Этерион III

Собрание подходило к концу, воздух в тронном зале, ещё недавно звеневший от напряжённых голосов, постепенно остывал, пропитываясь усталостью после долгих часов бесплодных споров. Высокие витражные окна, починенные наспех пропускали внутрь скупой свет пасмурного дня. Запах гари, ещё недавно насквозь пропитывавший стены, почти выветрился, по немногу уступая место ароматам старого дерева, нагретого воска и лёгкого дымка, который, казалось, теперь навечно впитался в гобелены и знамёна.

Альберт Лангр сидел в кресле по правую руку от императорского трона, его пальцы неподвижно лежали на подлокотниках. Пенсне, возвращённое на законное место, поблёскивало, за его стёклами глаза регента сохраняли всё то же выражение холодного, аналитического спокойствия, словно он не пережил две недели назад падение Империи, а всего лишь разобрал затянувшийся бухгалтерский отчёт. Его тёмно-зелёный камзол был безупречен и лишь лёгкая бледность лица да едва заметная тень под глазами выдавали, что отдыхал он в последние дни немногим больше, чем те солдаты, что всё ещё разбирали завалы.

Император Людвиг сидел на троне ровно, опираясь спиной на высокую резную спинку. Он всё ещё был бледен, всё ещё слишком молод для того, чтобы его лицо казалось лицом правителя, а не мальчика, надевшего отцовский костюм, — но в его глазах, некогда испуганных и мечущихся, теперь поселилась решимость. Закалённая в горниле войны, выкованная из потерь и страха, и те, кто знал его раньше, с трудом узнавали прежнего дрожащего мальчишку.

Остальное пространство занимали дворяне. Они сидели в креслах, расставленных полукругом. Граф Торнхилл. Рядом с ним, прямая как копьё, сидела графиня Арабелла Монтгомери. Барон Эшфорд нервно тёр лысину платком. Барон Уинтерс изредка делающий пометки в маленькой записной книжке в кожаном переплёте. Его лицо было единственным среди присутствующих, на котором читалось нечто похожее на удовлетворение: его верфи пострадали меньше других, а контракты на восстановление флота обещали быть весьма выгодными. Граф Рочестер сидел рядом с Торнхиллом, и его поза выражала крайнюю степень скепсиса. Молодой граф Эштон сидел в дальнем углу, нервно покусывая губу.

И ещё десятка полтора менее значительных, но всё же влиятельных фигур — баронов, графов, глав гильдий. Они сидели, перешёптывались, делали пометки, и каждый из них думал в первую очередь о собственной выгоде.

— ...таким образом, — закончил граф Торнхилл, оглаживая бакенбарды, — южные шахты удалось частично восстановить. Добыча возобновлена на тридцати процентах мощностей. Однако... — он сделал паузу, его глаза, прищуренные, как у старого торгаша, обежали собрание, — рабочие требуют повышения жалования. Говорят, что после недавних событий они не намерены рисковать жизнями за те гроши, что мы им платили раньше. Более того, среди них бродят смутьяны, подстрекающие к забастовкам. Если мы не примем меры...

— Какие именно меры вы предлагаете, граф? — голос Альберта Лангра перебил его. Регент поправил пенсне кончиком пальца, и стёкла блеснули, отразив свет. — Подавить недовольство силой? Боюсь, это приведёт к тем же результатам, что и в прошлый раз. Или вы забыли, с чего началось восстание?

Торнхилл побагровел. Его пальцы, всё ещё перебиравшие золотую цепь, замерли.

— Я не предлагаю... — начал он.

— Вы предлагаете, — перебил Лангр. — И я понимаю вашу обеспокоенность. Но мы не можем позволить себе повторить ошибки прошлого. Рабочие Айронфорджа — не расходный материал. Это люди, от которых зависит благосостояние Империи. Если мы не дадим им достойных условий, они найдут себе других... покровителей. Тех, кто обещает им золотые горы в обмен на верность. Думаю, нам не нужно напоминать, чем это заканчивается.

В зале повисла тишина. Графиня Монтгомери, не перестававшая перебирать чётки, чуть заметно усмехнулась. Барон Эшфорд сделал ещё один глоток воды и громко сглотнул.

Император Людвиг подался вперёд. Его голос, когда он заговорил, был ровным, но в нём прозвучала сталь, которой никто из присутствующих не ожидал услышать от юного монарха:

— Я издам указ, — произнёс он, и его взгляд, переходя с одного лица на другое, не уклонялся и не дрожал. — О разработке мероприятий по улучшению качества жизни в Айронфордже. Это касается не только шахт, но и всех промышленных зон. Мы больше не можем позволить себе потерять производство. И, что ещё важнее, мы не можем позволить себе потерять доверие людей, которые на этих производствах работают. Граф Торнхилл, вы представите мне детальный план по повышению безопасности на шахтах. Графиня Монтгомери, вы займётесь вопросом поставок продовольствия в промышленные районы — я не хочу, чтобы наши рабочие голодали. Барон Эшфорд... — он сделал паузу, и барон, услышав своё имя, едва не поперхнулся водой, — вы лично проследите за восстановлением дорог, ведущих к Айронфорджу. Срок — 3 месяца. Если через 3 месяца грузы не пойдут бесперебойно, мы будем вынуждены пересмотреть вашу должность.

Эшфорд судорожно закивал, вытирая платком мгновенно вспотевший лоб. Уинтерс, стоявший у колонны, хмыкнул и сделал очередную пометку в книжке. Рочестер, сидевший с поджатыми губами, бросил на императора быстрый, оценивающий взгляд, в его холодных глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Что касается внешних дел, — продолжил Людвиг, переводя взгляд на барона Уинтерса, — как обстоят дела с Талрианом и Истенхольмом?

Уинтерс оторвался от колонны, к которой прислонялся, и выпрямился. Его голос, когда он заговорил, был низким и скрипучим:

— Талриан прислал официальное подтверждение: король Мартин II выражает глубочайшую благодарность за помощь, оказанную после атаки Предвестников. Их флот восстанавливается, портовая часть отстроена заново. Его Величество Мартин предлагает заключить новый торговый договор — они готовы предоставить свои порты для перевалки грузов, идущих по новым маршрутам.

— По новым маршрутам? — уточнил Лангр, и его бровь чуть приподнялась. — Каким именно?

— С караванами Бадави, — ответил Уинтерс. — Как вы знаете, Вольный город Бадави — это пустынный порт, который имеет выход к Южному морю. Их караваны ходят через весь континент, но раньше они избегали Гипериона из-за... э-э-э... напряжённых отношений. Однако, благодаря посредничеству Гильдмастера Ривергарда, удалось заключить предварительные контракты. Бадави готовы торговать с нами через Талриан. Это открывает доступ к юго-восточным рынкам, редким товарам и, что немаловажно, к источникам эфирных кристаллов, которые не зависят от наших шахт.

— Ривергард, значит, — пробормотал Торнхилл, и в его голосе слышалось неодобрение. — Этот однорукий пройдоха...

— Этот однорукий пройдоха спас Креатос, — холодно перебил его Лангр. — Если у вас есть возражения против его методов, граф, вы можете высказать их лично. Уверен, Билли будет рад вас выслушать. Он сейчас вернулся в Ривергард, но, полагаю, сможет выделить для вас время.

Торнхилл осёкся и снова принялся оглаживать бакенбарды. Графиня Монтгомери тихо усмехнулась, и стук её чёток стал чуть быстрее.

— Что касается Истенхольма, — продолжил Уинтерс, делая вид, что не заметил перепалки, — король Говард шлёт заверения в верности. Их технологические цеха работают на полную мощность. Поставки кристаллов, обещанные нами, доставлены. Инженеры, отправленные для восстановления, приступили к работе. Более того, Истенхольм предлагает совместный проект по строительству дирижаблей. У них есть чертежи, у нас — ресурсы и производственные мощности.

— Дирижабли, — повторил Людвиг, и в его голосе впервые за всё собрание прозвучало что-то, отдалённо напоминающее энтузиазм. — Это те самые, что использовались для разведки после атаки на Талриан?

— Именно, Ваше Величество. Воздушные суда, способные нести эфирное вооружение и десант. С их помощью мы сможем патрулировать границы и быстро перебрасывать войска в случае угрозы.

— Отлично, — Людвиг кивнул. — Подготовьте детальный план сотрудничества. Я хочу видеть его на столе через неделю.

— Будет сделано, Ваше Величество.

Разговор перетёк на менее значительные темы — налоги, поставки продовольствия, восстановление восточных кварталов, — и постепенно начал затухать. Дворяне, один за другим, представляли свои доклады, выслушивали указания и откланивались. Первым ушёл Эшфорд, сославшись на неотложные дела по восстановлению дорог, явно желая поскорее покинуть зал, пока ему не поручили что-нибудь ещё. За ним потянулись остальные — Торнхилл, всё ещё недовольный, но сдерживающий недовольство; Рочестер, холодно кивнувший императору; молодой Эштон, который, выходя, едва не споткнулся о порог и смущённо покраснел. Графиня Монтгомери покинула зал последней из дворян — её чётки тихо постукивали в такт шагам, а губы кривились в загадочной полуулыбке.

Когда массивные дубовые двери закрылись за её спиной, отсекая звуки внешнего мира, в тронном зале остались только двое.

Людвиг тяжело выдохнул. Его плечи, которые он держал расправленными всё время собрания, опустились, спина слегка ссутулилась, и он позволил себе прикрыть глаза.

Альберт Лангр, не спрашивая разрешения, достал из внутреннего кармана камзола кисет и трубку. Его движения были неторопливы и точны — палец за пальцем, щепоть табака, утрамбованная в чашечку. Запах вишни, ванили и горьковатой полыни поплыл по тронному залу. Регент закурил, выпустил первую струйку дыма и только после этого заговорил:

— Вы справляетесь с каждым днём всё лучше, Ваше Величество.

Людвиг открыл глаза и посмотрел на него — не как император на советника, а как ученик на наставника, которому уже почти нечему учить, но которого не хочется отпускать.

— Мне так не кажется, — произнёс он, и его голос звучал устало, почти обречённо. — Сколько бы вопросов мы ни решили, их становится только больше. Айронфордж, Заратрас, Талриан, Истенхольм, налоги, дороги, шахты, флот, казна. И всё это — одновременно. Иногда мне кажется, что я тону. Что ещё немного — и я просто не выгребу.

— Это нормально, — Лангр затянулся и выпустил дым в сторону витражного окна. — Работы ещё не на один год. Возможно, не на одно десятилетие. Но, поверьте моему опыту, положительные тенденции уже прослеживаются. Вы держите спину прямее, чем месяц назад. Вы отдаёте приказы, а не просите. Вы перебиваете Торнхилла, когда он начинает нести чушь. Раньше вы бы на это не решились.

— Раньше я был никем, — тихо произнёс Людвиг. — Мальчишкой, который прятался за вашей спиной.

— А теперь вы — император. Тот, который нужен Гипериону. — Лангр стряхнул пепел в маленькую серебряную чашу, стоявшую на подлокотнике. — И раз уж вы заговорили о внешних делах и Айронфордже... позвольте доложить.

Он затянулся ещё раз, и его глаза за стёклами пенсне стали чуть более живыми — настолько, насколько это вообще было возможно для Альберта.

— Последние переговоры с Заратрасом прошли весьма неплохо. Друзьями наши государства, конечно, не стали, да это было бы и странно после всего, что произошло. Но соглашение достигнуто. В столицах — и в Креатосе, и в их цитадели — будут открыты посольства. Это начало дипломатического трека. Их новый Совет, насколько я понимаю, настроен на сотрудничество. Доран — прагматик. Он понимает, что без нашей помощи Заратрас не восстановится.

— А что насчёт Даниэля Драгонхуда? — спросил Людвиг. — Я помню, что они обещали ему амнистию. Какова его судьба?

Лангр чуть заметно поморщился.

— Насколько мне известно, он прошёл через суд уцелевших магов. Итог... своеобразен. Ему предложили выбор: пожизненное заключение в Заратрасе либо статус старейшины с рядом обязательств. Он выбрал второе.

— Обязательств?

— Не покидать Заратрас чаще, чем раз в год. Обучать новое поколение. И... — Лангр сделал паузу, и уголки его губ едва заметно дрогнули, — зачать ребёнка с женщиной из Заратраса, чтобы сохранить магию Чёрного Льда внутри их сообщества.

Людвиг моргнул. Затем, неожиданно для самого себя, усмехнулся.

— Представляю, как он был... рад.

— Полагаю, он был в восторге, — сухо ответил Лангр. — Но, так или иначе, вопрос закрыт. Заратрас получил нового старейшину, мы — союзника, который хотя бы не пылает к нам ненавистью. Теперь что касается Айронфорджа.

Он затянулся и выдохнул дым через нос — две тонкие струйки, похожие на драконьи усы.

— Этот вопрос тоже сдвинулся с мёртвой точки. Барон Лэнгли свёл меня с одним... человеком. Его зовут Винни. Мелкий делец, держит сеть осведомителей в промышленных кварталах. Раньше он работал на себя, но после недавних событий согласился сотрудничать с Короной.

— Винни, — повторил Людвиг, пробуя имя на вкус. — И чем он может быть полезен?

— Он знает всё, что происходит в Айронфордже. Настроения рабочих. Слухи. Планы забастовок — ещё до того, как они начнутся. Более того, он может... доводить нужные настроения до граждан. Не прямая пропаганда. Через разговоры в тавернах, письма, сплетни. Если мы хотим избежать нового восстания, нам нужно знать, чем дышит народ. И, по возможности, направлять это дыхание в нужное русло.

Людвиг хмыкнул. Его бровь приподнялась — жест, который он, кажется, неосознанно перенял у самого Лангра.

— Удивительно, сколько же знакомых у барона Лэнгли, — произнёс он. — Короли, маги, главы подпольных сетей, Гильдмастера.

— Вы правы, — кивнул Лангр. — И это именно то, о чём я хотел с вами поговорить. Таких людей, как барон Лэнгли, нужно держать поближе. Не только из благодарности за спасение вашей жизни, но и из практических соображений. Он обладает уникальным набором связей и навыков. И он лоялен — не Империи как абстракции, а лично вам. Точнее, тем, кого он считает достойными защиты. А это, поверьте моему опыту, гораздо ценнее, чем формальная присяга.

Людвиг задумался. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, начали выбивать едва слышную дробь.

— Я думал об этом, — сказал он наконец. — Сандор Лэнгли спас мою жизнь. Он сражался, когда другие бежали. Он остановил Предвестника. И я хочу предложить ему должность капитана Стальной стражи. Полноценную, не временную. С жалованием, соответствующим званию. И... титул графа. Я знаю, что он стал бароном совсем недавно, что это нарушает протокол, но... К чёрту протокол. Его опыт пригодится при восстановлении гвардии и обучении новобранцев.

Лангр молчал несколько секунд. Затем кивнул.

— Разумное решение, Ваше Величество. Я займусь соответствующими бумагами завтра.

Он затянулся в последний раз, выпустил дым и аккуратно выбил трубку о край серебряной чаши. Табак, прогорев, оставил после себя горстку серого пепла, и Лангр, глядя на этот пепел, произнёс задумчиво:

— Знаете, Ваше Величество, ещё не так давно я всерьёз опасался, что этот трон останется пустым, а Империя рухнет под собственной тяжестью, погребённая под обломками наших же ошибок. А теперь... — он поднял глаза на Людвига, и в его взгляде, обычно таком холодном, промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее теплоту. — Теперь я вижу, что у Гипериона есть будущее.

Людвиг смотрел на него и не знал, что сказать. Слова благодарности казались слишком мелкими. Слова прощания — слишком преждевременными.

— Совсем скоро, — продолжил Лангр, поднимаясь с кресла, — вам больше не понадобится моя опека. Вы справляетесь сами. И справляетесь хорошо.

— На спокойную пенсию не надейтесь, — неожиданно твёрдо произнёс Людвиг. — Вы мне ещё нужны, Альберт. Возможно, даже больше, чем раньше. Просто... в другом качестве.

Лангр чуть склонил голову — не поклон, а скорее знак признательности.

— Нет покоя грешникам, — произнёс он. — Что ж, я остаюсь в распоряжении Гипериона.

Он развернулся и направился к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом тронном зале. У самых дверей он на мгновение задержался, бросил последний взгляд на императора и вышел, оставив за собой только лёгкий запах табачного дыма.

Людвиг остался один. Он сидел на троне, глядя на закрывшиеся двери, и в его голове роились мысли — планы, цифры, имена.

...

Даниэль Драгонхуд шёл по коридорам главной цитадели Заратраса, его ленивые шаги эхом разносились под каменными сводами. Цитадель, пережившая штурм армии Рокбэлла, всё ещё носила на себе следы разрушений: в некоторых местах стены были оплавлены, в других — покрыты копотью, в дальнем крыле, куда угодил особенно мощный разряд молнии, до сих пор велись восстановительные работы. Но в целом здание уцелело. Камень, из которого оно было построено, помнил и не такие атаки, и маги Заратраса, пережившие геноцид, возвращались к своим делам с упорством людей, привыкших выживать.

Рядом с Даниэлем шагал Доран.

— Суд прошёл удачно для тебя, — произнёс Доран, его голос, низкий и скрипучий, прозвучал неожиданно громко в тишине. — Я считаю, что тебе повезло. Учитывая всё, что ты натворил.

Даниэль недовольно цокнул и поправил очки указательным пальцем. Его левая рука по-прежнему отсутствовала, а рукав безвольно развивался от плеча, и он уже начал привыкать обходиться одной правой.

— Куда уж удачней, — протянул он, и в его голосе сквозила ленивая ирония. — Лучший в мире выбор: либо пожизненное в каменном мешке, либо стать одним из ваших драгоценных старейшин. В добавок, обучать сопливых обезьян, которые не отличают эфир от кухонного дыма. И — вишенка на торте — зачать ребёнка с какой-нибудь местной девицей, чтобы сохранить магию Чёрного Льда в вашем драгоценном генофонде. Просто мечта, а не приговор.

Доран усмехнулся — скупо, одними уголками губ.

— Ты всегда был всем недоволен, Даниэль. Даже когда тебе давали именно то, что ты хотел. Но как бы там ни было — старый порядок пал. Совет Старейшин уничтожен. Виктор Рокбэлл мёртв, его Предвестники — тоже. Заратрас должен выжить. И не просто выжить — сохранить свою идентичность. А для этого нам нужно вырастить следующее поколение. Передать им знания. Сохранить магию, которая течёт в нашей крови.

— И для этого вы готовы привязать меня к этому месту, как цепного пса, — Даниэль вздохнул и покачал головой. — Знаешь, Доран, когда я покинул Заратрас, я многое увидел. Многое понял. И учить я буду так, как сочту нужным. Или не буду вовсе. Если вашим драгоценным старейшинам это не понравится — пусть катятся к чёрту.

Доран остановился. Даниэль — тоже. Они стояли в широком коридоре, освещённом лучами дневного солнца, и их взгляды встретились. В глазах Дорана читалось понимание.

— Пока ты действуешь во благо Заратраса, — произнёс он медленно, — ты можешь делать то, что сочтёшь нужным. Учить так, как считаешь правильным. Спорить. Возражать. Даже оскорблять Совет — если тебе это поможет. Главное — чтобы следующее поколение магов выросло сильным. А методы... — он пожал плечами. — Методы старых старейшин завели нас в пропасть. Может быть, твои выведут из неё.

Даниэль удивлённо приподнял бровь. Он ожидал сопротивления. Ожидал споров, угроз, попыток загнать его в рамки. Но услышать такое — от Дорана, который был правой рукой предыдущего Совета, — этого он не ожидал.

— Неожиданно, — протянул он. — Слышать такое от того, кто был приближённым прошлых старейшин.

— Старая система зашла в тупик, — ответил Доран, его голос на мгновение дрогнул. — Я видел это. Я видел, как они цеплялись за власть, за традиции, за догмы, — и как это привело нас к катастрофе. Виктор Рокбэлл не уничтожил бы Заратрас, если бы мы сами не ослабили себя изнутри. Чтобы выйти из тупика, не нужно уничтожать старый мир. Нужно уничтожать зашоренность. Закостенелость. Страх перед новым. В головах людей — вот где корень проблемы.

Даниэль хмыкнул — на этот раз удовлетворённо.

Они продолжили путь. Коридоры сменялись один другим — старые, выложенные серым камнем, с высокими сводчатыми потолками, на которых ещё сохранились остатки росписей, изображавших сцены из истории Заратраса. Здесь были великие битвы, великие открытия, великие падения. Здесь была вся история народа, который теперь, истекая кровью, пытался возродиться из пепла.

Наконец они достигли массивных дверей — высоких, окованных тёмным металлом, с выгравированными на них рунами. Доран толкнул их, и створки, скрипнув, разошлись в стороны.

Зал за дверьми был просторным, круглым, с куполообразным потолком, в центре которого зияло отверстие — видимо, когда-то там был витраж, но его выбило взрывной волной. Теперь сквозь дыру лился серый дневной свет, падая на группу подростков, собравшихся в центре зала. Их было около тридцати — мальчиков и девочек в возрасте от двенадцати до шестнадцати, в простых одеждах, с взволнованными и любопытными лицами. Они перешёптывались, переглядывались, и их шёпот эхом разносился под куполом.

Даниэль и Доран прошли в центр зала и встали перед учениками. Доран поднял руку, призывая к тишине, и шёпот постепенно стих.

— Дети Заратраса, — произнёс он, и его голос, усиленный эфиром, разнёсся по залу. — Сегодня вы начинаете свой путь магов. Путь тех, кто будет защищать наш народ, хранить наши знания и передавать их дальше. Я представляю вам вашего нового наставника. Это — Даниэль Драгонхуд. Один из сильнейших магов в мире. Владелец Чёрного Льда. Человек, сражавшийся бок о бок с силами Гипериона против общего врага. Отныне он будет учить вас.

По рядам учеников пробежал шепоток. Имя «Драгонхуд» было известно каждому ребёнку в Заратрасе — его произносили с разными интонациями, от страха до восхищения, но никогда с равнодушием. Убийца старейшины. Изгнанник и ренегат. Тот, кто вернулся — и теперь стоял перед ними, без одной руки, с холодным взглядом и ленивой усмешкой на губах.

Доран поклонился — коротко, с достоинством, — и, повернувшись к Даниэлю, произнёс:

— Полагаю, ты можешь провести первое занятие прямо сейчас. Я оставлю вас.

И вышел. Его шаги затихли в коридоре, и двери за ним закрылись с глухим стуком.

Даниэль остался один на один с тридцатью подростками. Он обвёл их взглядом и его очки блеснули в свете, падающем из дыры в куполе.

— Моё имя — Даниэль Драгонхуд, — произнёс он, его голос, ленивый и растянутый, эхом разнёсся под сводами. — Я полагаю, большинство из вас знают, кто я и чем известен. Можете бояться меня. Можете ненавидеть. Мне всё равно.

Он сделал паузу. Ученики замерли. Кто-то сглотнул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Но никто не отвёл взгляда.

— Все, кто не желает обучаться у меня, — продолжил Даниэль, — могут покинуть этот зал прямо сейчас. Я не держу. Если вы хотите, чтобы вас учил кто-то другой — идите. Мне плевать.

По рядам пробежал шёпот — быстрый, встревоженный, как ветер по осенней листве. Ученики переглядывались. Кто-то, казалось, колебался. Кто-то — наоборот, расправил плечи и смотрел на Даниэля с вызовом. Но никто не двинулся с места.

Даниэль усмехнулся.

— Отлично, маленькие обезьянки, — произнёс он. — Давайте попробуем превратить вас в людей. Начнём с простого вопроса. — Он обвёл зал взглядом и остановился на одном из подростков — мальчике лет четырнадцати с рыжими вихрами и веснушчатым лицом. — Ты. Как тебя зовут?

— Т-Томас, — выдохнул мальчик, и его голос дрогнул.

— Томас, — повторил Даниэль. — Ответь мне, Томас: что такое эфир?

Томас замер. Его глаза расширились. Он явно не ожидал, что первый вопрос будет настолько простым — настолько очевидным. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и наконец выпалил:

— Эфир — это энергия. Магическая энергия, которая пронизывает всё сущее. Мы, маги, используем свои искры, чтобы управлять этой энергией и творить заклинания. Это... это основа всего.

Он замолчал, ожидая похвалы. Даниэль посмотрел на него — и усмехнулся.

— Когда-то, — произнёс он, — я тоже так думал. И тоже был обезьяной.

По залу пробежал смешок — нервный, приглушённый. Томас покраснел. Даниэль поднял руку, призывая к тишине.

— Эфир — это не энергия, — продолжил он, и его голос стал серьёзнее. — Вернее, не только энергия. Как сказала одна старуха... очень мудрая старуха, живущая на островах, где нет ни магии, ни кристаллов... Эфир — это всеобъемлющий дух. Дух, что объединяет в себе всё сущее. Живое и мёртвое. Настоящее и прошлое.

Он сделал паузу. В зале стояла тишина — та самая, глубокая, которая наступает, когда слова попадают в самую суть. Даниэль обвёл взглядом учеников и добавил:

— Но от себя добавлю вот что: как вы будете понимать эти слова для себя — зависит только от вас. Я могу показать путь. Я могу указать направление. Но пройти по этому пути вы должны сами. Иначе грош цена всему, чему я вас научу. А теперь...

Он поправил очки и улыбнулся — на этот раз почти тепло:

— Давайте начнём.

...

Марта стояла на кухне поместья Лэнгли и нарезала хлеб. Её движения были размеренными и точными — нож мерно стучал по деревянной доске, и ломти ложились на тарелку ровными рядами. В очаге потрескивал огонь, его тёплый, золотистый свет разгонял сумерки, заползавшие в окна. Пахло свежей выпечкой — яблочный пирог, который она поставила в печь ещё утром, как раз дошёл до готовности, и его аромат, сладкий, с корицей и карамелью, наполнял кухню уютом, которого это поместье не знало уже много лет.

Поместье Лэнгли изменилось. Когда Марта впервые переступила его порог здесь было пусто, пыльно и холодно. Заброшенное здание, доставшееся новому хозяину вместе с титулом, напоминало скорее склеп, чем дом. Но Марта взялась за дело с тем же спокойным упорством, с каким делала всё в своей жизни. Она наняла слуг и проследила за ремонтом, заменила прохудившуюся крышу и вычистила камины. И теперь поместье, пусть и не блистало роскошью, было чистым, тёплым и — что самое важное — живым.

Сандор появлялся здесь редко. После битвы за Креатос его завалили делами: восстановление «Стальной стражи», учения новобранцев, бесконечные совещания в замке, разборы завалов. Он приходил поздно ночью, валился в кровать без сил, а на рассвете снова исчезал. Бывало и вовсе не приходил, оставаясь на ночь в поместье Блэкторнов.

Так что всем заправляла она и её это устраивало. Забота о поместье, о слугах, о Кайле — это давало ей цель и смысл. То, ради чего стоило просыпаться по утрам.

Она закончила с хлебом, вытерла руки о передник и повернулась к лестнице.

— Кайл! — позвала она. — Обед готов!

Ответом ей был топот. Быстрый, лёгкий — слишком быстрый и слишком лёгкий для ребёнка, который ещё недавно лежал без сознания и кашлял кровью. Марта нахмурилась.

Кайл сбежал по лестнице и влетел на кухню. Его лицо, всё ещё бледноеиз за болезни, раскраснелось от бега. Глаза блестели. Он подбежал к Марте и, не сбавляя хода, обхватил её обеими руками, уткнувшись лицом в передник.

Марта на мгновение замерла. Затем взгляд её единственного глаз потеплел. Она положила ладонь на голову Кайла, взъерошила его волосы — и тут же нахмурилась, вспомнив, что должна сердиться.

— Кайл! — произнесла она строго, хотя строгость давалась ей с трудом. — Тебе нельзя бегать! Врач сказал — никаких нагрузок ещё как минимум две недели! Ты хочешь снова слечь?

Кайл отстранился, посмотрел на неё снизу вверх — и Марта увидела, что он ни капельки не раскаивается. Он запустил руку в карман, где теперь всегда лежали огрызок карандаша и сложенный листок бумаги, — быстро нацарапал несколько слов и показал ей.

«Мне уже лучше».

— Лучше, — фыркнула Марта. — «Лучше» — это не значит «здоров». Если ты снова нарушишь указания врача, я обижусь на тебя. И ты не получишь яблочный пирог. Понял?

Она скрестила руки на груди и надула губы — наигранно, но с таким серьёзным выражением лица, что любой посторонний, войди он сейчас на кухню, решил бы, что она и впрямь смертельно оскорблена.

Кайл посмотрел на неё, а затем быстро закивал, соглашаясь.

— То-то же, — проворчала Марта, хотя в её голосе уже не было ни капли строгости. — Садись за стол. Пирог — после обеда.

Кайл послушно уселся на своё место — табурет у окна, который он облюбовал с первого дня. Марта поставила перед ним тарелку с супом и уже собиралась сесть напротив, когда в дверь кухни постучали.

— Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился один из работников поместья — молодой парень, которого Марта наняла для мелких поручений. В руке он держал конверт — плотный, из дешёвой серой бумаги, с неровными краями, явно надписанный от руки.

— Мисс Марта, — произнёс он, слегка запыхавшись. — Письмо. Только что доставили. Сказали — срочно.

Марта взяла конверт. Её взгляд скользнул по неровным строчкам — и замер. В графе «Отправитель» значилось одно слово, написанное корявым, но узнаваемым почерком: «Билли».

— Смотри, Кайл, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Твой отец прислал тебе письмо. Давай прочитаем.

Кайл замер. Его ложка, занесённая над супом, так и осталась в воздухе. Затем он отложил её и спрыгнул с табурета. Его глаза вдруг загорелись. Он подбежал к Марте и встал рядом, заглядывая ей через плечо.

Марта села на стул и развернула письмо. Бумага хрустнула. Кайл придвинулся ближе, и его плечо прижалось к её руке. Она начала читать вслух:

— «Привет, сынок! Прости, что так быстро уехал, но бате нужно вернуться в Ривергард, пока местные быки не забыли, кто им кости в будку кидает...»

Марта запнулась. Её щёки порозовели.

— Боже мой! — пробормотала она. — Как можно писать такое ребёнку?!

Кайл нетерпеливо дёрнул её за рукав. Она вздохнула и продолжила:

— «Просто знай, что папка по тебе очень скучает. Постараюсь побыстрее решить все вопросы и приехать к тебе в гости, а до тех пор слушайся Марту — она баба, что надо!»

Краска на щеках Марты стала гуще. Она открыла рот, чтобы возмутиться, но Кайл снова дёрнул её за рукав — читай дальше, мол.

— «А как подрастёшь — сам перебирайся ко мне, подомнём ещё парочку заведений. Шутка! Учись хорошо и всегда думай головой, чтоб не быть как я! С любовью, твой отец Билли».

Она опустила письмо. Несколько секунд в кухне висела тишина — только потрескивал огонь в очаге да булькал суп в кастрюле. А затем раздался смех.

Марта повернула голову — и увидела, что Кайл смеётся. Негромко, но это был настоящий смех. Первый за всё время, что она его знала. Его плечи вздрагивали, а глаза светились радостью. Чистой, незамутнённой, детской радостью.

Марта смотрела на него. По её щеке скатилась слеза.

— Вот же... — прошептала она, вытирая глаз. — Вот же несносный мальчишка...

Она улыбалась и Кайл улыбался в ответ.

...

Прошло ещё две недели.

Сандор Лэнгли — теперь уже капитан Стальной стражи и граф, хотя официальные бумаги ещё только готовились, — вошёл в поместье Блэкторн. Он миновал кованые ворота, оставшиеся открытыми, пересёк двор, вымощенный серым камнем, и поднялся по ступеням к парадному входу. Массивная, дубовая дверь, с фамильным гербом, вырезанным на филёнках, подалась без скрипа.

В холле его встретила Мириэль. Старая служанка, служившая дому Блэкторн стояла у подножия лестницы и, увидев Сандора, склонила голову в почтительном поклоне.

— Я же просил, — произнёс Сандор, его голос, всё ещё хрипловатый после старых ран, прозвучал почти с упрёком. — Без этих поклонов.

Мириэль выпрямилась и улыбнулась улыбкой, которая бывает у старых слуг, знающих себе цену и позволяющих себе куда больше, чем молодым.

— Привычка, господин, — ответила она. — За сорок лет не выбьешь.

Сандор хмыкнул — нечто среднее между вздохом и смешком, — и спросил:

— Где Фия?

Улыбка Мириэль померкла. Она тяжело вздохнула.

— Как и всегда в последнее время, — произнесла она. — В кабинете.

— Но ведь уже почти ночь, — нахмурился Сандор.

— Я ей говорила. И доктор говорил. И даже господин Лангр, когда заезжал на прошлой неделе. Но вы же знаете нашу госпожу. Если она решила, что должна работать, — никто не заставит её лечь спать.

Сандор ничего не ответил. Он просто кивнул и направился к лестнице.

Поместье Блэкторн всё ещё хранило следы траура. Чёрные ленты, повязанные на перилах лестницы. Портрет Кассиана в холле, увитый траурным крепом. Приглушённые голоса слуг, которые старались не шуметь. Смерть главы дома — событие, которое не проходит бесследно, и даже спустя месяц после похорон дом, казалось, всё ещё оплакивал своего хозяина. Сандор поднимался по лестнице, его шаги тонули в ковровой дорожке. Он миновал коридор, увешанный портретами предков Блэкторнов — суровых мужчин и женщин, глядящих с холстов с одинаковым выражением холодного достоинства, — и остановился перед дверью кабинета.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пробивался свет. Сандор толкнул дверь и вошёл.

Кабинет Кассиана Блэкторна почти не изменился с тех пор, как перешёл к его дочери. Те же высокие книжные шкафы вдоль стен, заставленные фолиантами в кожаных переплётах. Тот же массивный дубовый стол. Тот же камин, в котором сейчас лениво догорали угли. Только за столом сидела не Кассиан. Там сидела Фия.

Она была окружена бумагами. Кипы документов громоздились по обе стороны от неё, как башни, — контракты, отчёты, письма, сметы. Её пальцы, перепачканные чернилами, быстро бегали по очередному листу, выводя строку за строкой. Она была так погружена в работу, что не заметила, как Сандор вошёл.

Он посмотрел на неё — и почувствовал, как что-то внутри сжалось. На её лице, таком красивом, лежала печать усталости. Тени под глазами стали глубже. Кожа побледнела. Волосы, обычно уложенные в аккуратную причёску, были небрежно собраны в пучок, и несколько прядей выбились и свисали вдоль щёк. Она была похожа на человека, который не спал несколько дней, — и, вероятно, так и было.

Сандор подошёл к столу. Фия, всё ещё не поднимая головы, продолжала писать. Он наклонился, взял её правую руку — ту, что сжимала перо, — и поднёс к губам. Поцеловал. Её пальцы дрогнули. Перо замерло на полуслове. Фия подняла голову — и встретилась с ним взглядом.

— Я снова засиделась, да? — спросила она, её голос прозвучал виновато.

Сандор нахмурился. Он всё ещё держал её руку в своей, его большой палец медленно гладил её костяшки.

— Мне не нравится, что ты совсем не отдыхаешь, — произнёс он. — Ты спишь вообще?

— Сплю, — ответила Фия, но её глаза отвели взгляд, и Сандор сразу понял, что она лжёт.

— Фия...

— Правда, сплю, — она высвободила руку — мягко, но решительно — и отложила перо. — Просто... Сандор, ты понимаешь, что сейчас происходит? Совсем недавно прошли похороны отца. Я теперь глава дома Блэкторн. На меня свалилась гора дел, которую он вёл годами. Финансирование Айронфорджа. Контракты с Истенхольмом по поставкам кристаллов. Торговые соглашения с Талрианом. Переписка с Заратрасом. И это только начало. Все сейчас работают не покладая рук — и я не могу остаться в стороне. Не могу просто сидеть и ничего не делать, пока...

— Пока что? — перебил Сандор. — Пока не свалишься без сил?

Фия открыла рот, чтобы возразить, но Сандор не дал ей сказать. Он обошёл стол, встал рядом с её креслом и, наклонившись, заглянул ей в глаза.

— Я понимаю, — произнёс он тихо. — Понимаю, какой груз на тебе. Понимаю, что ты хочешь сохранить наследие отца. Но если ты убьёшь себя работой — кому от этого будет легче? Мне? Дому Блэкторн? Империи?

Фия молчала. Её губы дрогнули. А затем она — неожиданно для самой себя — улыбнулась, самой ехидной улыбкой, которую Сандор так хорошо знал.

— Ой-ой-ой, — протянула она, тыкая пальцем ему в щёку. — Какой злой капитан. Начальник. Раскомандовался тут.

Сандор слегка покраснел. Он отвёл взгляд и буркнул:

— Перестань.

— Ну а что? — Фия продолжала улыбаться, и её палец переместился со щеки на кончик его носа. — Мой мужчина теперь капитан Стальной стражи. И граф — или вот-вот им станет. Я им очень горжусь.

Она притянула его за руку и поцеловала его в щёку. Затем опустилась обратно и уже серьёзнее добавила:

— А я теперь глава дома Блэкторн. И несу ответственность за наследие отца. За всё, что он строил. За всё, что он защищал. Я не могу подвести его память.

— Ты не подведёшь, — сказал Сандор. — Но тебе нужно поберечь себя. Ради... всех нас.

— Всё в порядке, — ответила Фия, и её голос прозвучал почти беззаботно. — Я справлюсь. Я всегда справ...

Она не договорила. Её глаза вдруг закатились, веки задрожали, и она начала заваливаться вперёд — прямо на стол. Сандор едва успел подхватить её.

— ФИЯ! — его крик разнёсся по кабинету, отразился от книжных шкафов и, казалось, разбудил даже угли в камине. — ФИЯ, ЧТО С ТОБОЙ?!

Она не отвечала. Её тело обмякло в его руках, голова безвольно упала на грудь. Дыхание было — частое, поверхностное. Сандор подхватил её на руки и закричал снова, на этот раз в сторону двери:

— МИРИЭЛЬ! ВРАЧА! БЫСТРО!

Старая служанка появилась в дверях почти мгновенно.

— Я сейчас же отправлю мальчика за доктором Эштоном! — выпалила она и исчезла так же быстро, как появилась.

Сандор остался один. Он уложил Фию на диван, стоявший в углу кабинета и опустился рядом на колени. Её лицо было бледным, но дыхание, кажется, выравнивалось. Он взял её руку — холодную, безвольную, — и сжал в своих ладонях.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Не шути так.

Время тянулось бесконечно. Сандор сидел на полу, держа руку Фии, и слушал её дыхание. Каждый вдох — как подарок. Каждый выдох — как маленькая победа. В голове крутились мысли — обрывочные, панические, — но он заставлял себя не думать. Просто ждать. Просто быть рядом.

Наконец дверь распахнулась, и в кабинет вошёл доктор Эштон — пожилой мужчина с седыми висками и усталыми глазами, тот самый, что лечил ещё отца Фии и знал всё о здоровье семьи Блэкторн. За ним семенила Мириэль, неся его саквояж.

— Что случилось? — спросил доктор, ставя саквояж на стул и раскрывая его.

— Она потеряла сознание, — ответил Сандор. — Просто говорила — и вдруг... Она переутомилась. Последние недели почти не спала. Работала ночами.

Доктор кивнул — он и сам, видимо, догадывался об этом, — и склонился над Фией. Его пальцы коснулись её лба, затем запястья, считая пульс. Он достал из саквояжа маленький флакон с нашатырём, смочил ватку и поднёс к её носу.

Фия поморщилась. Её веки дрогнули, ресницы затрепетали, и она медленно открыла глаза. Первым, что она увидела, было лицо Сандора — бледное, напряжённое, с расширенными от страха глазами. Вторым — лицо доктора Эштона.

— Что... — прошептала она. — Что случилось?

— Вы потеряли сознание, герцогиня, — ответил доктор, убирая нашатырь. — Прошу вас, лежите спокойно. Я проведу осмотр.

Фия послушно откинулась на подушки. Доктор продолжал работать — прослушал её сердце, проверил зрачки, измерил давление с помощью маленького эфирного прибора, который тихо жужжал в его руках.

— Расскажите мне о своём состоянии в последние дни, — попросил он, не прекращая осмотра. — Головокружения? Тошнота? Слабость?

Фия на мгновение заколебалась. Её взгляд метнулся к Сандору и снова вернулся к доктору.

— Да, — призналась она. — Головокружения — почти каждый день. Особенно по утрам. И тошнота. Я думала, это от усталости. И слабость — иногда кажется, что сил нет даже на то, чтобы поднять перо.

Доктор кивнул и задал ещё несколько вопросов — о питании, о сне, о том, принимала ли она какие-либо лекарства. Фия отвечала тихо, сдержанно, но её рука, которую Сандор всё ещё держал в своей, чуть заметно дрожала.

Наконец доктор выпрямился. Его лицо — до этого момента сосредоточенное и серьёзное — вдруг осветилось. Он улыбнулся.

— Что ж, герцогиня, — произнёс он. — Причина вашего обморока — действительно переутомление. Но переутомление — это не первопричина.

Сандор напрягся. Его пальцы, сжимавшие руку Фии, сжались ещё крепче.

— Что со мной? — спросила Фия, и её голос, несмотря на слабость, прозвучал твёрдо. — Говорите прямо.

Доктор поправил воротник и, продолжая улыбаться, произнёс:

— Мои поздравления, герцогиня. Вы беременны.

Тишина, наступившая в кабинете, была такой глубокой, что было слышно только, как потрескивают угли в камине. Сандор замер. Его лицо, только что напряжённое и испуганное, стало абсолютно пустым — просто потому, что он не знал, что чувствовать. Шок. Радость. Страх. Всё смешалось в один неразборчивый комок, застрявший где-то в горле.

Фия закрыла глаза. Её грудь поднялась и опустилась в глубоком вдохе. Когда она снова открыла глаза, в них стояли слёзы — но она не плакала. Она смотрела на Сандора.

— Я... — прошептала она. — Я подозревала это. Но не говорила. Потому что не была уверена. И не знала, как ты отреагируешь.

Доктор, деликатно кашлянув, начал складывать инструменты в саквояж.

— Пожалуй, я оставлю вас, — произнёс он. — Герцогиня, ближайшие дни я настоятельно рекомендую вам постельный режим. Никакой работы. Никакого стресса. Никаких волнений. Организму нужен отдых. Завтра я зайду снова, чтобы провести более детальный осмотр. А сейчас — отдыхайте.

Он закрыл саквояж и тихо вышел. За ним, так же тихо, выскользнула Мириэль. Дверь за ними закрылась с мягким стуком. В кабинете снова воцарилась тишина.

Сандор медленно опустился на колени перед диваном. Его руки дрожали. Он прижался лицом к животу Фии — туда, где, ещё невидимая, уже теплилась новая жизнь, — и обхватил её обеими руками, прижимая к себе так крепко, как только осмеливался, не боясь причинить боль.

— Что бы ни случилось, — прошептал он. — Я сделаю тебя и нашего ребёнка счастливыми. Клянусь. Что бы ни случилось.

Фия заплакала. На этот раз — не скрываясь, не стесняясь. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она положила ладони на лицо Сандора и притянула его к себе. Их губы встретились. Поцелуй был долгим, нежным и солёным от слёз.

— Я обещаю тебе, — прошептала она, отстранившись, и её голос, несмотря на слёзы, был твёрдым, — обещаю сделать всё, чтобы твой покой был рядом с нами. Чтобы ты наконец обрёл дом.

Сандор ничего не ответил. Он просто остался там — на коленях перед ней, уткнувшись лицом в её живот, чувствуя, как её пальцы гладят его по волосам. За окнами кабинета медленно зажигались звёзды — первые за долгое время, которые не были затянуты дымом пожаров. Их свет, проникал сквозь стёкла и ложился на пол, на стол, на бумаги, на двух людей, которые прошли через ад и выжили. Которые потеряли почти всё — но нашли друг друга.

И в этом свете, в этой тишине, в этом хрупком, едва зарождающемся покое, билось сердце новой жизни.

Конец.