была её последняя месть. Её последний выбор. Её последнее «нет» всему, во что она когда-то верила.

Её рука соскользнула с груди Сандора. Тело обмякло, завалилось набок, и она упала — на землю, в грязь и кровь. Её глаза, ещё мгновение назад живые, остекленели. Улыбка застыла на губах. Хейли, Предвестница, обладательница силы Второй Косы, умерла — так же, как жила последние часы. В одиночестве. Никому не нужная.

...

Сандор вскочил с криком.

Его тело выгнулось дугой, лёгкие судорожно втянули воздух — первый полноценный вдох за последние несколько минут, — и он сел, дико озираясь по сторонам. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Перед глазами всё ещё плавали остатки предсмертного тумана, но он уже чувствовал, что что-то изменилось. Что-то фундаментально, необратимо изменилось в его теле.

Он поднял руки и уставился на них. Левая рука, повреждённая при падении, двигалась. Кости были целы. Суставы работали. Он сжал и разжал пальцы — они слушались. Он коснулся груди — и не почувствовал той режущей боли, которая сопровождала его весь последний час. Рёбра были целы. Лёгкие дышали ровно, без хрипов и бульканья. Внутреннее кровотечение, которое медленно убивало его с момента использования «рукавов» на максимуме, прекратилось.

Он был исцелён.

Сандор опустил взгляд — и увидел Хейли. Она лежала рядом, на боку, и её лицо было обращено к нему. На этом лице застыла улыбка — странная, почти безмятежная. Её глаза были открыты и неподвижны. Она не дышала.

Сандор перевёл взгляд. И увидел Лиама.

Его младший брат лежал метрах в десяти от него. Он был ещё жив — его грудь судорожно вздымалась и опускалась, из горла вырывались булькающие хрипы. Его кожа была обожжена до неузнаваемости. Его глаза были широко раскрыты и устремлены в небо. Он умирал. Медленно. Мучительно. Так, как и хотела Хейли.

Сандор поднялся. Его ноги держали его без труда. Он подошёл к Лиаму и опустился рядом с ним на колени. Его руки осторожно приподняли голову Лиама и положили её к себе на колено. Лиам попытался что-то сказать. Его губы шевельнулись, но с них сорвался только хрип. Его глаза, всё ещё живые, встретились с глазами Сандора, и в них — впервые за долгое время — не было ни ненависти, ни безумия. Только страх.

— Тише, — произнёс он, и его голос был тихим и странно спокойным. — Тише. Всё кончено.

Лиам смотрел на него. Его дыхание становилось всё более прерывистым, всё более неровным. Паузы между вдохами удлинялись. Его губы всё ещё шевелились — он пытался что-то сказать, но слова не приходили.

А затем его взгляд угас. Глаза, только что смотревшие на Сандора, стали пустыми. Дыхание прекратилось. Тело обмякло. Лиам умер на руках у брата, которого пытался убить. Умер, так и не сказав того, что хотел сказать.

Сандор держал его голову на своих коленях и смотрел в его лицо — обожжённое, изуродованное, но всё ещё до боли знакомое. Он помнил это лицо другим. Помнил его смеющимся. Помнил его заплаканным. Помнил его смотрящим на него с восхищением: «Я стану изобретателем». Где-то там, под слоями безумия и ненависти, всё ещё был тот мальчик. Где-то очень глубоко.

С неба обрушился ливень.

Он начался внезапно — как будто небеса, всё это время наблюдавшие за бойней в Креатосе, решили наконец вмешаться. Тяжёлые, крупные капли забарабанили по брусчатке, по обломкам, по телам павших. Они смешивались с кровью, размывали сажу, прибивали к земле пепел. Они стучали по лицу Сандора, стекали по его щекам, и среди этих капель затерялись другие — солёные, горячие, те, что текли из его глаз.

Сандор плакал. Слёзы текли по его лицу, непрерывным потоком, смешиваясь с дождевой водой. Он плакал о Лиаме. О мальчике, которого не смог спасти. О брате, которого потерял дважды — сначала когда поверил в его смерть, потом когда увидел, кем он стал. Об Отто, чей кристалл теперь остывал в груди мертвеца. О Винсенте, погибшем в Истенхольме. О Кассиане, которого он не успел защитить. Обо всех, кто пал сегодня и ранее.

Он потерял почти всё, что держало его в этом мире. Семью. Друзей. Брата. Осталась только... Фия.

При мысли о ней что-то внутри него шевельнулось. Слабо, едва заметно, как искра в потухшем костре. Фия. Она была там, в замке. Она ждала его. Она верила, что он вернётся.

Сандор осторожно опустил голову Лиама на землю. Закрыл его глаза и поднялся на ноги. Его взгляд был пугающе пустым. Взгляд человека, который прошёл через ад и оставил там часть своей души. Он медленно направился к замку.

Он шёл сквозь дождь. Сквозь дым, который ливень постепенно прибивал к земле. Сквозь остатки битвы, которая уже заканчивалась. Повстанцы, ещё недавно штурмовавшие замок, теперь сдавались в плен — их разоружали наёмники Билли и солдаты «Стальной стражи». Кое-где ещё слышались отдельные стычки — последние очаги сопротивления, которые дотушивали, как дотушивают угли после пожара. Но основная битва была окончена. Гиперион выстоял. Какой ценой — об этом Сандор не думал.

Он шёл мимо трупов. Их были сотни — повстанцев, ренегатов, солдат, наёмников. Они лежали на брусчатке, в грязи, в лужах, которые стремительно наполнялись дождевой водой. Ливень смывал с них кровь, и розовые ручейки текли по мостовой, стекая в сточные канавы. Сандор проходил мимо них — и не замечал. Его глаза смотрели вперёд, в одну точку — туда, где возвышался замок Санвелл. Всё остальное не имело значения.

Он шёл мимо раненых. Кто-то стонал, взывая о помощи. Кто-то полз, пытаясь добраться до укрытия. Кто-то просто сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел в пустоту — так же, как и он сам. Сандор не останавливался. Не потому, что ему было всё равно. Просто у него не было сил. Ни на что. Кроме как идти. Идти вперёд. К замку. К ней.

Он вошёл в замок. Внутри было тихо — та особенная, звенящая тишина, которая наступает после битвы. Шаги Сандора гулко отдавались под сводчатыми потолками, и на этот звук оборачивались люди. Солдаты, сидевшие на корточках у стен. Маги Заратраса, обессиленно лежавшие на скамьях. Санитары, перевязывающие раненых. Они оглядывались на него, а затем возвращались к своим делам.

Сандор шёл дальше. Через коридоры, по которым ещё недавно бежал, пытаясь догнать Лиама. Через залы, где ещё лежали тела, которые не успели убрать. Через галереи с разбитыми витражами, сквозь которые врывался ветер и дождь. Он не замечал ничего. Только одно имело значение. Одна цель. Одна точка на карте его израненного, выжженного сознания.

Тронный зал. Он был уже близко.

Он услышал их издалека — обрывки фраз, доносившиеся изнутри.

Голос Альберта Лангра — сухой, бесстрастный, но с лёгкой хрипотцой, которой раньше не было: «...похоже, Гипериону удалось выстоять. Едва, но удалось».

Другой голос — кого-то из капитанов: «...зачистка завершена, оставшиеся повстанцы сдаются. Потери среди наших...»

Третий голос — на этот раз императора Людвига: «...Кайлом занимаются врачи. Состояние удалось стабилизировать. Он слаб, но жить будет. Марта с ним».

Затем — пауза. И снова голос Лангра, на этот раз более тихий, осторожный: «А что с тем магом? Который прорвался в замок?»

И в ответ — сдавленный плач. Всхлип. Голос, который Сандор узнал бы из тысячи. Голос Фии. А затем — голос Людвига, тихий и сдержаный: «Сандор выпрыгнул вместе с ним в окно...»

Фия заплакала громче. Её плач — тихий, но полный такого горя, что, казалось, стены тронного зала дрожали от него, — пронзил Сандора насквозь. Он переступил порог.

В зале было много людей. Альберт Лангр стоял у тронного возвышения — его камзол был разорван, лицо покрыто ссадинами, но спина оставалась прямой. Рядом с ним — несколько капитанов «Стальной стражи» и «Серых плащей», чьи доспехи были покрыты вмятинами и кровью. Император Людвиг сидел на ступенях трона. Его лицо было бледным, но спокойным. Марта стояла чуть поодаль, у дверей, ведущих во внутренние покои, — видимо, она только что вышла от Кайла.

А в центре зала, в своём инвалидном кресле, сидела Фия. Её лицо было мокрым от слёз, плечи вздрагивали. Она плакала — не скрываясь, не стесняясь, — этот плач был самым душераздирающим звуком, который Сандор когда-либо слышал.

— Сандор... — прошептала она, и в её голосе смешались боль и надежда. — Сандор...

Альберт Лангр, заметивший его первым, осёкся на полуслове. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — вероятно, отдать распоряжение, или спросить о чём-то, или... Но Сандор прошёл мимо него. Прошёл мимо капитанов, мимо императора, мимо Марты, мимо всех. Он не видел их. Не слышал. Его глаза были прикованы только к одному человеку.

Он подошёл к Фие. Остановился перед её креслом. Посмотрел ей в глаза. В этих глазах он увидел всё. Боль от потери отца. Ужас пережитого. Облегчение от того, что он жив. И что-то ещё — что-то, что было только их. То, что не требовало слов.

Его колени подогнулись. Он упал перед ней на колени, ноги больше не держали. Потому что силы, которые только что были чудесным образом возвращены ему, вдруг иссякли — все до последней капли. Потому что только здесь, рядом с ней, он мог позволить себе быть слабым.

— Я вернулся, — прошептал он, и его голос был едва слышен.

Он уткнулся головой в её колени.

Фия посмотрела на него. На его спутанные, мокрые от дождя и крови волосы. На его плечи, которые, казалось, несли на себе тяжесть всего мира. На его руки — исцелённые, но всё ещё дрожащие. Она слегка наклонилась вперёд — насколько позволяло её неподвижное тело, — и коснулась его головы. Её пальцы, тонкие и прохладные, начали гладить его по волосам — медленно, нежно, успокаивающе.

В тронном зале воцарилась тишина. Все, кто был там — Альберт Лангр, император Людвиг, капитаны, Марта, — смотрели на них. На человека, который прошёл через ад и вернулся. На женщину, которая ждала его.

Сандор ничего не ответил. Он просто оставался там — на коленях перед Фией, уткнувшись лицом в её колени, чувствуя, как её пальцы гладят его по голове. Он потерял почти всё. Но не всё. У него оставалась она. И пока она была рядом — он мог продолжать. Мог жить. Мог надеяться.

Снаружи, за стенами замка, ливень продолжал омывать разрушенный город. Он смывал кровь с брусчатки, тушил последние пожары. Он был холодным и беспощадным — но в то же время очищающим. Словно сама природа решила, что хватит, пора остановиться, пора начинать всё заново.

А в тронном зале, среди руин и пепла, два человека держались друг за друга.