Этерион III

Виктор Рокбэлл стоял на краю крыши, одного из множества разрушенных зданий. Его глаза были устремлены вниз.

Креатос горел.

Пожары вспыхивали отдельными островками — там, где особенно ожесточённо сопротивлялись «Серые плащи», там, куда угодили магические разряды, выпущенные его людьми, там, где рушились подожжённые здания. Дым поднимался десятками столбов и ветер скручивал их в единое марево, накрывавшее восточные кварталы. Пахло гарью, раскалённым камнем и кровью.

Он перевёл взгляд на лист бумаги, зажатый в левой руке. Пальцы, длинные, с выступающими суставами, сжимали плотную дорогую бумагу с такой силой, что на ней остались глубокие заломы. Имперская печать была сломана пополам, когда он вскрыл послание. Теперь две половинки сургуча беспомощно торчали в разные стороны, словно сломанные крылья.

Виктор пробежал глазами по строкам ещё раз. Он будто хотел ещё раз убедиться в действительности происходящего. Новоизбранный император Гипериона, мальчишка, чьё имя он даже не счёл нужным запомнить, предлагал капитуляцию. Прекращение огня. Переговоры в замке Санвелл. Сохранение жизней солдат и мирных жителей в обмен на принятие условий Рокбэлла. Конкретные условия должны были быть обсуждены при личной встрече. Но сам факт того, что Гиперион, эта прогнившая, держащаяся на трупах драконов и крови невинных империя, склоняла голову, — был неоспорим.

Виктор поднял глаза. Внизу, на улицах, разворачивалась картина, которую он ждал полторы сотни лет. «Стальная стража» отступала. Он видел это даже отсюда, с высоты четырёхэтажного особняка какого-то аристократа, чьё тело сейчас лежало где-то в подвале, пронзённое эфирным мечом одного из его повстанцев. Видел, как тёмно-серые мундиры откатывались назад, к центру города, к замку Санвелл. Видел, как его люди продвигались вперёд, занимая квартал за кварталом, улицу за улицей.

Они почти не встречали сопротивления.

Где-то на периферии зрения мелькнула фигура — человек в сером плаще бежал, прихрамывая, опираясь на плечо товарища. Виктор наблюдал, как двое повстанцев, вооружённых эфирными клинками, добили раненого и продолжили своё наступление.

Становилось тихо.

Бои не просто затихали — они прекращались. Разом, по всему городу. Словно кто-то нажал на невидимый рычаг, и машина войны, только что ревевшая и скрежетавшая, замерла, роняя последние искры.

Виктор поднял голову к небу. Оно было серым, затянутым дымом, и сквозь эту пелену не пробивалось ни единого луча солнца. Словно само светило отвернулось от города, не желая видеть того, что здесь происходило.

— Неужели вы и вправду прозрели? — прошептал он.

Ветер подхватил слова и унёс их в сторону замка. Виктор не ждал ответа. Он говорил сам с собой — и с той, чей голос он до сих пор слышал в минуты, подобные этой. В минуты, когда тишина становилась слишком глубокой, а дым над полем боя напоминал завесу между мирами — миром живых и миром тех, кто ушёл слишком рано.

Он прикрыл глаза.

— Неужели ты всё-таки оказалась права, Сара? — его голос был едва слышен. — Просто выбрала неверные методы. Всё это время... Люди и вправду могли открыть глаза, но чтобы прозреть, им нужно было не милосердие, а страх.

Он выдержал паузу. Внутренним взором он видел её лицо — то, каким оно было до того, как он вживил ей кристалл. Молодое, полное жизни и надежды. Она улыбалась тогда. Она верила, что мир можно изменить одной лишь силой убеждения. Словно верила, что люди способны услышать правду, если её говорить достаточно громко и достаточно долго.

Она ошибалась.

И вот теперь, спустя полтора столетия, её урок подтвердился. Гиперион пал не перед его убеждениями, перед его армией, перед страхом, который он внушал.

— Я почти осуществил нашу с тобой мечту, — прошептал Виктор. — Прости, что потратил столько времени.

Он открыл глаза. Снова посмотрел вниз, на отступающих солдат.

Что ж. Если им нужен был страх — они его получили.

Виктор глубоко вдохнул. Закрыл глаза. Сосредоточился на кристалле, пульсировавшем в его груди — Первородном кристалле Короля Драконов, который когда-то бился в груди Сары. Он чувствовал его тепло и силу. Чувствовал, как эфир откликается на его волю, как сама реальность слегка прогибается под тяжестью его намерения.

Когда он заговорил, его голос не был громким. Он даже не напрягал связки. Он просто... приказал. И мироздание подчинилось.

«ВРЕМЕННО ПРЕКРАТИТЬ АТАКУ. ЖДИТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ПРИКАЗОВ».

Слова разнеслись над городом не как звук. Они возникли в сознании каждого его последователя. Приказ прозвучал ясно и отчётливо, словно Виктор стоял рядом с каждым из них и говорил лично.

Армия замерла.

Воины, только что заносившие мечи для удара, опускали оружие. Те, кто преследовал отступающих, останавливались, провожая врагов взглядами. Командиры, которые готовились отдать приказы о штурме, замирали с открытыми ртами, осмысливая услышанное.

Виктор открыл глаза. Он знал, что его услышали и его приказ будет выполнен. Он повернулся и направился к лестнице, ведущей с крыши вниз. Ступени скрипели под его сапогами — старые, деревянные, рассохшиеся. Изнутри здания доносился запах пыли и старой крови. Где-то на третьем этаже лежали тела — Серые плащи, которых его люди убили, пробиваясь к позиции. Виктор не смотрел на них. Он видел достаточно смертей за свою долгую жизнь, чтобы каждая новая хоть как-то его трогала.

Он спустился на первый этаж, переступил через обломки парадной двери — массивной дубовой створки, которую снесли огненным шаром, — и вышел на улицу.

Креатос встретил его тишиной.

Он шёл по мостовой, его шаги гулко отдавались в пустых переулках. Вокруг — разрушенные дома, опрокинутые повозки, мёртвые тела. Где-то плакал ребёнок — звук доносился из подвала полуразрушенного здания слева. Виктор на мгновение остановился, прислушался, а затем двинулся дальше. Он не мог помочь этому ребёнку. Сейчас — не мог. Но если Империя действительно капитулирует, если переговоры пройдут успешно, то у этого ребёнка будет шанс вырасти в мире, где не нужно бояться. Где не нужно умирать за амбиции аристократов.

Он свернул на широкую улицу — судя по остаткам вывесок, когда-то здесь располагались дорогие магазины. Теперь витрины были разбиты, манекены опрокинуты, ткани и драгоценности растащены. Мародёры. Неизбежное зло любой войны. Виктор не поощрял мародёрства, но и не мог полностью его контролировать. Армия, которую он создал, не была регулярной. Она состояла из отчаявшихся людей, из тех, кто годами жил в нищете и унижении. Неудивительно, что, дорвавшись до богатств, они теряли голову.

Он шагал по этой улице, и его сознание вдруг дало сбой.

Это не было видением, а скорее — наложением. Словно два изображения наложились друг на друга — то, что видели его глаза сейчас, и то, что хранила его память. Разрушенные витрины исчезли, сменившись аккуратными деревянными ставнями. Тела на мостовой исчезли, и вместо них появились прохожие — мужчины в камзолах, женщины в длинных платьях, дети, бегущие по тротуару с деревянными игрушками. Карета, запряжённая четвёркой лошадей, проехала мимо — кучер щёлкнул кнутом, и Виктор отчётливо услышал этот звук.

Двести лет. Двести лет назад он шёл по этой самой улице. Тогда она называлась иначе — не улица Трёх Корон, а просто Восточный Тракт. Тогда Креатос ещё не был столицей — промышленная революция только зарождалась, расширялась, поглощая пригороды и превращаясь в тот мегаполис, которым стал теперь Креатос. Дома были ниже, улицы уже, и над городом не возвышался эфирный купол, а небо было чистым — не затянутым смогом и выбросами от бесчисленных заводов и фабрик Айронфорджа.

Тогда рядом с ним шла Сара.

Она смеялась. Её смех был похож на перезвон маленьких колокольчиков — лёгкий, быстрый, заразительный. Она держала его под руку и что-то рассказывала — о своём разговоре с каким-то чиновником из Гильдии Рудокопов, о том, как тот пытался ей объяснить, что «женщине не место в политике», а она ответила ему, что «нет никаких мест, каждый должен находиться там, где заслуживает».

Виктор не помнил точных слов. Он помнил только её лицо в тот момент — раскрасневшееся от возмущения, с горящими глазами и слегка растрёпанными волосами, которые выбились из причёски. Она была прекрасна в своём гневе. Прекрасна в своей решимости изменить мир.

Они остановились у фонтана, который сейчас лежал в руинах, разбитый в одном из столкновений. Тогда он был цел, и вода в нём искрилась на солнце. Сара опустила руку в воду и брызнула в Виктора. Он попытался увернуться, но не успел — капли попали на лицо, и она снова рассмеялась.

— Ты слишком серьёзен, Вик, — сказала она тогда. — Вечно хмуришься, вечно думаешь о чём-то мрачном. Посмотри вокруг! Мир прекрасен. Надо только уметь это видеть.

— Мир жесток, Сара, — ответил он, вытирая лицо. — И люди в нём жестоки. Если мы не изменим его, жестокость поглотит всё.

— Мы изменим, — она коснулась его щеки. Её пальцы были прохладными после воды. — Вместе. У нас получится, я знаю.

Она всегда верила. Всегда надеялась. Даже когда он сам начинал сомневаться, она находила в себе силы поддерживать его.

Воспоминание сместилось. Теперь они сидели в маленькой таверне на окраине города — дешёвое заведение, где подавали разбавленное пиво и чёрствый хлеб. Они были молоды, бедны и полны идей. В углу кто-то играл на расстроенной лютне. Сара склонилась над исчерканным листом бумаги — она составляла очередную петицию, очередное обращение к Императору, очередную попытку достучаться до власть имущих.

— Надо дать им понять, Вик, — говорила она, быстро водя пером по бумаге. — Надо объяснить, что кристаллы — это не просто ресурс. Это... это проклятие. Люди не должны пользоваться тем, чего не понимают. Эфир не принадлежит нам. Мы крадём его. Мы убиваем драконов и крадём их суть. Это неправильно.

— Они не послушают, — хмуро отвечал Виктор, потягивая пиво из глиняной кружки. — Они никогда не слушают. Им нужны деньги, власть, технологии. Им плевать на то, правильно это или нет.

— Значит, мы заставим их слушать, — она подняла глаза от бумаги, и в них горела та самая решимость, которую он так любил. — Если слова не работают, найдём другие способы. Я верю в тебя Виктор.

Виктор нашел способ. Тогда он не знал, что своими руками подтолкнет любимую к смерти. Не знал, что спустя несколько десятков лет их начнут бояться и называть ересью. Он предложил правителям Гипериона то, от чего они н смогли отказаться, он создал Кос Смерти.

Сара согласилась стать первой не для войны или разрушения. А для того, чтобы показать миру, что бывает, когда люди заигрывают с силами, которых не понимают. Она хотела, чтобы Первая Коса стала сдерживающим фактором. Предупреждением. Голосом, который невозможно игнорировать.

Она сама легла на операционный стол, посмотрела ему в глаза, когда он взял в руки инструменты. «Я доверяю тебе, Вик. Больше, чем кому-либо. Нам нужна сила, чтоб изменить мир».

Из тысячи выживал один. Она выжила.

Но что-то в ней изменилось. Кристалл Короля Драконов дал ей силу, но забрал что-то взамен. Может быть, ту самую лёгкость, с которой она смеялась у фонтана. Мир захлестнула очередная война, в которой Косы Смерти и получили своё название.

Они продолжали бороться. Но теперь их борьба стала другой. Жёстче. Беспощаднее. И когда Империя заключив договор с Заратрасом объявили на них охоту, когда их загнали в угол, когда у них не осталось выбора — Сара приняла решение.

— Мы должны уйти, — сказала она. — Мы соберем весь гнев и страх на себя и унесём его с собой. Ребята не поймут, но мы должны прекратить эти убийства.

— Сара нет! К черту их всех! Давай уйдем вместе!

— Я люблю тебя Виктор и пошла бы с тобой куда угодно, но... мы должны помочь миру.

Сара раскрыла местоположение всех Кос, а сама приняла яд. Виктор даже не знал, где она встретила свой конец.

— Мы ещё увидимся, — прошептала она, когда они были вместе в последний раз. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Пусть даже в другой жизни, я буду искать тебя.

Виктору понадобилось больше сотни лет, чтоб найти место где погибла Сара.

Теперь кристалл, что был вживлён ей, бился в его груди. Он чувствовал в нём отголоски её присутствия. Иногда — очень редко — ему казалось, что он слышит её голос. Не слова, а просто интонацию. Ту, с которой она говорила: «У нас получится. Я знаю».

Виктор остановился. Перед ним возвышалась груда обломков — рухнувшая колокольня какого-то храма. Он обогнул её, ступая по битому кирпичу и осколкам витражей.

Воспоминания отступили. Он снова был здесь — в разрушенном Креатосе, среди дыма и смерти, на пути к замку Санвелл.

— Осталось совсем немного, любимая, — прошептал он. — Скоро наши мечты наконец исполнятся.

Он не знал, слышит ли она его. Но ему было всё равно. Он говорил это для себя. Для того, чтобы помнить, ради чего всё это. Ради чего он ждал полторы сотни лет. Ради чего поднял армию, сжигал города, убивал магов и немагов.

Ради мира, в котором ни одной женщине не придётся жертвовать собой ради того, чтобы быть услышанной. Ради мира, в котором дети смогут смеяться у фонтанов, не боясь, что завтра их заберут в армию или поставят к станку на двенадцатичасовую смену. Ради мира, в котором не будет ни Кос Смерти, ни кристальных шахт, ни магов, возомнивших себя богами.

Он свернул на главную улицу, ведущую к замку. Здесь разрушений было меньше — видимо, бои обошли этот район стороной. Но следы войны всё равно чувствовались — в запахе гари, доносившемся откуда-то слева; в далёких криках и стонах; в отсутствии людей на улицах, которые в обычный день были бы заполнены толпами.

Впереди показались ворота замка Санвелл.

Высокие, массивные, окованные сталью с вкраплениями эфирных кристаллов. Они были открыты — створки разведены в стороны, словно приглашая войти. Перед воротами замерла группа солдат в доспехах «Стальной стражи» — их позы были напряжены, оружие лежало в ножнах, но руки покоились на рукоятях.

А навстречу Виктору шёл человек.

Он двигался один — сухая, высокая фигура, затянутая в тёмно-зелёный камзол. Камзол был безупречен — ни пылинки, ни складки, словно его обладатель не шёл по разрушенному городу, а прогуливался по парку перед обедом. На носу у человека поблёскивало золотое пенсне, и даже на расстоянии Виктор заметил, как стёкла отражают свет эфирных кристаллов, горящих у ворот.

Человек шёл ровным, размеренным шагом. Не торопясь и не замедляясь. Его спина была прямой, плечи расправлены, руки сцеплены за спиной. Он не выказывал ни страха, ни волнения. Только холодное, почти математическое спокойствие.

Виктор продолжал идти. Они сближались — две фигуры на пустой мостовой, разделённые расстоянием, которое с каждым шагом сокращалось. Сорок метров. Тридцать. Двадцать пять.

На двадцати метрах оба остановились — синхронно, словно по негласному сигналу.

Виктор оглядел незнакомца. Руки, сцепленные за спиной, были тонкими, с длинными пальцами — руки человека, который никогда не держал меча. Руки политика, интригана, кукловода.

Виктор молчал, ожидая. Он не привык начинать разговор первым. Тот, кто начинает первым, показывает свою заинтересованность, а он не был заинтересован. Он пришёл сюда не просить. Он пришёл принимать капитуляцию.

Незнакомец тоже молчал. В этом молчании прошло несколько долгих секунд.

Наконец Виктор заговорил. Его голос был тихим, но в тишине пустой улицы прозвучал отчётливо, как удар колокола:

— Должен признать, я слегка впечатлён. Вы не испытываете передо мной ни страха, ни интереса. Я мог бы сказать, что вы глупец. Но ваши глаза говорят об обратном.

Незнакомец чуть склонил голову набок. Движение было едва уловимым — словно птица, заметившая что-то любопытное.

— Благодарю, — произнёс он сухо. Голос у него был ровный, безэмоциональный, с лёгкой хрипотцой заядлого курильщика. — Хотя, признаться, я не ожидал комплиментов от человека, чья армия последние несколько часов пыталась убить меня и всех, кого я поклялся защищать.

Он сделал небольшую паузу. Затем выпрямился — хотя казалось, что прямее уже некуда — и заложил руки за спину ещё плотнее.

— Моё имя — Альберт Лангр. Я регент Его Величества Императора Людвига. И я здесь для того, чтобы выяснить ваши намерения касательно предложения о капитуляции, которое, как я полагаю, вы получили.

Виктор медленно поднял руку и скинул с головы капюшон. Под капюшоном открылось лицо — измождённое, с резкими чертами, с глубоко посаженными глазами, в которых читались одновременно и усталость, и решимость.

— С чего вдруг Креатос прозрел? — спросил он, и в его тоне проскользнула насмешка. — Я шёл к этому моменту сто пятьдесят лет. Сто пятьдесят лет я ждал, когда Империя поймёт, что её путь ведёт в бездну. И вот теперь, когда моя армия стоит у ворот замка, вы вдруг решили сложить оружие. Почему? Неужели всё нынешнее поколение правителей настолько слабохарактерно, что не может следовать своим убеждениям до конца?

Альберт Лангр поправил пенсне. Движение было машинальным — кончик указательного пальца коснулся переносицы, чуть подтолкнув оправу вверх. Стёкла блеснули.

— Дело не в морали, — произнёс он всё тем же ровным тоном. — И не в просвещении. Дело в неоспоримости фактов. Гиперион проиграл это сражение. Мы можем продолжать сопротивление — у нас ещё есть резервы, ещё есть солдаты, готовые умереть за Империю. Но цена этого сопротивления будет неприемлемо высока. Погибнут тысячи. Десятки тысяч. И в конечном счёте исход не изменится — вы всё равно возьмёте замок. Просто к тому моменту защищать в нём будет некого.

Он позволил себе крохотную паузу — ровно настолько, чтобы его слова осели в сознании собеседника.

— Именно поэтому Его Величество принял решение о капитуляции. Не из страха или слабости. А из рационального расчёта. Жизни наших солдат и жителей Империи стоят больше, чем гордость. Мы признаём своё поражение и готовы обсудить условия, на которых вы согласитесь сохранить жизни тем, кто остался.

Виктор выслушал эту речь, не перебивая. Когда Лангр закончил, он несколько секунд молчал, обдумывая услышанное.

— Мне жаль, — произнёс он наконец. — Жаль, что Гипериону, как и Заратрасу, так и не удалось увидеть истину. Вы цепляетесь за свои кристаллы, за свою власть, за свои привилегии. Вы не понимаете, что эфир — это не инструмент. Это проклятие. И единственный способ спасти человечество — отказаться от него. Полностью. Навсегда.

Он сделал шаг вперёд. Лангр не шелохнулся.

— Но в отличие от давно отживших своё стариков из Совета Старейшин, — продолжил Виктор, — правители Гипериона хотя бы ценят жизни своих людей. Это достойно уважения. Даже если ваши мотивы мне чужды.

Он кивнул — коротко, почти незаметно.

— Я согласен на встречу с императором.

Альберт Лангр чуть склонил голову в ответном жесте.

— В таком случае следуйте за мной, — сказал он. — Его Величество ожидает вас в тронном зале.

Он повернулся и направился к воротам. Виктор двинулся за ним, сохраняя ту же дистанцию — около двадцати метров. Его сапоги ступали по брусчатке тяжело, размеренно, и каждый шаг отдавался в тишине как удар метронома.

Они приближались к воротам. Лангр был уже почти у самых створок, когда Виктор вдруг замедлил шаг. Что-то было не так.

Он не мог сказать, что именно. Никаких явных признаков опасности — солдаты у ворот стояли всё так же неподвижно, Лангр шёл впереди, не оборачиваясь, никаких резких движений, никакого скрытого оружия в поле зрения. Но интуиция вдруг забила тревогу.

Виктор огляделся. Он увидел, как солдаты у ворот напряглись. Это было почти незаметное движение — чуть расправились плечи, чуть сжались пальцы на рукоятях мечей. Они не нападали. Но они готовились. Словно ждали сигнала.

Он остановился. Лангр, заметив это, тоже остановился и обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным — ни тени тревоги, ни проблеска эмоций.

— В чём дело? — спросил он. — Вы передумали?

— Это последний шанс Гипериона одуматься, — произнёс Виктор. Его голос стал жёстче, в нём зазвучали металлические нотки. — Что бы вы ни замышляли — это не сработает. А лишь уничтожит последнюю возможность на выживание.

Лангр не моргнул. Его лицо оставалось маской — безупречной, непроницаемой.

— Намерения Гипериона чисты, — ответил он спокойно. — Мы сдаёмся и признаём поражение. Всё, чего мы просим — сохранить жизни тем, кто ещё жив. Что касается солдат... Для них вполне естественно нервничать, когда перед ними стоит вражеский лидер, который несколько часов назад командовал армией, убивавшей их товарищей. Вы должны понимать их чувства.

Виктор снова оглядел солдат. Он видел их лица — молодые, напряжённые, с плотно сжатыми челюстями и прищуренными глазами. Да, они боялись. Но в их позах было что-то ещё. Что-то, напоминавшее охотников, поджидающих добычу в засаде. И это «что-то» ему не нравилось.

Он снова посмотрел на Лангра. Тот стоял неподвижно, заложив руки за спину, и ждал. Никаких признаков обмана. Никаких улик. Только интуиция — назойливая, грызущая изнутри.

— Это действительно последний шанс Гипериона, — повторил Виктор. — Не тратьте его попусту.

Он уже собирался сделать шаг к воротам, когда за его спиной раздался крик:

— ГОСПОДИН!

Виктор обернулся.

По улице к нему нёсся человек. Он двигался с невероятной скоростью — очертания его фигуры размывались в воздухе, оставляя за собой едва заметный след, словно горячий воздух над раскалённой мостовой. Ноги в тяжёлых ботинках били по брусчатке с такой силой, что камни трескались и крошились, а плащ за спиной развевался, хлопая на ветру, как парус в шторм.

Лиам.

Он преодолел расстояние в несколько сотен метров за считанные секунды. Ещё мгновение — и он уже стоял перед Виктором, тяжело дыша, с безумным блеском в глазах. Его одежда была покрыта следами недавнего боя — на рукавах запеклась кровь, на груди чернели подпалины от эфирных разрядов, плащ был прорван в нескольких местах. Он явно прорывался сюда с боем, несмотря на приказ прекратить атаку.

— Что происходит, господин?! — выпалил Лиам, и его голос дрожал от смеси ярости, непонимания и страха. — Почему вы приказали остановить атаку? Мы были в нескольких кварталах от полной победы! Ещё немного — и замок пал бы!

Виктор медленно, очень медленно перевёл взгляд на своего Предвестника. Его глаза смотрели на Лиама с выражением, которое трудно было описать. В нём было разочарование. Усталость. И что-то ещё — что-то, отдалённо напоминающее печаль.

— Насколько я помню, — произнёс он тихо, и от этого тихого голоса у Лиама по спине пробежал холодок, — я приказывал не просто прекратить атаку. Я приказывал оставаться на своих позициях до дальнейших указаний. Это был прямой приказ, Лиам. Почему ты его нарушил?

Альберт Лангр, стоявший у ворот, молча наблюдал за происходящим. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри у него всё сжалось. Появление Предвестника не входило в его планы. Он рассчитывал заманить в замок одного Рокбэлла и, возможно, тех, кого тот приведёт с собой в качестве сопровождения. Но если Предвестники начнут стягиваться к воротам один за другим... План «Капитуляция» рассыплется, не успев сработать.

Лиам почтительно склонил голову. Его дыхание всё ещё было частым, грудь вздымалась и опускалась, но он старался говорить спокойно:

— Простите мою дерзость, господин. Я не хотел нарушать ваш приказ. Но я не мог не прийти. Я должен понять, почему вы остановили вершение справедливости над тиранами. Почему сейчас, когда мы в шаге от цели...

— С каких пор, — перебил его Виктор, и в его голосе зазвенела сталь, — ты начал обсуждать мои приказы, Лиам?

Услышав это имя, Альберт Лангр едва заметно вздрогнул. Его глаза на долю секунды расширились — но лишь на долю. Мгновение спустя он уже полностью контролировал себя, и его лицо снова было бесстрастной маской. Но внутри у него всё похолодело.

Лиам поднял взгляд на Виктора. В его глазах боролись страх и решимость — страх перед господином и решимость отстоять то, во что он верил.

— Я никогда не нарушал ваших приказов, господин, — произнёс он, и его голос предательски дрогнул. — Никогда. Я выполнял всё, что вы мне говорили. Я убивал для вас, карал по вашему приказу, верил в вас. Но сейчас... Сейчас я не могу просто стоять и ждать. Я не могу позволить, чтобы виновные ушли от возмездия. Я должен понять, почему вы приказали остановиться.

Он замолчал, тяжело дыша. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали — то ли от напряжения, то ли от избытка эфира, бурлившего в его крови.

Виктор тяжело выдохнул. Это был выдох усталого человека. Уставшего от всего. От войны. От последователей, которые не понимают его целей. От необходимости снова и снова объяснять то, что должно быть очевидно.

— Ты получишь своё наказание позже, Лиам, — сказал он. — А сейчас я остановил атаку, потому что правители Империи готовы склониться. Они предложили капитуляцию. Переговоры. Признание своего поражения в обмен на сохранение жизней тех, кто ещё жив.

Он помолчал, глядя в глаза своему Предвестнику.

— Разве не для этого мы сражались? Разве не ради мира, в котором больше не нужно убивать?

Лиам уставился на него. Его глаза расширились ещё сильнее — теперь уже не от страха, а от потрясения. Он словно не мог поверить в то, что услышал.

— Вы... вы хотите пощадить их? — выдохнул он. — После всего, что они сделали? После Айронфорджа? После шахт? После того, как они годами угнетали народ, высасывали из него жизнь, превращали людей в расходный материал? Вы хотите просто... простить их?

— Геноцид никогда не был нашей целью, — голос Виктора стал жёстче. — Всё, что мы делали — мы делали ради упокоения искр. Ради уничтожения доступа к кристаллам. Ради того, чтобы люди снова стали равны друг другу.

Он сделал шаг к Лиаму, и тот непроизвольно отступил.

— Но, похоже, ты забыл, ради чего тебе была дарована сила, Лиам. Ты забыл всё, чему я тебя учил. Ты видишь только врагов. Только тех, кого нужно сжечь. Ты не видишь будущего. Ты видишь только пепел.

Лиам судорожно выдохнул. Его взгляд начал метаться — он переводил глаза с Виктора на Лангра, на солдат, на стены замка, снова на Виктора. В его голове что-то ломалось — та картина мира, которую он строил последние месяцы, та вера, которая вела его в бой, — всё это вдруг пошло трещинами.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Господин, вы не можете так поступить. Вы не можете просто... простить их. Они — убийцы. Тираны. Они веками держали ногу на горле народа. Они заслуживают смерти. Все до единого. Мы должны уничтожить их всех. Сжечь дотла их чёртову власть, их чёртовы устои, их чёртовы дворцы. И на их пепле построить новый мир. Справедливый. Настоящий. Наш мир.

— Ты разочаровал меня, Лиам, — тихо произнёс Виктор. — Как человек и как Предвестник. Ты не способен отличить справедливость от жажды мести. А это значит, что я совершил ошибку, доверив тебе Чёрное Пламя.

Он ещё не договорил, когда за спиной Лиама начали появляться другие фигуры. Командиры ренегатов — хмурые мужчины в потрёпанных доспехах, с оружием в руках. Командиры повстанцев — бывшие шахтёры и рабочие, чьи лица были покрыты шрамами и угольной пылью. Они выходили из переулков, из-за разрушенных зданий, из тени опрокинутых повозок. Они собирались за спиной Лиама, и их становилось всё больше.

Виктор оглядел прибывших. Его губы сжались в тонкую линию.

— Похоже, не только Лиам нарушил мой приказ, — произнёс он. — Я был слишком мягок. Со всеми вами.

Он выпрямился. Его глаза сверкнули — буквально, в них на мгновение отразился свет, идущий откуда-то изнутри, из самой глубины его существа. Кристалл в его груди запульсировал, и воздух вокруг задрожал, наполняясь невидимой силой.

Виктор открыл рот и произнёс одно слово. Но это слово было наполнено такой мощью, что сама реальность прогнулась под его тяжестью:

— НА КОЛЕНИ.

Командиры, стоявшие за спиной Лиама, рухнули как подкошенные. Их ноги подогнулись сами собой, и они грохнулись на брусчатку с глухим стуком — колени ударились о камни, и кто-то вскрикнул от боли. Они пытались подняться — их мышцы напрягались, жилы вздувались на шеях, лица краснели от натуги, — но не могли. Невидимая сила придавила их к земле, словно многотонная плита. Они могли только стоять на коленях, беспомощные, неспособные пошевелиться.

Лиам тоже упал. Его тело подчинилось приказу прежде, чем разум успел осознать происходящее. Одна секунда — и он уже стоял на коленях перед Виктором, глядя на него снизу вверх расширенными от ужаса глазами. Он чувствовал, как сила господина давит на него — не физически, а как-то иначе. Словно сам воздух вокруг стал тяжёлым и вязким, словно каждый мускул в его теле забыл, как двигаться.

Только Альберт Лангр остался стоять. Он не попал в поле зрения Виктора в момент приказа — стоял чуть в стороне, ближе к воротам, и взгляд Рокбэлла был направлен на Лиама и его спутников. Лангр наблюдал за происходящим, и на его лице — впервые за всё время — промелькнуло что-то похожее на изумление. Он знал о Вербальной магии. Он читал о ней в архивах, изучал отчёты о битве в Истенхольме, слушал доклады о способностях Кайла. Но видеть это своими глазами... Это было совсем другое. Это было нечто, выходящее за пределы человеческого понимания. Сила, способная приказывать самой реальности.

Виктор перевёл взгляд на Лиама:

— Ты оказался недостоин дарованной тебе силы. Когда переговоры завершатся, вне зависимости от исхода, я лишу тебя власти над Чёрным Пламенем.

Дыхание Лиама участилось. Его грудь вздымалась и опускалась с такой скоростью, словно он только что пробежал несколько миль. На его лице отразился ужас отвержения и потери смысла.

— Господин, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прошу... простите меня. Я не хотел... Я просто... Я не могу... Пожалуйста, господин, умоляю...

Виктор ничего не ответил. Он просто смотрел на Лиама — сверху вниз, с выражением, которое было хуже гнева. С разочарованием.

Прошло несколько долгих секунд. Тишина нависла над площадью перед воротами — тяжёлая, давящая, нарушаемая только хриплым дыханием коленопреклонённых командиров да отдалёнными звуками пожаров, догоравших где-то в восточных кварталах.

Наконец Виктор заговорил снова:

— Впрочем... ты всё ещё можешь быть полезен.

Он бросил быстрый взгляд на Лангра, затем снова на Лиама.

— Я не до конца доверяю Гипериону. И хотя бояться мне нечего... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, расчётливое, — ты войдёшь в замок первым. На случай, если там ловушка.

Лиам замер. Его лицо побелело. Он понял, что означают эти слова. Он больше не был для Виктора ценным соратником. Он больше не был Предвестником, которому доверяют важнейшую миссию. Он стал расходным материалом. Ненужной вещью, которую бросают вперёд — проверить, захлопнется ли капкан. Если в замке действительно ждёт ловушка — Лиам умрёт. Если нет — возможно, ему позволят жить и дальше. Но даже в этом случае — без Чёрного Пламени.

Он сглотнул. В горле встал ком — плотный, горький, мешающий дышать.

— Как прикажете, господин, — произнёс он, и его голос был пуст.

Виктор снял с Лиама действие приказа. Невидимая хватка ослабла, и юноша смог подняться на ноги. Его колени дрожали — то ли от последствий приказа, то ли от пережитого потрясения. Он постоял несколько секунд, собираясь с силами, а затем медленно, словно во сне, повернулся к воротам замка.

Альберт Лангр отступил в сторону, давая ему пройти. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри у него бушевала буря. План «Капитуляция» трещал по швам. Если Лиам войдёт в замок первым, кристалл Кристофера погасит его искру. А Рокбэлл, оставшись снаружи, поймёт, что его пытались заманить в ловушку, и тогда...

Лангр чуть повернул голову, бросив быстрый взгляд в сторону ворот. Там, на стенах, за зубцами, прятались арбалетчики и Стальные стражи. Там, в подземелье под замком, наготове стояли маги Заратраса с Дораном во главе. Но всё это было бесполезно, если Рокбэлл не войдёт в зону действия кристалла. Всё это было бесполезно, если...

Лиам сделал шаг к воротам.

Затем ещё один.

Затем ещё.

Виктор двинулся за ним, сохраняя прежнюю дистанцию — около метра. Его сапоги тяжело ступали по брусчатке.

Лиам сделал несколько шагов и вдруг остановился. Замер, словно наткнувшись на невидимую стену.

Виктор остановился за его спиной.

— В чём дело, Лиам? — спросил он, и в его голосе слышалось не раздражение, а скорее усталое презрение. — Ты даже это выполнить не можешь?

Лиам ничего не ответил.

Всё произошло мгновенно.

Лиам развернулся — молниеносно, так быстро, что человеческий глаз не мог уследить за его движением. Одна его рука вцепилась Виктору в ворот плаща, сжав ткань с такой силой, что затрещали швы. Вторая рука зажала ему рот — плотно, намертво, не оставляя ни малейшей щели.

И в следующее мгновение Виктор Рокбэлл вспыхнул.

Чёрное Пламя вырвалось из ладони Лиама. Оно вырвалось не наружу, а внутрь. В глотку. В лёгкие. Всё, что могло бы стать словами, обратилось в пепел, не успев родиться. Воздух вокруг них задрожал, наполнился низким, утробным гулом, и столб чёрного огня взметнулся к небу — чёрный на фоне серого дыма, заметный, наверное, за несколько миль.

Виктор попытался что-то сказать. Отдать приказ. Использовать силу кристалла, чтобы остановить безумца Лиама. Его губы шевелились под ладонью Лиама, но ни единого звука не вырывалось наружу. Чёрное Пламя, пожиравшее его изнутри, не оставляло места для слов. Оно поглощало всё — и звуки, и дыхание, и саму жизнь.

Глаза Виктора расширились. В них отразилось неверие. Он, переживший полторы сотни лет, переигравший Империю и Заратрас, уничтоживший Совет Старейшин и поставивший на колени величайшие армии континента, умирал не от руки врага. Он умирал от руки собственного ученика. Мальчишки, которому он дал силу, доверил миссию, вручил Чёрное Пламя.

— Ты... — попытался выговорить он, но Чёрное Пламя сожрало и это слово.

Лиам смотрел ему в глаза. Его взгляд был безумным — расширенные зрачки, напряжённые мышцы лица, кривящиеся в жуткой усмешке губы. Он говорил, и его голос перекрывал гул пламени:

— Я верил вам, господин. Верил, что вы приведёте нас к справедливому миру. Верил, что вы не остановитесь, пока последний тиран не будет сожжён, пока последний угнетатель не захлебнётся собственной кровью. Я отдал вам всё. Всё, что у меня было. Я сжёг невинных, потому что вы сказали, что это необходимо. Я разрушал города, потому что вы сказали, что это путь к свободе. И теперь...

Его голос сорвался на крик — пронзительный, полный боли и ярости:

— Теперь вы хотите пощадить их?! Вы хотите договориться с ними?! Вы предаёте всё, ради чего мы сражались! Вы предаёте нас! Вы предаёте меня!

Столб Чёрного Пламени стал интенсивнее. Теперь он не просто горел — он ревел, бесновался, пожирая тело Виктора изнутри и снаружи. Плоть Рокбэлла начала исчезать, словно само существование этого человека вычёркивалось из реальности. Кожа стала прозрачной, под ней проступили кости, а затем и они начали крошиться, превращаясь в пепел, который тут же подхватывало пламя и уносило в небо.

— Я не могу позволить всему рухнуть, — прошипел Лиам, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица умирающего Виктора. — Не сейчас. Не когда до свершения справедливости остался один шаг. Вы сами меня этому научили, господин. Вы сами говорили: «Миру нужна справедливость». Я всего лишь следую вашему уроку.

Последнее, что увидел Виктор Рокбэлл перед смертью, — глаза своего ученика. Безумные, горящие Чёрным Пламенем, полные ярости и боли. Глаза человека, которого он создал. Глаза монстра, которого он выпустил.

Его тело исчезло. От него не осталось ничего — ни пепла, ни праха, ни костей. Только кристалл.

Первородный кристалл Короля Драконов выпал из исчезающей плоти и начал падать.

Лиам поймал его.

Его пальцы сомкнулись на кристалле за мгновение до того, как тот коснулся бы земли. Кристалл был горячим — невероятно горячим, словно раскалённый уголь, — но Лиам не разжал руку. Он сжал его крепче, чувствуя, как сила, заключённая внутри, пульсирует в такт с его собственным сердцебиением.

Он выпрямился. Огляделся. Командиры, стоявшие на коленях позади, смотрели на него с ужасом. Альберт Лангр, застывший у ворот, смотрел на него с выражением, которое Лиам не мог прочитать. Солдаты на стенах замерли, не зная, что делать.

А Лиам уже не думал о них. Он сосредоточился на кристалле. Чёрное Пламя всё ещё горело в его второй руке, и теперь он направил его на кристалл. На то, чтобы уничтожить его.

Пламя хлынуло на кристалл сплошным потоком — чёрным, пожирающим, не знающим пощады. Кристалл начал светиться — не тем светом, каким светятся эфирные накопители, а другим, тревожным, пульсирующим, словно сердце, бьющееся в агонии. Воздух вокруг задрожал. Загудел. Зазвенел — высоко, пронзительно, на грани слышимости.

На кристалле появилась первая трещина. Тонкая, как волос, она пробежала от одного края до другого. За ней — вторая. Третья. Десятая. Сотня. Кристалл покрывался паутиной трещин, и сквозь них пробивался свет — ослепительный, белый, невыносимо яркий.

Лиам усилил поток пламени. Его лицо исказилось от напряжения, на лбу выступили вены, из носа потекла кровь — тонкая струйка, тут же испарившаяся от жара. Но он не останавливался. Он вкладывал в этот удар всё — всю свою ярость, всю свою боль, всё своё разочарование.

И кристалл взорвался.

Это не было похоже на обычный взрыв — с грохотом и пламенем. Это было... иначе. Словно сама реальность на мгновение треснула, разошлась по швам, выпуская наружу нечто, чему здесь было не место. Волна эфира — чистейшего, неразбавленного, первородного — хлынула во все стороны, распространяясь на сотни метров вокруг. Она прошла сквозь стены, сквозь людей, сквозь землю и воздух. Каждый, кто оказался в радиусе её действия, почувствовал это — мгновенный толчок, словно сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой.

Маги Заратраса, прятавшиеся в подземелье замка, схватились за головы. Их искры, только что готовые к бою, вдруг бешено запульсировали, отзываясь на высвобождение такой чудовищной силы. Кто-то упал без сознания. Кого-то вырвало. Доран, побледнев, вцепился в каменную стену, пытаясь удержаться на ногах.

На стенах замка закричали солдаты. Эфирные накопители в их оружии и доспехах на мгновение вспыхнули, перегруженные прошедшей волной, и несколько человек получили ожоги от собственного снаряжения.

Альберт Лангр стоял, вцепившись побелевшими пальцами в собственные запястья за спиной. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри у него всё рухнуло. План «Капитуляция», который он выстраивал с такой тщательностью, только что рассыпался в прах. Кристалл Кристофера, их главный козырь, всё ещё был у него — в шкатулке из редкого камня, спрятанной во внутреннем кармане камзола. Но теперь он был бесполезен.

Лангр перевёл взгляд на Лиама. Тот стоял посреди площади, тяжело дыша, с безумным взглядом, устремлённым на то место, где только что был его господин. Его рука всё ещё была поднята — та, что держала кристалл. Теперь в ней ничего не было. Кристалл исчез. Растворился. Превратился в эфир, который только что пронёсся над городом.

Виктор Рокбэлл был уничтожен.

Это было хорошо. Лучше, чем хорошо. Это было именно то, ради чего Лангр и затевал свой план. Но то, как это произошло, полностью меняло расстановку сил. Теперь у власти над армией повстанцев мог встать не расчётливый, хоть и фанатичный лидер, а безумный юноша, только что убивший собственного наставника. И кто знает, что он предпримет дальше.

Лангр повернулся к замку. Набрал в лёгкие воздуха — столько, сколько смог вместить, — и закричал. Его голос, обычно такой сухой и бесстрастный, сейчас звенел от напряжения:

— ВСЕМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ — БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ОТРАЖЕНИЮ АТАКИ!

На стенах замка началось движение. Солдаты, только что стоявшие в нерешительности, бросились к своим позициям. Заскрипели натягиваемые тетивы арбалетов. Загудели эфирные накопители, заряжая стационарные орудия. Где-то в глубине замка ударил колокол — низкий, басовитый звук, призывающий всех, кто ещё способен держать оружие.

А на площади перед воротами тем временем нарастал хаос.

Командиры, освободившиеся от действия приказа, поднимались с колен. Их лица были искажены — кто яростью, кто ужасом, кто растерянностью. Они смотрели на Лиама, и среди них уже начали перекатываться первые вскрики:

— Он убил господина!

— Лиам убил господина!

— Предатель!

— Ублюдок! Ты убил его!

Кто-то схватился за оружие. Кто-то попятился, не зная, чью сторону принять. Кто-то просто стоял, оглушённый, не в силах поверить в произошедшее.

Лиам обернулся к ним. Его лицо было спокойным — пугающе, неестественно спокойным.

— Господина больше нет, — произнёс он, и его голос разнёсся над площадью. — Он предал нас. Он собирался заключить мир с тиранами. С теми самыми тиранами, которые угнетали нас веками. С теми, кто убивал наших отцов и матерей, кто отправлял наших братьев и сестёр в шахты, кто высасывал из нас жизнь ради своих кристаллов. Он предал наше дело. И я... я восстановил справедливость.

Он обвёл взглядом собравшихся командиров. Некоторые из них всё ещё держали оружие, направленное на него. Другие опустили мечи, не зная, что делать. Третьи смотрели на него с ужасом — но и с чем-то похожим на восхищение.

— Те, кто всё ещё верит в наше дело, — продолжил Лиам, — пусть останутся. Мы закончим то, что начали. Мы уничтожим Гиперион. Мы сожжём их власть дотла. И на пепле построим новый мир. Справедливый. Настоящий. Наш.

Он выдержал паузу. Затем добавил — тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все:

— Те, кто не верит... могут уйти. Сейчас. Пока я ещё позволяю.

Никто не двинулся с места.

...

Сандор двигался вперёд.

«Двигался» — это было слишком громкое слово для того, что он делал. Он переставлял ноги — одну за другой, одну за другой, — преодолевая расстояние не столько усилием мышц, сколько упрямством.

Каждый вдох отдавался болью в рёбрах — тупой, ноющей, пульсирующей. Возможно, трещина. Возможно, перелом. Сандор не знал точно и не хотел знать. Пока он мог дышать — он мог идти. Пока он мог идти — он мог сражаться. Пока он мог сражаться — Фия была в безопасности.

Эта мысль — простая, грубая, почти животная — была единственным, что удерживало его на ногах. Фия. Она ждала его в замке. Она верила, что он вернётся. И он не мог — не имел права — обмануть её веру снова.

«Рукава» были деактивированы. Стальные сегменты, всё ещё облегавшие его предплечья, больше не гудели эфиром, не источали того характерного синеватого свечения, которое означало боевую готовность. Они были холодны. Сандор знал, что если попытается активировать их снова — даже на минимальном уровне, — его тело может просто не выдержать. Отдача, которая накапливалась с каждым использованием, была подобна долгу, который рано или поздно приходится платить. И платёж этот измерялся не в монетах.

Он харкнул. На брусчатку упал сгусток крови — тёмной, почти чёрной. Внутреннее кровотечение. От ударов Джейка. От отдачи «рукавов». От всего сразу. Сандор вытер рот тыльной стороной ладони и хрипло выругался. Боль была постоянным фоном — она гудела в ушах, пульсировала в висках, заставляла мир вокруг то расплываться, то сжиматься до узкого туннеля. Он моргнул, и на мгновение всё потемнело. Потом снова прояснилось.

«Не сейчас. Надо держаться».

Он заставил себя сделать ещё один шаг. Затем ещё один. И ещё.

Улицы вокруг были пусты. Это казалось неправильным. Неестественным. Битва, которая ещё недавно кипела на каждом перекрёстке, вдруг затихла — словно кто-то накрыл город гигантским колпаком, отрезав все звуки. Не слышно было ни криков, ни звона стали, ни грохота эфирных разрядов. Только тишина. Глубокая, зловещая, давящая на уши.

И тихий треск пожаров где-то вдалеке.

Сандор остановился — не столько потому, что хотел передохнуть, сколько потому, что интуиция, выкованная годами службы в «Серых плащах», вдруг взвыла сиреной. Что-то было не так. Бои не прекращаются просто так. Армия не останавливается посреди наступления. Если только...

Его мысли метнулись к самому страшному варианту. Если только Империя не капитулировала. Если только Лангр не привёл в действие свой план.

Он встряхнул головой — резко, до боли в шее. Нет. Не думать об этом. Просто идти. Просто дойти до замка. Просто убедиться, что она в порядке.

Он снова двинулся вперёд. Ноги болели — не только от ран, но и от усталости. Мышцы горели, сухожилия ныли, суставы скрипели, как несмазанные петли. Каждый шаг требовал усилия. Каждый вздох — преодоления. Он шёл, опираясь плечом о стены зданий, оставляя на камнях кровавые следы — его собственная кровь смешивалась с грязью и сажей, образуя тёмную, липкую плёнку.

«Сколько я прошёл?»

Он не знал. Чувство времени смазалось. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Он помнил только отдельные моменты: вот он переступает через тело убитого солдата — своего или врага, не разобрать; вот он огибает груду обломков, оставшихся от рухнувшего здания; вот он останавливается на мгновение, чтобы перевести дух, и его взгляд падает на вывеску над дверью — «Булочная мадам Трюффо», и он думает: «Я проходил здесь вчера. Или позавчера. Когда ещё не было войны».

Война.

Она пришла в Креатос. В сердце Империи. В город, который, казалось, был неуязвим за своим эфирным куполом. И теперь купол мерцал где-то в вышине — бледный, почти прозрачный, потерявший большую часть своей силы. Он всё ещё висел над городом, но уже не мог защитить его. Ни от армии Рокбэлла. Ни от предательства. Ни от самого себя.

Сандор снова харкнул кровью. На этот раз сгусток был больше, и он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — неприятно, болезненно, словно осколок стекла застрял между рёбер. Он закашлялся — долго, надрывно, сгибаясь пополам и упираясь здоровой рукой в колено. Из горла вырывались хрипы, грудь горела, перед глазами плыли чёрные круги.

Когда кашель наконец отступил, он выпрямился и сделал глубокий вдох — настолько глубокий, насколько позволяли рёбра. Воздух пах гарью и кровью. И ещё чем-то — чем-то едким, похожим на запах грозы. Эфир. Много эфира. Слишком много для того, чтобы это было нормально.

Он поднял голову и посмотрел в сторону замка.

Столб чёрного пламени поднимался к небу — туда, где серый дым мешался с низкими облаками. Он был огромен. Чудовищен. Он пульсировал и извивался, словно живое существо, и его чёрный цвет был настолько глубок, что, казалось, поглощал сам свет.

Чёрное Пламя.

Сандор замер. Его сердце пропустило удар.

Воспоминание пронеслось перед глазами быстрее, чем он успел его осознать. Порт Талриана. Разрушенные причалы. Крики людей. И фигура в серебряной маске, стоящая над телом убитого стражника. Чёрное Пламя, стекающее с рук.

Отто. Старик владел Чёрным Пламенем. И он мёртв, а его кристалл похищен. Его сила...

— Пожалуйста, нет, — прошептал Сандор. Его голос прозвучал глухо, едва слышно. — Неужели это был Лиам?

Он знал ответ. Знал ещё до того, как спросил. Лангр сказал ему. Сказал там, в коридоре перед битвой. Лиам — Предвестник. Двоих из трёх Сандор уже встретил, но черным пламенем они не владели.

Это было... невыносимо.

Сандор сжал кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь. Боль отрезвила. Немного.

— Нет времени, — сказал он себе. — Нужно быстрее добраться туда.

Он встряхнул головой — ещё раз, сильнее, прогоняя остатки головокружения. Тело протестовало. Каждая клетка кричала: «Остановись! Дай нам отдохнуть! Ты можешь умереть, идиот!» Но Сандор не слушал. Он никогда не слушал своё тело, когда оно пыталось его остановить. Это было одной из причин, почему он до сих пор был жив — и почему он был сейчас на грани смерти.

Он побежал.

Это было жалкое подобие бега — скорее, быстрый шаг с элементами падения вперёд. Но он двигался быстрее, чем раньше. Ноги заплетались, спотыкались о каждый выступ брусчатки. Лёгкие горели. Кровь стучала в висках. Перед глазами всё плыло, и ему приходилось щуриться, чтобы различать дорогу.

Мимо проносились разрушенные здания — размытые пятна на периферии зрения. Мимо — опрокинутая повозка, мимо — мёртвая лошадь, мимо — двое мертвых повстанцев.

Сандор бежал, и в его голове крутилась только одна мысль — простая, как приказ: «Успеть. Успеть. Успеть».

Успеть до того, как Чёрное Пламя доберётся до замка. До того, как Лиам — если это действительно он — сделает что-то непоправимое.

«Нет. Не думать».

Дыхание предательски сбивалось с каждым шагом.

«Лиам... что же ты делаешь, Лиам?»

Ответа не было. Только отчаянное стремление успеть.