Этерион III

Площадь Креатоса, жила своей жизнью — жизнью существа, которое инстинктивно чует приближение грозы, но ещё не осознаёт этого разумом. Люди всё так же текли по мостовым ровными, деловыми потоками, огибая фонтаны и памятники.. В воздухе висел привычный для столицы гул — смесь из цокота копыт по брусчатке, приглушённых разговоров, отдалённого скрипа тележных осей и звона кузнечных молотов, доносящегося из изобретательских кварталов.

Но что-то в этом гуле было не так. Он был слишком ровным, слишком сдержанным, словно все эти люди разучились смеяться в полный голос. Женщины с корзинами, полными овощей, не задерживались, чтобы обменяться сплетнями с соседками, а шли целеустремлённо, прижимая поклажу к груди. Двое стражников в серых плащах, стоявших у входа в переулок, не перебрасывались ленивыми шутками, а молча сканировали толпу взглядами, и их пальцы, лежащие на древках алебард, были напряжены. Даже стайка мальчишек, которые обычно гоняли по площади мяч, сегодня сидела на ступенях старого храма и о чём-то тихо переговаривалась, поглядывая на небо.

Сандор стоял, прислонившись плечом к холодному граниту колонны, и смотрел на огромные башенные часы, венчавшие здание Имперского Казначейства. Это было одно из самых старых сооружений в городе, построенное ещё тогда, когда кристальная технология только зарождалась. Огромный циферблат, выложенный из перламутра и обсидиана, был виден почти с любой точки площади. Стрелки, кованые из воронёной стали, двигались медленно и неумолимо.

Мысли Сандора казались ему чужеродными. Они были словно новая кожа, наросшая на старый шрам, — и не давили, но постоянно напоминали о себе. Его мозг, привыкший за годы службы анализировать угрозы и просчитывать тактику, сейчас, в моменты вынужденного бездействия, обратился внутрь, пережёвывая воспоминания и страхи. Он думал о том, что всё изменилось слишком быстро. Ещё полгода назад он был сержантом. Его мир состоял из приказов, патрулей, запаха оружейной смазки и казарменного пота. Он знал своё место. Он знал, на что способен, а на что — нет. А теперь? Теперь он барон, у него есть поместье, он докладывает императору и участвует в секретных миссиях.

Он вспоминал их первую встречу. Тогда, на презентации, он просто выполнял свою работу. Он заметил её в толпе — юную аристократку, которая рассказывала о новых эфирных двигателях с таким неподдельным, жадным интересом, словно видела не механизмы, а живых существ. Она была так не похожа на тех пресыщенных дворян, которых он привык охранять. А потом он закрыл её своим телом. Сработал инстинкт. Маг, выстреливший молнией, целился в неё, и Сандор даже не думал — он просто сделал то, что должен был. Этот момент изменил всё. Он стал началом конца его прежней жизни и началом этой новой, странной, пугающей главы.

Тяжёлая ладонь опустилась ему на плечо. Сандор не вздрогнул. Он слишком хорошо знал эту манеру подкрадываться бесшумно, несмотря на всю свою внешнюю небрежность. Он обернулся.

Даниэль стоял, засунув руки в карманы своего тёмно-серого плаща, и смотрел на него поверх стёкол своих прямоугольных очков. Сегодня он выглядел почти отдохнувшим. Исчезла серая, дорожная усталость, залёгшая было тенями под глазами.

— Чего застрял? — спросил Даниэль, растягивая слова с привычной ленью. — Пялишься на часы, как юная дева, ожидающая кавалера с войны. Только вздыхать не начал, и на том спасибо.

Сандор хмыкнул. За прошедшую неделю он успел привыкнуть к тому, что Даниэль появляется всегда неожиданно и всегда не вовремя. Или наоборот — вовремя. Это зависело от того, с какой стороны посмотреть.

— Жду окончания совета во дворце, — ответил он коротко.

— Ты? — Даниэль театрально изогнул бровь. — А почему ты сам там не присутствуешь? Ты ведь барон. У тебя есть право голоса. Ты герой, чёрт возьми. Спас честь Империи, добыл мифический артефакт, который гасит магию, утёр нос всем этим напыщенным индюкам в мантиях. По логике, ты должен сейчас сидеть в том зале и важно кивать, пока они обсуждают налоги на зерно.

Сандор отпустил короткую, сухую усмешку.

— Я сходил на одно такое, — сказал он, понижая голос. — И понял, что я и политика — вещи несовместимые. Всё, что они там обсуждают, — это слова, не все из которых я понимаю. И дворянин из меня, как из говна арбалетный болт.

Даниэль на мгновение замер, переваривая метафору. Затем по его лицу скользнула едва заметная, ехидная улыбка.

— Знаешь, — протянул Даниэль, поправляя очки, — при твоём умении обращаться с хрупкими материями и дипломатическим этикетом, из тебя вышло бы отличное химическое оружие.

Сандор выпустил смешок. Это была короткая, хриплая вспышка веселья, которая тут же погасла, но оставила после себя тёплый след.

— Это настолько плохая шутка, — сказал он, качая головой, — что она даже вызывает смех. Ты где этому научился? В своих пыльных фолиантах?

— Нет, — парировал Даниэль. — Я научился этому за все дни вынужденного общения с тобой. Ты — ходячий источник вдохновения для низкосортного юмора.

Они оба замолчали и почти синхронно обвели взглядом площадь. Солнце уже клонилось к западу, и его лучи окрашивали шпили дворца в багряные тона, отчего те казались наконечниками гигантских копий, обагрённых кровью. Ветер, гулявший между зданий, доносил обрывки фраз. «…войска стягивают к границе…», «…говорят, Заратрас что-то замышляет…», «…видел в порту корабли под чёрными парусами…». Слухи. Они расползались по городу, словно трещины по старой штукатурке. И хотя жизнь продолжалась, в воздухе чувствовалась липкая нервозность, которая предшествует большим катастрофам. Люди неосознанно оглядывались через плечо. Матери крепче прижимали к себе детей. Даже собаки, дремавшие у дверей лавок, беспокойно вскидывали головы и водили носами, словно чуяли запах далёкого пожарища.

— Слушай, — вдруг произнёс Сандор, не поворачивая головы. — А чего это ты так свободно шляешься по Креатосу? Для всех, кроме Альберта и меня, ты — ренегат. Маг вне закона. Человек, убивший старейшину Заратраса. Сейчас такое время, что даже косого взгляда достаточно, чтобы на тебя донесли. Или ты решил, что твои очки делают тебя неузнаваемым?

Даниэль лениво пожал плечами.

— С того дня, как мы передали кристалл Лангру, прошла уже неделя. Целая неделя. Ты хоть представляешь, каково это — сидеть в четырёх стенах и пялиться на одни и те же стены? У меня такое чувство, что я выучил каждый узор на них. Я могу нарисовать их с закрытыми глазами. Меня тошнит от этих стен. И от местных книг.

— Книг? — переспросил Сандор.

— Книг, — подтвердил Даниэль с таким омерзением, словно это слово было ругательством. — Всё, что мне удалось найти в гостевом крыле, — это легенды и баллады о прошлых воинах и королях Гипериона. Восхваляющие их доблесть, их мудрость и прочую пафосную чушь. Всё это — сплошная пропаганда. Никакой конкретики. Никаких описаний реальных битв, реальной магии, реальной истории. Только «славный император взмахнул мечом, и враги пали ниц». А, и да, были ещё залежи любовных романов про герцогинь, тоскующих в башнях, и про бравых капитанов, которые спасают их от драконов. Это уже был совсем перебор. Я, кажется, прочитал страниц тридцать одного такого, прежде чем понял, что ещё немного — и я начну писать стихи.

Сандор легко посмеялся. Он представил себе Даниэля, этого холодного, ироничного мага, который способен заморозить человека насмерть одним движением пальца, сидящего с томиком любовного романа в руках. Эта картина была настолько абсурдной, что вызывала почти физическое ощущение щекотки где-то в груди.

— А ты серьёзно надеялся найти магические свитки и фолианты во дворце? — спросил он. — В крыле для гостей? Это всё равно что искать боевой артефакт в коробке с детскими игрушками.

Даниэль наигранно цыкнул зубом.

— Я надеялся, что у Лангра, с его-то ресурсами, библиотека будет побогаче, — буркнул он. — Но, видимо, всё стоящее он держит в своем личном имении. И меня туда, разумеется, не приглашают. Параноик.

— Реалист, — поправил Сандор.

— Одно и то же, — отмахнулся Даниэль.

Он помолчал, наблюдая за тем, как двое стражников ведут куда-то захмелевшего барона, который громко распевал песню про «Мэри с золотыми волосами», а теперь горланил что-то нечленораздельное. Затем перевёл взгляд на Сандора и прищурился.

— Так всё-таки, — произнёс он, — Почему ты стоишь здесь и ждёшь конца совещания, если ты в них не участвуешь? Решений ты не принимаешь. К твоему мнению, как ты сам сказал, эти напыщенные индюки не прислушиваются. Зачем торчать у дворца, как часовой?

Он не успел договорить, как его глаза слегка расширились, а на лице отразилось понимание. Эта эмоция — осознание — была мимолётной, но Сандор успел её заметить. Даниэль снова поправил очки, на этот раз медленно, словно давая себе время сформулировать мысль.

— А-а-а, точно, — протянул он, и в его голосе послышались знакомые нотки лёгкой, незлой издёвки. — Та девушка. Фия, кажется. Дочь герцога. Очень… проницательная особа. Смотрела на меня так, словно прикидывала, сколько гвоздей можно забить в мой гроб.

— Она смотрела на тебя так, потому что ты напал на нас в Ривергарде, — ровно ответил Сандор.

— Тогда я думал, что мой путь был верным, — возразил Даниэль тоном профессора, поправляющего нерадивого студента. — Я преследовал цель и попутно устранял препятствия.

— Для неё это не аргумент.

— Справедливо, — нехотя согласился Даниэль. — Так что? Ты ждёшь её?

Сандор кивнул, не добавив ни слова.

Даниэль повернулся к нему всем корпусом. Теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни лени. Он смотрел на Сандора с непривычным для него выражением — серьёзным, почти человеческим. Так он смотрел только в те моменты, когда спадала его обычная маска безразличия.

— Ну так что? — спросил он. — Ты сказал ей о том, что чувствуешь?

— Сказал, — ответил Сандор.

— И что она тебе ответила?

Сандор на мгновение замер. Он вспомнил тот вечер. Вспомнил аллею, запах ночных цветов, прохладный ветер и её пальцы на своей щеке. Вспомнил её глаза, полные слёз. И на его лице впервые за долгое, очень долгое время расцвела улыбка. Это была не усмешка или хмыканье. Это была настоящая, тёплая улыбка, наполненная тихим, неожиданным счастьем.

— Не твоё дело, — сказал он.

Даниэль увидел эту улыбку. И всё понял. В его глазах промелькнуло что-то сложное — смесь циничного удивления, лёгкой зависти и ещё чего-то, чему он, возможно, и сам не знал названия. Он отвернулся, пряча свою реакцию.

— Пошёл ты, — произнёс он с интонацией, которая стала их ритуалом. Не зло. Не обидно. Просто привычно.

Он развернулся и сделал несколько шагов в сторону гостевого крыла, но затем остановился. Его спина, обтянутая тёмным плащом, застыла в напряжённой позе. Он обернулся через плечо, и его лицо снова стало серьёзным, сосредоточенным.

— Сандор, — произнёс он, без обычных насмешливых интонаций, это прозвучало весомо. — Ты ведь тоже это чувствуешь?

Сандор не стал притворяться, что не понимает.

— Да, — ответил он.

— И по настроению в обществе, и просто нутром, — продолжил Даниэль. — Грядёт что-то большое. Будет много смертей. Очень много. Я это чувствую каждой клеткой. Даже эти глупцы на площади, — он кивнул в сторону толпы, — они ещё не знают, что случится, но их тела уже знают. Инстинкты. Древние, как сам мир. — Он сделал паузу и посмотрел Сандору прямо в глаза. — Мне-то терять нечего. У меня никого нет. Ни семьи, ни дома, ни… отношений. Никогда не было. Я иду по этой дороге один и, скорее всего, один с неё сойду. А вот тебе… Тебе будет жаль сдохнуть, так и не сказав ей всего. Не подведи себя.

Он окинул Сандора многозначительным, тяжёлым взглядом, в котором читалось больше, чем он готов был выразить словами, и, отвернувшись, пошёл прочь. Его фигура быстро растворилась в потоке людей.

Сандор остался на площади, глядя ему вслед. Слова Даниэля эхом отдавались в голове. «Грядёт что-то большое». «Будет много смертей». «Не подведи себя». Он снова и снова прокручивал эти фразы, и с каждым повтором они обрастали новыми, зловещими смыслами. Даниэль был прав. Сандор тоже это чувствовал. Это было не просто предчувствие. Это была уверенность, рождённая опытом, полученным на войне, на улицах, в патрулях. Тишина перед бурей. Всегда одинаковая. Всегда обманчивая. Всегда жуткая. Сейчас они сидели в этой тишине, как в лодке перед водопадом, и лишь шум воды, нарастающий где-то впереди, предупреждал о том, что скоро всё изменится.

Он снова взглянул на часы. До конца собрания оставалось пятнадцать минут.

Тяжело выдохнув, он оттолкнулся от колонны и зашагал по площади, лавируя между людьми. Его шаги были широкими, размеренными. Подойдя к воротам дворца, он предъявил свой дворянский знак и вошёл внутрь.

Дворец Санвелл встретил его привычной уже прохладой и приглушённым светом. Огромные гобелены, изображавшие сцены драконьей охоты, колыхались от сквозняка. Мраморные полы отражали его фигуру, искажая её до неузнаваемости.

Он направился к залу заседаний. Совещание уже закончилось, и поток дворян, словно река, вышедшая из берегов, заполнял коридоры. Они шли группами по двое-трое, оживлённо обсуждая детали заседания, жестикулируя, поглаживая бороды и многозначительно переглядываясь. Граф Рочестер, проходя мимо Сандора, скользнул по нему своим холодным, ничего не выражающим взглядом и, не сказав ни слова, проследовал дальше. Леди Уэстбрук, напротив, кивнула ему — сухо, но уважительно. Барон Уинтерс, уткнувшись в свою записную книжку, едва не налетел на колонну, но вовремя свернул, что-то бурча себе под нос.

В этом потоке Сандор увидел их. Кассиан Блэкторн, высокий и мрачный, в своём строгом сером камзоле с серебряным шитьём, толкал коляску дочери. Фия сидела, откинувшись на спинку, и выглядела уставшей — тени под её глазами стали заметнее, а лицо, всегда такое бледное, сейчас отливало почти прозрачностью, — но спина её оставалась прямой, а взгляд — цепким и живым. Заметив приближающегося Сандора, она позволила себе лёгкую улыбку, которая осветила её лицо.

Кассиан тоже увидел его. Его лицо, и без того не отличавшееся жизнерадостностью, приняло выражение мрачного, хотя и привычного уже недовольства.

— Сегодня опять будешь таскать мою дочь непонятно где? — спросил он вместо приветствия. Его голос был хриплым, как звук трущихся друг о друга камней.

— Это просто прогулка, герцог, — ровно ответил Сандор, встречая его взгляд. — Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось. Даю слово.

Кассиан смерил его взглядом, который Сандор уже научился распознавать. Это был «недовольный отцовский взгляд» — смесь из подозрения, ревности, усталой покорности судьбе и невольного уважения. Того уважения, которое Кассиан, возможно, и хотел бы скрыть, но не мог. Он вздохнул и, сделав шаг в сторону от коляски, освободил место позади неё.

— Мне нужно встретиться с Лангром, обсудить детали отправки кристаллов в Истенхольм, — сказал он. — Это займёт несколько часов. Фия, будь осторожна. — Он наклонился и поцеловал дочь в лоб. Это был быстрый, почти формальный жест, но в нём сквозила такая нежность, что у Сандора на мгновение сжалось сердце.

— Хорошо, отец, — ответила Фия.

Кассиан бросил на Сандора последний, предупреждающий взгляд и удалился, растворившись в потоке дворян. Сандор взялся за ручки коляски, и они двинулись к выходу.

Улицы Креатоса встретили их косыми лучами заходящего солнца. Сандор толкал коляску медленно, стараясь не трясти её на брусчатке, выбирая самые ровные участки мостовой. Они миновали ремесленный квартал, где из открытых дверей кузниц доносился ритмичный перестук молотов и пахло раскалённым металлом. Проехали через Торговый Ряд, где продавцы уже начинали сворачивать свои лавки и громогласно зазывали последних покупателей, обещая неслыханные скидки «только сегодня и только для вас». В воздухе пахло специями, жареными каштанами и едва уловимым ароматом корицы, доносящимся из кондитерской. Фия поворачивала голову то вправо, то влево, и Сандор видел, как она наслаждается этой простой прогулкой. Он понимал её. Проведя долгие часы в душном зале, в окружении политических интриг, она, должно быть, истосковалась по простому ветру и краскам города.

— Как прошло сегодняшнее собрание? — спросил он, когда они свернули в более тихий переулок, ведущий к парку.

— Так же, как и все остальные, — ответила Фия, и в её голосе прозвучала лёгкая, усталая усмешка. — Споры, доводы, подсчёт средств, бесконечные апелляции к бюджету и обсуждение того, кто за что будет платить. Граф Торнхилл снова требовал снижения налогов. Рочестер снова пытался вставлять палки в колёса проекту дирижаблей. Но, несмотря на всё это, кое-чего удалось добиться. Наконец-то были отправлены дирижабли для воздушной разведки над Талрианом. Два борта, как мы и планировали. Один уже на месте, второй должен прибыть завтра. Мартин Второй уже прислал официальную благодарность. Его гонцы добрались до Креатоса быстрее, чем мы ожидали.

— Это хорошие новости, — заметил Сандор.

— Это только начало, — продолжила Фия, и её голос стал твёрже, обретая, деловую интонацию, с которой она выступала в Совете. — Мы также утвердили план рекрутского набора в приграничных районах. Три новых легиона будут сформированы к концу месяца. Основная проблема — нехватка эфирного оружия. После того как Рокбэлл захватил шахты в окрестностях Айронфорджа, поток кристаллов сократился. Приходится закупать обработанное сырьё у Ривергарда и Волантара, а они взвинтили цены. Билли Однорукий, конечно, наш союзник, но он — торговец. И своё дело знает. Альберт предложил ввести квоты на продажу кристаллов и заморозить цены, но это вызвало бурю негодования у гильдий. Так что с этим пока решено повременить, чтобы не провоцировать лишнее недовольство.

Она говорила, и Сандор слушал, вникая в детали. Она рассказывала о том, как обсуждался вопрос о создании резервных складов с продовольствием на случай осады столицы. О том, что шпионы Лангра докладывают о подозрительных передвижениях на границе с Заратрасом. О том, что Истенхольм, восстанавливаясь после атаки, запросил дополнительных инженеров, и что Кассиан предложил направить туда группу специалистов из Креатоса.

Они выехали в парк. Здесь было тише, спокойнее. Высокие дубы и вязы отбрасывали длинные, причудливые тени. Воздух был напоён ароматом влажной земли и осенней листвы. Сандор остановил коляску у небольшого пруда, на поверхности которого плавали две белоснежные лебеди. Он обошёл кресло и присел на корточки перед Фией, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты так и не дала мне прямого ответа, — сказал он тихо. — На моё признание.

Фия посмотрела на него. В её глазах заплясали искорки. Она слегка улыбнулась — лёгкой, хитрой улыбкой, которая появлялась у неё всегда, когда она знала что-то, чего не знал он.

— Нельзя давить на барышню в таких вопросах, барон Лэнгли, — произнесла она с мягкой, дразнящей интонацией. — Это дурной тон. Почитайте-ка этикет.

— Я медленно читаю, — парировал Сандор с серьёзным лицом. — И этикету не обучен. Так что отвечай.

— Вам придётся подождать.

— Я терпеливый.

— Вы — упрямый.

— Возможно.

Их пальцы переплелись. Это было лёгкое, почти случайное прикосновение, но от него по телу Сандора пробежала дрожь. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на тонкую, полупрозрачную кожу, сквозь которую просвечивали голубые ниточки вен, — и чувствовал, как всё остальное исчезает. Империя, война, Рокбэлл, Предвестники, чувство вины — всё это отходило на второй план, заслоняемое ею.

Они поехали дальше, и теперь их разговор стал более лёгким. Сандор рассказывал о своём детстве в Айронфордже — о том, как они с братом лазали по заброшенным штольням в поисках «сокровищ», которыми обычно оказывались осколки старых кристаллов. О том, как его мать, уставшая женщина с вечно поджатыми губами, ругала их за порванную одежду. Фия, в свою очередь, вспоминала своё детство — как она сидела в огромной библиотеке отца и читала книги, которые были слишком сложны для её возраста, но которые открывали ей мир, полный чудес и знаний. Она рассказала, как её мать, которую она почти не помнила, пела ей колыбельные на неизвестном языке — языке Южных Островов. Сандор замер, услышав это. Он хотел было рассказать об Анне, о странной старухе из леса, которую Лангр назвал мифом, но передумал. Были вещи, о которых он не хотел говорить даже с ней. Испытание острова сильно сказалось на нём.

Незаметно для себя они дошли до фонтана «Кристаллические струи». Это было одно из самых красивых мест в Креатосе. Огромная чаша из цельного, слегка светящегося голубоватого камня, из центра которой били вверх десятки прозрачных, сверкающих струй, подсвеченных снизу вмонтированными в дно эфирными кристаллами. Вода падала вниз каскадами, разбиваясь о каменные выступы на миллионы брызг, которые в лучах заходящего солнца создавали крошечные, быстро исчезающие радуги. Вокруг фонтана вились лёгкие, почти неосязаемые завихрения пара, и весь он был похож на драгоценный камень, оправленный в зелень парка.

Они остановились.

— Помнишь это место? — спросила Фия. Её голос был тихим, почти меланхоличным.

Сандор кивнул. Очень хорошо помнил. Именно здесь всё началось. Здесь, на этой площади, на презентации новых технологий, когда он, простой сержант, стоял в оцеплении и следил за порядком. Здесь он впервые увидел её — юную, сияющую, полную жизни и амбиций. И здесь же, мгновение спустя, всё пошло прахом. Маг, выстреливший молнией. Его отчаянный рывок. Как он сбил её с ног, закрывая своим телом. Как на его руках с щелчком замкнулись наручники. Как он, сутки просидел в тюрьме за непозволительное отношение к дочери герцога. Сейчас это казалось даже слегка забавным.

— Я помню, — сказал он хрипло. — Ты стояла прямо там, у восточного края. В платье. С кипой чертежей в руках. В тот момент, когда они показались.

— Я тоже помню, — прошептала Фия.

Сандор медленно подошёл к ней и опустился рядом с креслом. Он взял её руки в свои и заговорил. Его голос был низким, идущим откуда-то из самой глубины его самого.

— Фия, я правда люблю тебя, — сказал он. — Ты — единственное, что ещё держит меня на этой земле. Я потерял всё. До встречи с тобой я был просто солдатом. Я выполнял приказы, не задумываясь лишь о том, как заработать денег. Я думал, что моя жизнь — это череда неудач, в конце которой меня ждёт смерть где-нибудь в канаве или на куче трупов. Но потом появилась ты. И всё изменилось. Ты дала мне цель. Ты дала мне надежду. Но я знаю, кто я такой. Я — из простолюдин. Солдафон. Человек, чьи руки по локоть в крови. Я — барон без роду и племени, которого терпят при дворе только из-за твоего отца и Лангра. И я боюсь, что не смогу сделать тебя счастливой. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать. Что я… уже однажды подвёл тебя.

— Прекрати, — оборвала его Фия. Её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Прекрати сейчас же.

Он замолчал, подняв на неё глаза.

— Я не хочу этого слышать, — сказала она. — Я уже всё обдумала. Сотни раз. И моё решение не изменилось.

Она помолчала, давая ему время осмыслить её слова, а затем сменила тему, сделав это нарочито легко, словно переворачивая страницу.

— Я слышала, у тебя теперь есть своё поместье. Настоящий баронский особняк.

Сандор моргнул, сбитый с толку этой внезапной переменой, но принял новые правила игры.

— Это так, — кивнул он. — Но я не чувствую себя его хозяином. Всем руководит Марта. Я там только ночую. Да и то не всегда.

— Марту можно будет вписать в мученицы за то, что она терпит тебя в качестве барона, — заметила Фия.

— Ты права, — неожиданно легко согласился Сандор.

— Я хочу его увидеть, — вдруг сказала Фия.

— Что?

— Твоё поместье. Прямо сейчас. Отвези меня туда.

Сандор колебался лишь мгновение. Затем кивнул. Он развернул коляску, и они направились к восточным воротам парка, за которыми начинался путь к его дому.

Дорога до поместья заняла около получаса. Солнце уже почти село, и город начал зажигать свои эфирные огни. Сначала это были редкие, робкие вспышки, затем — всё больше и больше, пока улицы не превратились в причудливую сеть из светящихся нитей. Сандор толкал коляску через мостовые, и каждый звук — цокот копыт проезжающего мимо экипажа, далёкий лай собаки, приглушённый смех из открытого окна, — отдавался в его сознании гулким эхом. Фия молчала, но это было уютное молчание, наполненное ожиданием. В воздухе пахло дымом — где-то жгли осенние листья, — и этот запах, такой простой и земной, казался самым успокаивающим ароматом в мире.

Наконец они добрались. Поместье Лэнгли похорошело с последнего раза, под чутким управлением Марты.

— Так вот как выглядит твой дом, — произнесла Фия, оглядывая фасад.

— Я пока не чувствую это место своим домом, — признался Сандор. — Но другого у меня нет.

Они въехали на территорию. На землях поместья кипела работа. Марта, со свойственной ей основательностью, наняла нескольких работников для содержания сада и бытовых нужд. Пожилой садовник подрезал кусты, и звук его ножниц — ритмичное «щёлк-щёлк-щёлк» — разносился в вечернем воздухе. Двое молодых парней, скорее всего сыновья кого-то из местных фермеров, чистили стойла в небольшой конюшне. Ещё одна женщина, немолодая и сутулая, несла корзину с бельём. Заметив Сандора, все они, как по команде, прекратили работу и слегка склонили головы в знак приветствия. Никто не застыл в раболепном поклоне, никто не бросился целовать ему руку. Просто короткий, уважительный кивок. Но Сандору всё равно было неловко. Он чувствовал себя самозванцем, актёром, который случайно забрёл на чужую сцену.

Фия заметила его напряжение. Её губы тронула понимающая улыбка.

— Они благодарны тебе, — тихо сказала она.

— Я не сделал ничего, чтобы заслужить это, — ответил Сандор.

— Ты просто будь собой. Этого достаточно.

Они вошли в дом. Внутри было тепло и чисто. Марта, перед очередным уходом в поместье Лангра, постаралась на славу. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены гостиной. Пахло сушёными травами и лёгким ароматом лимонного воска, которым была натёрта мебель. Сандор провёз коляску Фии через холл, а затем — на кухню, которая, как он знал, была сердцем этого дома. Это было просторное помещение с большим дубовым столом в центре, медной посудой, развешанной по стенам, и пучками чеснока и розмарина, свисающими с потолка.

Сандор подкатил кресло к столу, а сам сел напротив. Некоторое время они просто сидели, глядя друг на друга. Тишина между ними была особой. Она не давила, не требовала заполнения пустыми словами. Она была как тёплый плед, в который можно укутаться от холода внешнего мира. Затем они начали говорить. О разном. О пустяках. О том, что осень в этом году ранняя и холодная. О том, что Марта, кажется, снова пересолила суп — на плите стояла кастрюля, от которой исходил аппетитный аромат. О том, какие цветы стоит посадить в саду следующей весной. С каждым словом, с каждой минутой атмосфера становилась всё более тёплой, интимной. Исчезла официальность. Исчезли титулы. Остались просто мужчина и женщина, которые нашли друг друга в хаосе рушащегося мира.

Их пальцы снова переплелись на столешнице. Фия гладила его руку, ощупывая каждую мозоль, каждый шрам, словно читая историю его жизни. Сандор замер, боясь спугнуть этот момент. Затем Фия подняла на него глаза, и в их глубине он увидел ту же бурю эмоций, что бушевала в нём самом.

— Сандор, — сказала она, и её голос дрогнул, став тихим и уязвимым, лишённым той стали, которая звучала в ней на заседаниях. — Я понимаю твои чувства. И они… они взаимны. Полностью. Но ты должен понять одну вещь. Я — не та девушка, которую ты встретил у фонтана. Я изменилась. Мои ноги… они больше не ходят. И не будут. Я не смогу быть тебе полноценной женой. Я не смогу… танцевать с тобой. Идти с тобой под руку. Ты понимаешь это? Сможешь ли ты любить меня как женщину… даже такую?

Ответом ей стало его молчание. Но это было не молчание сомнения. Это была пауза перед прыжком. Медленно, очень медленно Сандор встал и склонился над ней. Он взял её лицо в свои ладони, такие грубые и такие нежные в этот миг, и прильнул к её губам. Это был их первый настоящий поцелуй. Он начался робко, почти целомудренно. Но длился он долго, и с каждой секундой романтическая нежность перерастала в страсть. Вкус её губ — чай с мятой. Запах её волос — лаванда и что-то ещё, едва уловимое, родное. Он чувствовал, как её пальцы скользят по его затылку, запутываясь в волосах, как её дыхание учащается, смешиваясь с его собственным. К поцелую добавились лёгкие, почти невесомые прикосновения — его пальцы скользнули по её шее, по ключицам, спускаясь ниже.

Фия, не разрывая поцелуя, начала медленно и осторожно, одну за другой, расстёгивать перламутровые пуговицы на своей блузке. Её движения были плавными, лишёнными суеты, но в них чувствовалась решимость. Пуговица за пуговицей, пока блузка не распахнулась до самого пояса.

Она разорвала поцелуй и посмотрела на него. Её взгляд был влажным, затуманенным, но решительным.

— Дальше, — прошептала она, — тебе придётся всё делать самому.

Сандор не колебался. Он поднял её с кресла — легко, словно пушинку, — и понёс на руках в спальню. Её тело, такое хрупкое и лёгкое, прижималось к его груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро, неровно, в унисон с его собственным.

Спальня была простой. Широкая кровать с чистым бельём, ночник, приглушённо мерцающий на тумбочке, окно, за которым чернели кроны дубов. Сандор аккуратно, словно величайшую драгоценность, положил её на кровать. Она лежала, глядя на него снизу вверх, и её грудь, полускрытая распахнутой блузкой, вздымалась от частого дыхания. Её щёки горели румянцем.

Он навис над ней, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом, и вновь прильнул к её губам. На этот раз поцелуй был другим — жадным, требовательным, полным той животной, первобытной страсти, которую он так долго подавлял. Его пальцы скользнули по её обнажённой коже — по животу, по бокам, по рёбрам, — и Фия выгнулась ему навстречу, издав тихий, сорванный стон. Он был похож на звук натянутой струны, готовой вот-вот лопнуть. В этом стоне было всё — и страх, и желание, и любовь, и полная, абсолютная капитуляция перед чувствами.

Спустя несколько часов тишина в спальне была глубже, чем самая тёмная ночь. Сандор лежал на спине и смотрел в потолок, слушая, как тикают часы на каминной полке. Фия спала, прижавшись к нему, накрытая лишь тонким одеялом, которое едва скрывало линии её тела. Её дыхание было глубоким и ровным, лицо расслабленным, лишённым той постоянной маски сдержанности, которую она носила днём. Сейчас она была просто женщиной. Его женщиной. Самой красивой, самой сильной, самой любимой.

Он осторожно, чтобы не разбудить, высвободился из-под одеяла и сел на край кровати. Сна не было ни в одном глазу. В голове роились мысли. Он смотрел на неё и думал о том, что сказал Даниэль. «Грядёт что-то большое». И он знал, чувствовал это нутром, что слова эти — не просто предчувствие. Битва приближалась. Возможно, завтра. Возможно, через неделю. Но она придёт. И она будет страшной.

Он перевёл взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Эти руки, которые только что дарили ласку, скоро будут нести смерть. Эти пальцы, которые гладили её волосы, будут сжимать древко копья. И он понял: что бы ни случилось дальше, он обязан выжить. Не для себя. Для неё. Он должен разбиться в лепёшку, но защитить её от всего, что может ей навредить. От Рокбэлла, от его Предвестников, от всего того ужаса, который надвигается. Он посмотрел в окно, где на фоне звёздного неба чернели кроны дубов, и шёпотом, обращаясь не то к самому себе, не то к спящей Фие, не то к самой судьбе, произнёс:

— Я выживу. Чего бы это ни стоило.

...

Восточные горы, окаймлявшие границы Заратраса подобно оскаленной челюсти какого-то доисторического чудовища, были безмолвны и суровы. Их склоны, изрезанные глубокими расщелинами и поросшие цепким, низкорослым кустарником, способным выживать на голых камнях, не предназначались для марша больших армий. Но именно здесь, в обход основных трактов и сторожевых башен, Виктор Рокбэлл вёл свои силы. Это был не просто марш-бросок. Это было почти паломничество.

Лиам шёл сразу за Виктором, по правую руку, и его сердце билось в унисон с ритмом шага. Холодный горный ветер трепал его плащ, но он не чувствовал холода. Кристалл Отто, вживлённый в его грудь, работал как печь, разливая по телу ровное, жгучее тепло. Впереди, в серой предрассветной дымке, уже вырисовывались очертания Заратраса. Город-крепость магов. Цитадель тех, кто веками считал себя высшей расой, вершиной творения, венцом эволюции. Их башни, увитые магическими письменами, их купола, сияющие внутренним светом, их стены, укреплённые чарами, — всё это должно было пасть.

За Лиамом, растянувшись длинной, извивающейся змеёй, двигалась армия. Сегодня она была больше, чем при атаке на Истенхольм. Ренегаты — маги, отвергнутые Орденом, те, кто не захотел гнуть спину перед старейшинами, — составляли её основу. Их было несколько сотен. Они шли молча, сжимая в руках посохи и жезлы. Но ещё больше было немагов. Простых людей, чьи дома сожгли, чьих детей забрали в шахты, чьих жён обесчестили сборщики налогов. Они несли с собой эфирное оружие, не грубые клинки с примотанными проволокой кристаллами, самодельные арбалеты, стреляющие эфирными зарядами, — всё это ушло в прошлое. Теперь в руках этих людей было оружие, созданное в мастерских, развёрнутых в лагере Виктора. Клинки с инкрустированными в лезвия кристаллами, сияющими ровным, зловещим светом. Механические арбалеты с барабанами на шесть болтов, каждый из которых был оснащён наконечником из прессованной эфирной пыли. Доспехи — лёгкие, но усиленные тонкими кристальными пластинами, способными выдержать прямой удар магии. Это была уже не толпа разъярённых крестьян. Это была армия.

Они остановились на склоне горы, заняв позицию, с которой Заратрас был виден как на ладони. Гениальность плана Виктора заключалась в его простоте. Все ожидали, что он ударит с равнины, где его армия была бы уязвима для дальнобойных заклинаний боевых магов. Но вместо этого он провёл армию по горам, по козьим тропам и каменным осыпям, потратив на это две ночи. И теперь они стояли над Заратрасом, словно карающий меч, занесённый над головой спящего врага. Город был внизу, его башни и улицы открыты, как на ладони, и вся их хвалёная защита — стены, барьеры, дозорные вышки — была бесполезна против атаки сверху.

Виктор обернулся к своим воинам. Он стоял на выступе скалы, и ветер развевал его длинные, тёмные волосы. Его лицо, украшенное шрамом, было спокойным, но в глазах горел фанатичный, неукротимый огонь, который вёл его сквозь полтора столетия тьмы. Ему не нужен был громовой голос полководца. Ему не нужны были жесты и лозунги. Он просто поднял руку, призывая к тишине, и заговорил.

— Дети мои, — его голос, тихий и проникновенный, разносился над склоном, и каждый из тысяч воинов слышал его так, словно он говорил с ними лично. — Наш час настал. Слишком долго мы терпели. Слишком долго мы гнули спины перед теми, кто считает себя выше нас по праву рождения. Мы терпели неравенство, мы терпели унижения, мы терпели их безнаказанность. Но всё это время мы не просто страдали. Мы копили силы. Мы учились. Мы становились сильнее. И теперь мы готовы.

Он обвёл взглядом их лица — суровые, полные решимости, освещённые первыми лучами рассвета.

— Наш марш справедливости уже показал им нашу силу. Айронфордж. Истенхольм. Талриан. Это были лишь вехи на нашем пути. Сегодня мы нанесём удар в одно из сердец зла. Сегодня мы уничтожим тех магов, которые считают себя вершиной творения. Тех, кто веками угнетал наших предков, кто истребил драконов, чтобы узурпировать их силу, кто превратил эфир из дара земли в оружие для порабощения.

Он указал рукой на Заратрас, сияющий внизу.

— Посмотрите на них. Они до сих пор спят в своих башнях из слоновой кости. Они думают, что их старые договоры и их прогнивший Совет Старейшин защитят их. Они ошибаются. Сегодня на их стороне будут сражаться только они сами. А на нашей стороне — правда. На нашей стороне — я. И на нашей стороне — мои Предвестники.

Лиам, Хейли и Джейк, стоявшие за спиной Виктора, выступили вперёд, и воздух вокруг них задрожал от сдерживаемой мощи. Армия взревела. Этот звук — многоголосый, яростный, фанатичный боевой клич — был подобен извержению вулкана. В нём смешались гнев, боль, надежда и вера. Они верили ему. Верили так, как можно верить только пророку. Они были готовы умереть за него.

В следующий момент тишину разорвал новый звук. Со стороны центральной крепости Заратраса, огромного сооружения из чёрного и белого мрамора, венчавшего город, разошлась эфирная волна. Она была похожа на круг на воде, только вместо воды дрожал сам эфир, искажая воздух и вызывая у всех магов, что были в армии Рокбэлла, мгновенную, резкую головную боль. Резонирующая тревога. Маги Заратраса заметили их.

Виктор даже не обернулся на этот звук. Он улыбнулся. Это была холодная, жестокая улыбка человека, который знает, что его план сработал, и что враг уже опоздал.

— Слишком поздно, — прошептал он. — Слишком поздно для вас.

Он вытянул правую руку в сторону города.

— Вперёд, мои Предвестники! — его голос, усиленный Вербальной магией, прозвучал как гром. — Расскажите этим глупцам о приходе нового мира!

Лиам первым надел свою серебряную маску. Холодный металл коснулся кожи, и мир вокруг изменился. Исчезли сомнения, исчезли колебания. Осталась только цель. Он сорвался с места, и чёрное пламя, повинуясь его воле, вспыхнуло на его ладонях, окутывая их жадными, голодными языками. Хейли последовала за ним, её фигура на мгновение размылась в воздухе от скорости. Джейк, издав боевой рёв, похожий на рык раненого зверя, бросился вниз по склону, и его кулаки засветились голубыми эфирными искрами. За ними, подобно лавине, хлынула армия.

Бойня началась.

Армия Рокбэлла обрушилась на Заратрас подобно тому, как водопад обрушивается на камни. Они не штурмовали ворота, не карабкались на стены — они просто перетекли через них, используя магию и грубую, неудержимую силу. Лиам шёл первым, Чёрное Пламя, срывающееся с его рук, было подобно огненному бичу, расчищающему путь. Оно пожирало всё на своём пути. Первый отряд боевых магов, выбежавший на центральную площадь, просто исчез в ревущей стене чёрного огня. Их заклинания — огненные шары, ледяные копья, воздушные лезвия — даже не долетели до цели, поглощённые голодной тьмой. Крики ужаса и боли слились в один непрекращающийся, душераздирающий гул. Пахло озоном, горелым мясом, расплавленным камнем.

Хейли двигалась в этом хаосе, словно тень, посланная самой смертью. Она не использовала ярких, зрелищных атак. Она была хирургом, а не мясником. Она проскальзывала между сражающимися, и там, где она проходила, оставались падать маги с перерезанными глотками, с неестественно вывернутыми конечностями, с умершими от ускоренной чумы телами. Её милая улыбка была скрыта маской, но глаза сияли. Она наслаждалась. Каждый крик боли, каждая капля пролитой крови были для неё бальзамом на душу.

Джейк же был воплощением грубой, несокрушимой мощи. Он не уклонялся от атак. Он ловил их. Ледяное копьё разбилось о его грудь, не оставив и царапины. Огненный шар он отбил в сторону одним ударом кулака, и тот врезался в жилой дом, превратив его в пылающий факел. Он прорывался сквозь строй магов, как таран, ломая кости, разрывая плоть, круша черепа. Его голубые искры вспыхивали с каждым ударом, и воздух вокруг него вибрировал от напряжения. На него набросились трое сразу, пытаясь сковать его льдом и камнем, но он просто взревел и сбросил их чары, словно стряхнул капли воды, а затем схватил одного из них за голову и швырнул в двух других с такой силой, что все трое превратились в месиво.

В разгар битвы Лиам прорубал себе путь к цитадели, когда услышал крик. Он знал этот голос. Хейли. Он обернулся, и его взгляд выхватил её из гущи сражения. Она стояла, прижав руку к боку, и между её пальцев сочилась кровь. Какой-то маг успел полоснуть её серпом воздушного лезвия, прежде чем она свернула ему шею. Рана была неглубокой, но кровоточила. Её глаза, полные притворной боли, встретились с глазами Лиама.

— Лиам, помоги! — крикнула она, и в её голосе прозвучала тщательно отрепетированная нотка уязвимости.

Лиам посмотрел на неё. А затем перевёл взгляд на отряд магов, пытавшихся организовать новую линию обороны у арки. Время замедлилось. В его голове пронеслось мгновенное, холодное решение.

— Нужно убить как можно больше этих ублюдков! — крикнул он в ответ. — Ты же можешь исцелить себя, так сделай это!

И, не дожидаясь ответа, он отвернулся и бросился в гущу боя.

Хейли осталась стоять, глядя ему вслед. Что-то дрогнуло в её глазах за серебряной маской. Что-то похожее на боль. Настоящую. Эту рану не мог исцелить никакой кристалл. Она хотела не помощи. Ей не нужна была помощь. Она хотела его внимания. Его заботы. Его беспокойства. Она хотела, чтобы он посмотрел на неё так же, как она смотрела на него — с безоговорочным, фанатичным обожанием. Но он просто… ушёл. Бросил её. Ради этих «ублюдков». Губы Хейли сжались в тонкую, бледную линию. Она прижала руку к ране, и та мгновенно затянулась, оставив лишь разорванную ткань плаща. Боль исчезла. Но другая боль — та, что грызла её изнутри, — осталась.

Битва тем временем достигла своего апогея. Маги Заратраса, застигнутые врасплох и деморализованные внезапностью нападения, пытались перегруппироваться. Но всё было тщетно. Армия Рокбэлла, ведомая Предвестниками, рассекала их строй, как горячий нож — масло. Ренегаты, знавшие тактику боевых магов изнутри, били на упреждение. Немаги с эфирным оружием наседали, не давая колдовать. Паника, как лесной пожар, распространялась от улицы к улице. И наконец, строй обороняющихся дрогнул. Сначала один маг, бросив всё, побежал к лесу за городом. За ним — второй, третий. Отступление превратилось в бегство. Армия Рокбэлла бросилась за ними, рубя бегущих в спины и не ведая пощады. Части магов, самым сильным и быстрым, всё же удалось добраться до кромки векового леса, начинавшегося сразу за городскими стенами, и раствориться в его чаще. Их не преследовали. Сегодня им дали уйти. Пусть расскажут другим о том, что здесь произошло. Пусть разнесут весть об ужасе по всему континенту.

В это время Виктор стоял перед центральной крепостью Совета Старейшин. Он не участвовал в битве. Он наблюдал за ней, стоя на том же склоне, а теперь спустился в город, неспешно шагая по залитым кровью мостовым, и ни один вражеский маг даже не попытался его атаковать. Казалось, сама смерть обходила его стороной. Крепость была окружена мощным, полупрозрачным барьером, сотканным из чистого эфира, — последней линией обороны тех, кто предпочёл спрятаться, а не сражаться. Виктор смотрел на этот барьер, и в его глазах читалось лишь брезгливое презрение. Он поднял руку, словно отмахиваясь от назойливого насекомого.

— Развейся.

Слово, произнесённое почти шёпотом, ударило по реальности с силой тарана. Барьер, эта стена чистой магии, которую, по легендам, не могло разрушить ни одно заклинание, сначала пошёл рябью. Затем по нему побежали трещины. А затем он начал осыпаться, как стекло, разбитое молотком. Миллионы крошечных, сверкающих осколков закружились в воздухе, подхваченные ветром, и исчезли, растворились в небытии.

Виктор переступил порог и начал подниматься по лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустых коридорах. Он поднялся на верхний этаж, в Зал Совета. Тяжёлые двери распахнулись сами собой.

Внутри, в центре круглого зала, сияющего магическими огнями, стояли они. Члены Совета Старейшин Драконьего Ордена. Семь стариков в белоснежных мантиях, расшитых золотыми рунами. Их лица, изборождённые морщинами, были искажены смесью страха, ярости и неверия. Их пальцы уже сплетали сложные, многоуровневые заклинания, готовясь нанести совместный, сокрушительный удар.

— На колени, — спокойно, даже буднично произнёс Виктор.

Вербальная магия обрушилась на старейшин, как гора. Их заклинание, не успев сформироваться, схлопнулось, рассыпалось искрами. Их ноги подкосились. Все семеро, эти надменные, могущественные владыки, вершители судеб, рухнули на колени перед ним, словно провинившиеся школяры. Один из них, самый старый, с трясущейся головой и слезящимися глазами, попытался что-то сказать.

— Ты… Ты не имеешь права… Это величайшая ересь…

— Молчать, — бросил Виктор, и старик осёкся, захлебнувшись собственным голосом.

Виктор медленно обошёл их, глядя сверху вниз.

— Вы — идеальная иллюстрация всего, что прогнило в этом мире, — произнёс он, и его голос был полон холодного, беспощадного презрения. — Пока ваши люди умирали на улицах, защищая свои дома, вы, горстка немощных стариков, спрятались за барьером. Вы думали отсидеться. Думали, что ваша магия, ваши титулы, ваша власть защитят вас. Но власть, основанная на страхе и угнетении, — это не власть. Это иллюзия. А любую иллюзию можно развеять.

Другой старейшина, тот, что сидел справа, рухнул ниц и взмолился. Его голос, дрожащий и жалкий, эхом разнёсся по залу.

— Пощади! Мы сделаем всё, что ты хочешь! Мы отдадим тебе город! Мы признаем твою власть! Только пощади!

Виктор посмотрел на него, и в его глазах не отразилось ни капли сочувствия. Только бесконечная, выстраданная усталость.

— Нет пощады тиранам и угнетателям, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Ваше время истекло.

Он окинул их всех взглядом и произнёс.

— Сгорите.

Эффект был мгновенным и чудовищным. Из самого центра груди каждого из семи старейшин вырвались столбы пламени — ослепительного, ревущего, неистового. Это было не обычное пламя. Это был огонь гнева самого мироздания. Их мантии вспыхнули и исчезли в мгновение ока. Кожа пошла пузырями, лопалась, обугливалась, обнажая кости. Крики семерых умирающих стариков слились в один потусторонний, душераздирающий вой, который прокатился по всему городу, заставив содрогнуться даже победителей. Этот вой длился несколько секунд, показавшихся вечностью, а затем резко оборвался. Когда пламя исчезло, на полу зала остались лишь семь небольших кучек пепла, над которыми поднимался лёгкий, едкий дымок.

Виктор стоял над этими останками, и его лицо было непроницаемым. Он не чувствовал радости. Не чувствовал торжества. Только горькое, тяжёлое удовлетворение от выполненной работы.

В этот момент за его спиной раздались шаги. В зал вошли Предвестники. Их одежда была в крови и саже, их маски, снятые с лиц, они держали в руках. Лиам тяжело дышал, но его глаза сияли. Джейк выглядел удовлетворённым, как хищник после удачной охоты. Хейли, как всегда, казалась невозмутимой, но теперь в её взгляде, брошенном на Лиама, сквозило что-то новое.

Они подошли к своему господину и опустились на одно колено, склонив головы.

Виктор обернулся к ним. И впервые за этот бесконечно долгий день на его лице появилась улыбка — тёплая, почти отеческая.

— Поздравляю вас, дети мои, — произнёс он. — Сегодня мы стали ещё на один шаг ближе к нашей великой цели. Заратрас пал. Его старейшины мертвы. Маги, веками угнетавшие этот мир, разбиты. Сегодняшний день войдёт в историю как начало новой эры. Эры Равенства.

Он посмотрел на каждого из них по очереди. Лиам. Хейли. Джейк.

— Я горжусь вами.