Этерион III

Лагерь встретил их обычной суетой — приглушённой, деловитой, совсем не похожей на хаос, который они оставили позади, в горящем Талриане. Здесь, в глубокой лощине между скалистыми холмами, царил свой порядок, установленный не законами, а волей одного человека. Палатки из грубого брезента тянулись рядами, и над каждой вился дымок походного костра. Где-то звенело железо — оружейники точили клинки перед новым днём. Со стороны слышались размеренные голоса — наставники проводили тренировки с новобранцами. Лагерь жил своей жизнью, и эта жизнь была подчинена единственной цели, которую каждый из обитателей этого места разделял или, по крайней мере, научился не оспаривать.

Лиам шагал через лагерь быстрым, рваным шагом, не глядя по сторонам. Его кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, но он не замечал боли. Внутри у него всё кипело — смесь растерянности, стыда и ярости, которая искала выход и не находила его. Пальцы то и дело подрагивали, и он знал, что если сейчас даст волю Драконьему Пламени, то может спалить пол-лагеря, даже не заметив. Поэтому он шёл и молчал, сжав зубы до скрежета, и перед глазами у него всё ещё стояла картина: причал в Талриане, горящие дома, и человек с эфирным копьём в руках.

Человек, которого он когда-то считал семьёй.

Хейли шла чуть позади, держась на расстоянии нескольких шагов. Она не пыталась заговорить, но её взгляд неотрывно следил за напряжённой спиной Лиама. Она видела его состояние и явно выжидала. Чего именно — Лиам не знал, да и не задумывался об этом. Ему было не до Хейли.

За их спинами раздались тяжёлые шаги, Джейк догнал их и теперь шёл вровень, хотя его шаг был вдвое шире. Его маска всё ещё висела на шее на тонком ремешке, поблёскивая серебром. Лицо Джейка, освобождённое от безликой гладкости металла, выражало угрюмое недовольство. Он был похож на пса, который только что упустил добычу и теперь ищет, на ком бы сорвать злость.

— В чём дело, Лиам? — спросил он. Голос его прозвучал низко, с интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.

Лиам не обернулся. Он продолжал идти, глядя прямо перед собой, и его голос, когда он ответил, был нарочито спокойным — слишком спокойным, чтобы быть искренним.

— Всё нормально.

Джейк присвистнул. Звук вышел резким, как удар хлыста.

— Мне насрать, как у тебя дела, Лиам, — произнёс он, и в его тоне прорезалась откровенная издёвка. — Я не для того спрашиваю, чтобы выслушивать твои сопли. Я спросил, почему ты не убил того солдата с копьём. Ты стоял и смотрел на него, как баран на новые ворота. А потом, вместо того чтобы стереть его в порошок — что ты мог бы сделать одной левой, — ты зачем-то начал идти ему навстречу. Зачем?

Лиам резко остановился. Так резко, что Хейли, шедшая позади, едва не налетела на него. Он обернулся к Джейку, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное — то, что он старался держать под контролем, но что сейчас грозило вырваться наружу.

— Я получил тот же приказ, что и вы, — сказал он. Голос его был холодным. — Завершить миссию и вернуться в лагерь. Приказ господина. Для меня приказ господина важнее, чем жизнь одного прихвостня тиранов. Я сделал то, что должен был сделать.

— Кому ты пиздишь, Лиам? — Джейк шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Его рука метнулась вверх и схватила Лиама за ворот куртки. — Ты несколько минут стоял и разглядывал его. Я видел это. Хейли видела. А потом, когда этот солдат бросился на тебя, ты даже не попытался его убить. Ты просто убежал, как побитая шавка. Надеюсь, тебе не стало внезапно жаль этих отбросов на побегушках у зажравшихся ублюдков?

Лиам посмотрел на руку Джейка, сжимавшую ворот его куртки. Потом перевёл взгляд на лицо Джейка.

— Убери руку, Джейк, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Иначе лишишься её.

Ситуация накалялась. Хейли, стоявшая в нескольких шагах, не двигалась. Её руки были спокойно сложены перед собой, а лицо выражало лёгкую растерянность, которую она демонстрировала почти постоянно, когда рядом были другие. Но Лиаму на мгновение — всего лишь на долю секунды — показалось, что он видит что-то иное. Краем глаза, на периферии зрения, он уловил мимолётную тень ухмылки, скользнувшую по её губам. Быструю, хищную, совершенно не вяжущуюся с образом милой и стеснительной девушки. Он моргнул, перевёл взгляд — и увидел только её обычное лицо, растерянное, взволнованное, полное тревоги за товарищей. Показалось. Должно быть, показалось. Сейчас у него вообще всё перед глазами плыло от злости.

Джейк хищно оскалился. Его зубы блеснули в свете заката.

— А ты, смотрю, много о себе возомнил, Лиам, — процедил он, и его пальцы сжались сильнее, собирая ткань куртки в тугой жгут. — Не стоит зазнаваться только потому, что твоя сила происходит от драконьего сердца, а моя — от драконьей плоти. Ты такой же, как я. Такой же Предвестник. И своими дешёвыми понтами ты только больше растишь вокруг себя подозрения. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты дрогнул. Там, в порту. Ты увидел этого солдата — и дрогнул. Почему? Может, ты знаешь его? Может, у тебя остались друзья среди имперских псов? Если я решу, что ты предал доверие господина, я даже глазом не моргнув размажу тебя. Прямо здесь и сейчас.

Лиам не отвёл взгляда. Его глаза, всё ещё хранящие отблеск чёрного пламени, смотрели прямо в глаза Джейку — спокойно, холодно, без тени страха.

— Повторяю в последний раз, — произнёс он. — Убери руку, Джейк. Если ты возомнил себя командиром, то лучше попустись сейчас. Потому что ещё одного предупреждения не будет.

Джейк расплылся в улыбке — медленной, хищной, как у акулы, почуявшей кровь.

— Ну всё, мразь, — сказал он почти ласково. — Ты наговорил достаточно.

По его руке пробежали голубые искры. Они заплясали на костяшках пальцев, на предплечье — яркие, как молнии в миниатюре, и воздух вокруг них затрещал от напряжения. Джейк занёс кулак для удара, которым он крушил каменные стены и пробивал насквозь рыцарские доспехи.

В тот же миг на ладонях Лиама вспыхнуло чёрное пламя. Два языка абсолютной тьмы взметнулись вверх, и Лиам развёл руки в стороны, готовый нанести удар сразу с двух направлений. Воздух вокруг них задрожал, заколебался, как над раскалённой мостовой, и тени, отбрасываемые палатками, стали длиннее и гуще. Ещё секунда — и они бросятся друг на друга. Ещё мгновение — и кто-то из них умрёт, а кто-то останется с кровью товарища на руках.

— Немедленно прекратите!

Голос Хейли ударил, как пощёчина. Не громкий, но властный, холодный, полный такой силы, какой никто из них двоих не ожидал от этой тихой, стеснительной девушки. Он прозвучал, как команда, отданная офицером на поле боя, — и Лиам с Джейком замерли одновременно, словно наткнувшись на невидимую стену.

Оба повернули головы к Хейли. Она стояла всё там же, в нескольких шагах, но теперь её поза изменилась. Спина выпрямилась, плечи расправились, а руки, до этого спокойно сложенные, теперь были опущены вдоль тела — но в этом жесте не было расслабленности. В нём была готовность. И глаза — её зелёные глаза, обычно тёплые и смущённые, — смотрели на них с холодной, оценивающей твёрдостью, которой Лиам никогда раньше не замечал.

А потом, так же внезапно, как появился, этот холод исчез. Лицо Хейли смягчилось, плечи опустились, и перед ними снова стояла милая, стеснительная девушка, которая краснела от каждого взгляда Лиама. Только голос, когда она заговорила, всё ещё хранил отголоски прежней твёрдости — но теперь в нём звучала теплота, почти нежность.

— Господин будет зол, если вы продолжите, — сказала она. — Он дал вам силу не для того, чтобы вы выясняли отношения друг с другом. Он дал её, чтобы вы вели мир к справедливому будущему. Для всех. А не для того, чтобы устраивать ваши мальчишеские выходки. Вы же не хотите разочаровать господина?

Имя Виктора Рокбэлла подействовало, как отрезвляющая пощёчина. Джейк замер на мгновение, и его пальцы, сжимавшие ворот Лиама, дрогнули. Голубые искры на его руке погасли, впитавшись обратно в кожу. Чёрное пламя на ладонях Лиама тоже угасло — не сразу, неохотно, как будто не желая подчиняться, но всё же угасло. Лояльность Виктору пересилила юношескую горячность. Они оба знали, что господин не прощает тех, кто ставит личное выше общего. И они оба не хотели оказаться в числе тех, кого он перестал считать полезными.

Джейк разжал пальцы и оттолкнул Лиама — не сильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг назад. Потом он сплюнул в сторону и развернулся к палаткам.

— Тема не закрыта, Лиам, — бросил он через плечо, уже отойдя на несколько шагов. — Если я снова замечу за тобой подобное, я не стану медлить. И мне будет плевать, что скажет господин. Предателей нужно выжигать. И я это сделаю.

Он ушёл, не оборачиваясь, и его широкая спина вскоре скрылась за брезентовыми стенами ближайшей палатки. Лиам смотрел ему вслед, на его лице застыло выражение холодного, мрачного спокойствия. Он ничего не ответил — только смерял удаляющуюся фигуру взглядом, в котором не было ни страха, ни злобы.

Хейли приблизилась к нему. Её шаги были почти беззвучными — она всегда ходила тихо, как кошка. Теперь она снова была той Хейли, которую Лиам знал: руки сложены перед собой, плечи чуть опущены, в глазах — смесь облегчения и тревоги.

— Я не считаю тебя предателем, — сказала она тихо. — Я верю, что ты не стал бы проявлять снисхождение к тиранам и их псам. Ты не такой.

Лиам глубоко вздохнул. Воздух вышел из лёгких с хрипом, словно проталкиваясь через слой битого стекла. Он запрокинул голову и посмотрел в небо — серое, низкое, затянутое облаками, сквозь которые пробивались последние лучи заходящего солнца.

— Это был мой старший брат, — сказал он.

Хейли замерла. Её глаза расширились — на этот раз искренне, без притворства.

— Ты не говорил, что у тебя есть брат.

— Я надеялся, что он уже погиб. — Лиам опустил голову и теперь смотрел прямо перед собой, в пустоту. — Я надеялся, что мне не придётся делать это самому. Я был наивен. Я думал, что, может быть, он уже умер — где-нибудь в бою, или от болезни, или от несчастного случая. Тогда мне не пришлось бы переступать через него. Но теперь выбора нет.

Он замолчал. Хейли не торопила его. Она стояла рядом и ждала.

— Он говорил, что вступил в «Серые плащи», чтобы оплачивать лечение отца, — произнёс Лиам после долгой паузы. — Тогда я хотел ему верить. Отец болел — лёгкие у него были ни к чёрту, как у всех, кто проработал на заводе больше двадцати лет. Денег не хватало. Мать брала любую работу — шила, стирала, готовила для соседей. А брат как я узнал позже продал свою жизнь. Я верил ему. Я думал, что он делает это ради нас.

Он снова замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, и на костяшках выступила белизна.

— Но когда мы подняли восстание — когда мы наконец решили показать этой остервенелой знати, кто истинные хозяева Айронфорджа, — брат сражался против нас. Я видел его там. На баррикадах. Среди «Серых плащей». Он не колебался. Он выполнял приказ. И тогда я понял, что он уже ослеп. Что он уже ничего не видит. Что он по собственной воле сражается на стороне цепных псов Империи. А потом пришёл господин. Он открыл нам глаза. Он дал нам надежду и веру. И мы ушли вслед за ним.

Хейли слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах горел фанатичный огонь, который Лиам не замечал — или не хотел замечать. Она смотрела на него с выражением, близким к голоду. К жажде. К тому чувству, которое испытывает человек, нашедший нечто, что искал всю жизнь, и теперь боящийся это потерять.

— Даже наши родители погибли из-за того, что нам приходилось отбиваться от «Серых» вместо того, чтобы выводить стариков и детей, — продолжил Лиам. Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Мы могли бы спасти их. Если бы не он. Если бы не его сослуживцы. Если бы не его чёртова верность Империи. Но теперь наших родителей нет. Остались только я и он. И в этот раз, увидев его там, в порту, я колебался. Я знаю, что не должен был. Но я стоял и смотрел на него, как дурак, и не мог заставить себя ударить. — Он глубоко вздохнул. — В следующий раз я не дрогну. Клянусь.

Он развернулся к Хейли спиной, не желая показывать ей своё лицо. Не желая, чтобы она видела влагу в его глазах, которую он считал проявлением слабости.

Хейли подошла ближе и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась странная, не соответствующая моменту уверенность. Лиам не видел её лица, а если бы видел — возможно, заметил бы, каким взглядом она на него смотрит. Взглядом, в котором смешались обожание и одержимость, восхищение и голод, и что-то ещё — что-то, чему не было названия в человеческом языке.

Но когда он наконец поднял глаза и повернулся к ней, на её лице снова была дежурная улыбка — милая, стеснительная, с лёгким румянцем на щеках.

— Пойдём, — сказала она мягко. — Скоро господин будет произносить речь перед лагерем. Возможно, мы получим новое задание.

Лиам едва заметно улыбнулся — одними уголками губ, — и кивнул. Вместе они направились вглубь лагеря.

Эта часть лагеря отличалась от той, где располагались палатки Предвестников и тренировочные площадки. Здесь не было ренегатов и наёмников в броне, не было отрядов, отрабатывающих боевые построения, не было оружейных складов и кузнечных горнов. Здесь жили беженцы.

Они прибывали волнами — из Айронфорджа, из окрестных деревень, из тех городов и весей, которые уже охватило пламя восстания или которые ожидали его в ближайшее время. Семьи с детьми. Старики, чьи лица были изрезаны морщинами. Женщины, чьи мужья погибли на заводах, в шахтах, в карательных рейдах имперских войск. Все они пришли сюда в поисках защиты — и нашли её. Или, по крайней мере, нашли надежду на неё.

Лиам шёл мимо палаток, его взгляд скользил по лицам. Женщина с младенцем на руках — ребёнок был слишком худым для своего возраста, но живым. Мальчишка лет десяти, тащивший ведро воды, — его руки дрожали от напряжения, но он упрямо шагал вперёд, не прося помощи. Старик, сидевший на ящике и штопавший рваный сапог, — его пальцы, скрюченные годами работы, двигались медленно, но верно. Все они были измучены и истощены. Но в их глазах горел свет. Свет, который зажёг в них Виктор Рокбэлл.

— Потерпите ещё немного, — прошептал Лиам едва слышно, почти про себя. — Скоро ублюдки, что довели нас до такого, ответят за всё. За каждый голодный день. За каждую смерть. За каждую слезу.

Хейли услышала его шёпот. И её улыбка — на этот раз настоящая, не притворная, — стала чуть шире.

Они прошли сквозь ряды палаток и вышли к центру лагеря, где уже собирался народ. Здесь была построена небольшая платформа из грубо отёсанных досок — трибуна. Вокруг платформы стягивались люди — десятки, сотни, — и их гул сливался в один низкий, утробный звук, похожий на шум далёкого водопада. Скоро должен был начаться вечерний сбор. Скоро должен был говорить господин.

...

Зал заседаний императорского дворца Санвелл был полон. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, расписанными фресками, вмещало в себя несколько десятков представителей высшей знати Гипериона. Свет сотен свечей в массивных бронзовых люстрах отражался от мраморных колонн и позолоченных рам портретов, создавая иллюзию, что сам воздух здесь пропитан властью. Пахло горячим воском, дорогим парфюмом — смесью лаванды, мускуса и апельсинового масла, — и едва уловимым ароматом старого дерева, из которого были сделаны кресла.

В центре, на небольшом возвышении, располагался стол, за которым сидел император Людвиг. Его лицо, всё ещё хранящее следы растерянности и недосыпа, было бледным, но спина оставалась прямой — он старался выглядеть достойно, хотя каждый, кто знал его, видел, каких усилий ему это стоит. Его пальцы, лежащие на подлокотниках кресла, то и дело подрагивали, и он сжимал их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь от посторонних глаз.

Рядом с императором, чуть позади, стоял Альберт Лангр. Как всегда, безупречный, в тёмно-зелёном камзоле без единой складки, с неизменным пенсне на переносице и трубкой, которую он, впрочем, не курил во время заседания — только держал в руке, время от времени постукивая мундштуком по ладони. Его присутствие действовало на собравшихся отрезвляюще: каждый знал, что за внешней бесстрастностью регента скрывается ум, способный просчитать последствия любого решения на десять ходов вперёд, и стальная воля, которая не дрогнет перед необходимостью эти решения исполнить.

По правую руку от императорского стола располагались места герцога Кассиана Блэкторна и его дочери Фиомеллы. Кресло Фии, с высокой спинкой и широкими колёсами, было установлено так, чтобы она могла видеть весь зал и чтобы её видели все. И сегодня она использовала это положение в полной мере.

Остальное пространство занимали графы и бароны — владельцы заводов и шахт, руководители торговых гильдий, главы аристократических родов, чьи имена были вписаны в историю Империи столетия назад. Они сидели в креслах, расставленных полукругом. Граф Торнхилл, владелец крупнейших шахт в южных провинциях, дородный мужчина с седыми бакенбардами и вечно прищуренными глазами, сидел в первом ряду и то и дело оглаживал массивную золотую цепь, висевшую у него на груди. Графиня Арабелла Монтгомери, сухая, как палка, женщина с острым, как лезвие, лицом и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь, сидела чуть поодаль, и её тонкие пальцы непрерывно перебирали чётки из чёрного агата. Барон Эшфорд, отвечавший за транспортное сообщение, нервно тёр лысину платком и пил воду из стоявшего перед ним стакана — уже третий раз за последние полчаса. Барон Уинтерс, чьи корабельные верфи снабжали флот Гипериона боевыми судами, стоял, прислонившись к колонне, и мрачно рассматривал собравшихся, изредка делая пометки в маленькой записной книжке в кожаном переплёте. Граф Рочестер, владелец торговых домов, моложавый человек с холодными голубыми глазами и тонкими, всегда поджатыми губами, сидел рядом с Торнхиллом, и его поза выражала крайнюю степень скепсиса. Молодой граф Эштон — наследник одного из старейших родов, — сидел в дальнем углу, нервно покусывая губу; он явно чувствовал себя не на своём месте среди этих акул.

Повестка дня была сформулирована Альбертом Лангром кратко и ёмко: «Восстановление и укрепление Истенхольма, а также латание дыр в самой Империи». Под «дырами» подразумевался целый комплекс проблем: перезапуск остановившихся фабрик, решение аграрных вопросов в прилегающих деревнях, пострадавших от восстания Рокбэлла, работа с оставшейся лояльной общественностью для повышения её доверия к действующей власти. Всё то, о чём говорили уже не первую неделю, но что теперь, в свете последних событий, приобрело критическую важность.

Обсуждение началось с традиционного обмена любезностями, за которыми скрывались хорошо замаскированные уколы. Граф Рочестер, говоря о восстановлении Истенхольма, заметил, что «некоторые благородные дома, возможно, слишком лично заинтересованы в этом проекте», — и его взгляд многозначительно скользнул в сторону Кассиана Блэкторна. Кассиан не повёл и бровью, но Фия заметила, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, едва заметно сжались. Графиня Монтгомери добавила, что восстановление разрушенного королевства — дело, безусловно, благое, но не стоит забывать и о тех регионах, которые не пострадали от прямых атак, однако страдают от экономических последствий войны. Барон Уинтерс, не отрываясь от своей записной книжки, пробурчал что-то о том, что флоту нужны новые орудия, и если производство кристаллов не будет восстановлено в ближайшее время, то «защищать Империю будет просто не чем». Граф Торнхилл вставил своё веское слово о необходимости снижения налогов на добычу — иначе, дескать, его шахты не выдержат конкуренции с теневыми поставщиками, которые наводнили рынок контрабандными кристаллами с востока. Виконт Эштон попытался было заикнуться о нуждах своего небольшого, но древнего рода, однако его голос потонул в общем гуле, и он смущённо замолчал, уставившись в пол.

Альберт Лангр слушал всё это с выражением вежливого внимания, время от времени делая короткие пометки в маленьком блокноте. Император Людвиг переводил взгляд с одного оратора на другого, явно пытаясь уследить за ходом дискуссии, но всё больше запутываясь в хитросплетениях аргументов и контр-аргументов. Фия молчала, но её глаза фиксировали каждое слово, жест или невысказанную мысль.

— Следующий вопрос, — произнёс Альберт, и его сухой, бесстрастный голос разнёсся под сводами зала, перекрывая приглушённый гул разговоров. — Взаимодействие ресурсной базы Гипериона с технологическими возможностями Истенхольма. Герцог Блэкторн, вам слово.

Кассиан поднялся со своего места. Он выглядел уставшим — месяцы тюрьмы, последующее восстановление и бесконечная череда заседаний давали о себе знать, — но держался с достоинством, которое было свойственно ему всегда. Он начал было говорить, но Фия мягко коснулась его руки и произнесла достаточно громко, чтобы услышали все:

— Позволь мне, отец.

В зале пробежал шепоток. Несколько графов переглянулись, и в их взглядах читалось откровенное недоумение. Женщина? В инвалидном кресле? Да ещё и столь молодая? Она собирается выступать перед собранием, которое решает судьбу Империи? Граф Рочестер скептически изогнул бровь и что-то шепнул на ухо Торнхиллу. Тот хмыкнул и покачал головой. Графиня Монтгомери чуть заметно улыбнулась — холодно, как змея, почуявшая добычу. Барон Уинтерс оторвался от своей книжки и уставился на Фию с выражением мрачного любопытства. Виконт Эштон, напротив, посмотрел на неё с надеждой — он явно симпатизировал молодой леди, которая осмелилась бросить вызов собранию старых интриганов.

Но Фия не обратила на это внимания. Она выкатила кресло чуть вперёд, чтобы её было лучше видно, и заговорила. Её голос, всё ещё тихий и хрипловатый после ранения, разносился по залу с ощутимой ясностью.

— Истенхольм, — начала она, — это не просто горное королевство, пострадавшее от атаки ренегатов. Это ключевой технологический центр. Заводы Истенхольма производят оборудование, которое используется на шахтах по всему континенту. Их инженеры — одни из лучших в мире. Но сейчас эти заводы стоят. Разрушены цеха, повреждены коммуникации, погибли люди. Если мы хотим восстановить добычу эфирных кристаллов в полном объёме — а мы хотим, потому что без кристаллов наша армия и наша промышленность мертвы, — нам нужно восстановить Истенхольм. Но восстановить его мы сможем только с помощью ресурсов Гипериона. И наоборот: технологии Истенхольма позволят нам модернизировать добычу в других регионах.

Она сделала паузу, обводя взглядом собравшихся. Её глаза встретились с глазами графа Торнхилла. Тот смотрел на неё с выражением скептического интереса — как смотрят на неожиданное явление природы, которое пока не понятно, опасно или просто любопытно.

— Я предлагаю создать совместную комиссию из представителей Истенхольма и наших промышленников, — продолжила Фия. — Определить приоритетные объекты для восстановления. Распределить ресурсы. И начать работы немедленно, не дожидаясь окончательного завершения войны. Время — это ресурс, которого у нас нет.

— И кто, по-вашему, должен возглавить эту комиссию? — спросил граф Торнхилл. Его тон был вежливым, но в нём сквозила лёгкая ирония, с которой опытный политик обращается к неофиту, ещё не доказавшему свою компетентность.

— Я, — ответила Фия. — С вашего позволения и с одобрения его величества.

Шепотки в зале усилились. Граф Рочестер демонстративно фыркнул, хотя и не сказал ни слова — просто издал короткий, презрительный звук. Баронесса Элинор Уэстбрук, пожилая дама с лицом, напоминающим печёное яблоко, и острым языком, который она не стеснялась пускать в ход, подалась вперёд и произнесла громко, так, чтобы слышали все:

— Леди Блэкторн, при всём моём уважении к вашему отцу и к вашему дому, не кажется ли вам, что руководство столь важной комиссией требует определённого… жизненного опыта? Вы молоды. Вы только начинаете вникать в дела. Не слишком ли самонадеянно с вашей стороны претендовать на такую должность?

Фия повернулась к ней. Её лицо осталось спокойным, но взгляд стал чуть более острым.

— Леди Уэстбрук, — ответила она, — вы совершенно правы в том, что опыт важен. Но опыт не всегда измеряется годами. Он измеряется готовностью принимать решения и нести за них ответственность. Я была в Истенхольме, когда на него напали. Я видела разрушения своими глазами. Я знаю людей, которые там живут, и знаю, что им нужно. Скажите, многие ли из присутствующих здесь могут сказать о себе то же самое?

Леди Уэстбрук поджала губы, но не нашлась с ответом. Граф Рочестер, однако, решил поддержать коллегу.

— И тем не менее, — произнёс он, — восстановление заводов — это в первую очередь вопрос финансов и логистики, а не личных впечатлений. Вы предлагаете потратить значительные средства казны на проект, который может не окупиться в обозримом будущем. Каковы ваши расчёты? Каков ожидаемый срок возврата инвестиций?

Фия не дрогнула. Она ожидала этого вопроса.

— Расчёты, граф Рочестер, — сказала она, — у меня есть. И я готова предоставить их совету в письменном виде. Но если говорить кратко: по моим оценкам, восстановление ключевых цехов Истенхольма займёт от трёх до пяти месяцев. При условии бесперебойных поставок ресурсов из Гипериона, разумеется. Окупаемость — от восьми до двенадцати месяцев после запуска. Это оптимистичный прогноз. Пессимистичный — полтора года. Но даже в пессимистичном сценарии это быстрее, чем строить новые заводы с нуля, на что ушли бы годы.

Рочестер хотел возразить, но Фия не дала ему такой возможности.

— А теперь позвольте спросить вас, граф, — продолжила она, и в её голосе прорезалась сталь, которую она унаследовала от отца. — Сколько ещё времени вы готовы ждать, пока наши враги наращивают силы? Пока Рокбэлл создаёт новые армии? Пока Заратрас готовит вторжение? Мы не можем позволить себе роскошь ждать. Каждый день промедления — это день, который работает против нас.

В зале стало тихо. Очень тихо. Даже граф Рочестер, казалось, на мгновение потерял дар речи. Графиня Монтгомери перестала перебирать чётки и уставилась на Фию с выражением, в котором смешались удивление и невольное уважение. Барон Уинтерс перестал писать и поднял голову. Виконт Эштон смотрел на Фию с откровенным восхищением.

Альберт Лангр едва заметно кивнул. Его пальцы, державшие трубку, замерли.

— Предложение леди Блэкторн имеет рациональное зерно, — произнёс он. — Я поддерживаю.

Людвиг, сидевший в своём кресле с видом человека, который изо всех сил старается не показать свою неуверенность, перевёл взгляд с Альберта на Фию и обратно.

— Я согласен с регентом, — сказал он. — Предложение принято.

Обсуждение продолжилось. Следующим пунктом повестки был вопрос о дирижаблях, и здесь Фия снова взяла слово. Она заговорила о том, что дирижабли, которые до сих пор использовались в основном планировались для грузовых перевозок и церемониальных целей — их запускали на праздниках, украшая гирляндами и флагами, и они величественно проплывали над городом под восторженные крики толпы, — могут стать эффективным инструментом наблюдения за передвижениями войск противника. Что их мобильность и высота полёта позволяют заметить вражескую армию задолго до того, как она приблизится к границам. Что это даст время на подготовку обороны и спасёт тысячи жизней.

— Кроме того, — добавила она, — необходимо увеличить число дирижаблей. Сейчас их слишком мало. Около десятка на всю Империю — это капля в море. Я предлагаю выделить средства из казны на строительство дополнительных верфей и подготовку пилотов.

На этот раз возражений было больше. Граф Рочестер, владелец крупнейших судостроительных верфей, поднялся со своего места. Его холодные голубые глаза сверкнули в свете люстр.

— Леди Блэкторн, — произнёс он, и его тон был гораздо более резким, чем раньше, — строительство дирижаблей — это не просто дорогое предприятие. Это чудовищно дорогое предприятие. Вы представляете себе стоимость одного дирижабля? Вы знаете, сколько времени уходит на его постройку? Вы хоть раз видели, как работает дирижабельная верфь?

— Нет, граф Рочестер, — спокойно ответила Фия. — Не видела. Но я изучала отчёты. Стоимость одного дирижабля составляет примерно сто тысяч золотых. Постройка занимает от полугода до года в зависимости от размера и оснащения. Я понимаю, что это значительные расходы. Но давайте сравним их с расходами на войну. Один день боевых действий обходится казне в сумму, сопоставимую со стоимостью двух-трёх дирижаблей. А если дирижабли позволят нам заметить врага на марше и подготовиться к обороне — они окупятся в первый же месяц.

Рочестер нахмурился. Его тонкие губы сжались в нитку.

— Подготовка пилотов займёт годы, — вставил барон Эшфорд, отвечавший за транспортное сообщение. — У нас нет столько времени. Пилотов дирижаблей готовят по пять-семь лет. Это штучная профессия. Если мы начнём обучение сейчас, мы получим готовых пилотов уже после того, как война, возможно, закончится.

— Значит, нужно ускорить подготовку, — парировала Фия. — Сократить учебную программу до минимума, необходимого для выполнения разведывательных задач. Отсечь всё лишнее. Дирижаблю для наблюдения не нужен пилот, способный выполнять фигуры высшего пилотажа. Ему нужен пилот, способный подняться на заданную высоту, продержаться в воздухе несколько часов и вернуться на базу. Этому можно научить за шесть месяцев.

— Шесть месяцев! — фыркнул Рочестер. — Вы говорите о человеческих жизнях, леди Блэкторн. Дирижабль — сложная машина. Ошибка пилота может стоить жизни не только ему самому, но и экипажу. И сам дирижабль — сто тысяч крон, как вы изволили заметить, — рухнет на землю грудой обломков.

— Ошибка полководца, который вовремя не заметил приближение вражеской армии, может стоить жизни тысячам людей, — ответила Фия. — Дирижабли — это не роскошь, граф Рочестер. Это необходимость. И если вы отказываетесь это признать, то, возможно, дело не в стоимости, а в чём-то другом.

Рочестер побагровел. Его холёные пальцы сжались в кулаки. По залу пробежал гул — одни дворяне перешёптывались, обсуждая дерзость Фии, другие смотрели на неё с плохо скрываемым восхищением. Графиня Монтгомери перестала перебирать чётки и теперь сидела неподвижно, переводя взгляд с Фии на Рочестера и обратно, словно наблюдала за захватывающим поединком. Барон Уинтерс, всегда мрачный и немногословный, неожиданно подал голос:

— Леди Блэкторн права. Флот нуждается в воздушной разведке. Мои корабли слепы без глаз. Если дирижабли смогут обеспечить наблюдение — я за.

Рочестер резко повернулся к нему, но ничего не сказал. Вместо него заговорила леди Уэстбрук:

— Я поддерживаю леди Блэкторн, — произнесла она, и в зале наступила тишина. — Не потому, что я разделяю её оптимизм по поводу сроков обучения пилотов. А потому, что она говорит дело. Мы слишком долго сидели сложа руки и надеялись, что всё как-нибудь само уладится. Не уладилось. Пришло время действовать.

Её поддержка стала неожиданностью для многих. Леди Уэстбрук была известна своим консерватизмом и тем, что редко поддерживала молодых реформаторов. Но сейчас она сидела, выпрямив спину, и смотрела на Фию с выражением, в котором читалось почти материнское одобрение.

— Я тоже за, — подал голос виконт Эштон, и его голос, хотя и дрожал от волнения, прозвучал достаточно громко, чтобы его услышали все. — Леди Блэкторн говорит разумные вещи. И я считаю, что нам стоит к ней прислушаться.

— Поддерживаю, — кратко бросил барон Уинтерс, снова уткнувшись в свою записную книжку.

Граф Торнхилл медленно, очень медленно кивнул.

— Я скептически отношусь к идее дирижаблей, — сказал он. — Но аргументы леди Блэкторн заслуживают внимания. Я предлагаю создать пробную эскадрилью из трёх дирижаблей и посмотреть на результаты. Если они окажутся эффективными — расширить программу. Если нет — мы потеряем не так уж много.

Это был компромисс. Не совсем то, чего хотела Фия, но достаточно близко. Она кивнула.

— Я согласна на пробную эскадрилью, — сказала она. — При условии, что средства на неё будут выделены немедленно, а не после очередного заседания.

— Принято, — произнёс Альберт Лангр, и его голос поставил точку в дискуссии. — Средства будут выделены. Верфи получат заказы. Обучение пилотов начнётся в ближайшие недели.

Обсуждение продолжалось ещё долго. Говорили об аграрных вопросах — несколько поселений на востоке пострадали от засухи, и нужно было решить, как распределить зерно из государственных резервов, чтобы не допустить голода и, как следствие, новых восстаний. Говорили о беженцах — тысячах людей, покинувших свои дома из-за атак Рокбэлла и теперь живущих во временных лагерях вокруг Креатоса. Говорили о налогах — некоторые дворяне требовали снижения налогового бремени, ссылаясь на военные убытки, другие возражали, что казне, наоборот, нужны средства для подготовки к войне.

Фия участвовала во всех этих обсуждениях. Она говорила меньше, чем маститые политики, но каждое её слово било в цель. Когда граф Торнхилл предложил повысить пошлины на импорт зерна из Уитграунда — якобы для защиты внутреннего рынка, — она напомнила, что Талриан сейчас нуждается в поддержке, а не в экономическом давлении, и что его порты — ключевой канал снабжения для всей Империи. Когда баронесса Уэстбрук заговорила о необходимости ужесточения цензуры для борьбы с «паникёрскими настроениями» в народе, Фия мягко возразила, что паника растёт там, где нет информации, и что лучший способ борьбы со слухами — это открытость и честность власти. Когда Рочестер снова попытался саботировать обсуждение, вставив язвительный комментарий о «некомпетентности дилетантов», Фия просто посмотрела на него и ничего не сказала — но её молчание было красноречивее любых слов.

И постепенно, слово за словом, аргумент за аргументом, она переламывала ситуацию. К концу обсуждения даже те, кто изначально смотрел на неё с пренебрежением, слушали её с уважением. Виконт Эштон, улучив момент, подошёл к ней во время короткого перерыва и, запинаясь, выразил своё восхищение. Леди Уэстбрук задержалась у её кресла и сказала вполголоса: «Ваша мать гордилась бы вами, леди Фиомела». Граф Торнхилл, проходя мимо, бросил короткое: «Неплохо для первого раза. Посмотрим, что будет дальше». Даже Рочестер, всё ещё кипящий от ярости, воздержался от новых выпадов.

Альберт Лангр, наблюдавший за всем этим со своего места, позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Он не комментировал происходящее, но его пальцы, державшие трубку, расслабились. Он явно был доволен тем, как прошло собрание.

В завершение собрания император Людвиг поднялся со своего места. Он обвёл взглядом зал — душный, наполненный запахами дорогого парфюма, пота и горячего воска от свечей, — и заговорил. Его голос, всё ещё неуверенный, но окрепший за последние дни, прозвучал под сводами зала достаточно громко, чтобы его услышали все.

— Сегодня мы обсудили много важных вопросов, — сказал он. — И я хочу особо отметить, что многие из наиболее ценных предложений были выдвинуты леди Фиомелой Блэкторн. Её вклад в работу этого собрания трудно переоценить. Я благодарю её — и как император, и как человек, который видит, как тяжело даётся ей каждое слово, каждый жест, каждый час, проведённый в этом зале. Леди Блэкторн, вы — пример для всех нас. Ваша стойкость перед лицом испытаний, ваш ум и ваша решимость заслуживают самого глубокого уважения.

Он покосился на своего регента и получил в ответ удовлетворительный кивок.

— Следующее собрание состоится завтра утром, — продолжил Людвиг. — Нам предстоит обсудить вопросы мобилизации и обороны границ. Я прошу всех глав родов и руководителей ведомств подготовить соответствующие отчёты. И я надеюсь, что завтра мы продолжим работу с той же продуктивностью, что и сегодня. А сейчас — все свободны.

Зал начал пустеть. Дворяне покидали его, обсуждая услышанное, и теперь в их голосах не было прежнего скепсиса по отношению к Фие. Она слышала обрывки фраз: «…никогда бы не подумал, что дочь Блэкторна…», «…если так пойдёт дальше, этот род снова будет на вершине…», «…надо бы наладить с ними отношения, пока не поздно…», «…а Рочестер-то как взбесился, вы видели?..», «…старая гвардия уходит, молодая наступает…». Она слышала их и ничего не отвечала. Только смотрела прямо перед собой, в её глазах горел холодный огонь.

Альберт Лангр подошёл к императору и что-то тихо сказал ему. Людвиг кивнул, и они вдвоём удалились через боковую дверь — очевидно, обсуждать что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Кассиан встал за спинкой кресла Фии и покатил его к выходу. На его лице сияла сдержанная, но гордая улыбка — та самая, которую Фия помнила с детства, с тех времён, когда отец возвращался домой после удачных переговоров и, не говоря ни слова, садился рядом с ней и просто молчал, излучая тепло и уверенность.

— Ты выглядишь довольным, отец, — спросила Фия, не оборачиваясь.

Кассиан кашлянул, словно пытаясь скрыть смущение, но улыбка не исчезла.

— Доволен? — переспросил он. — Я горжусь тобой, Фия. Сегодня ты показала себя истинной наследницей дома Блэкторн. Не просто дочерью герцога — а лидером. Человеком, который может вести за собой. Ты заставила замолчать Рочестера — а это, поверь мне, удаётся немногим. Ты получила поддержку Уэстбрук, которая обычно не поддерживает никого моложе шестидесяти. Ты превратила собрание старых интриганов в конструктивное обсуждение. И как отец, и как глава рода, я очень горжусь тобой.

Фия слегка улыбнулась — одними уголками губ.

— Я просто делала то, что должна была делать, — сказала она.

— Я учил тебя многому. Но тому, что ты показала сегодня, — этому нельзя научить. Это либо есть, либо нет. У тебя есть. — Кассиан наклонился и поцеловал дочь в макушку. — А теперь поехали домой. Ты заслужила отдых.

Они покинули зал заседаний, и двери за ними закрылись с глухим, торжественным стуком.

...

Река была небольшой и мелкой — в самом глубоком месте вода едва доходила до колена. Она бежала по каменистому руслу, журча и переливаясь, и в её прозрачной толще были видны гладкие голыши, отполированные за столетия до блеска. Над рекой склонялись ивы, их длинные, тонкие ветви свисали до самой воды, словно женщины, полощущие волосы. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало всё вокруг в мягкие золотисто-розовые тона.

Сандор стоял на берегу, держа свою гнедую кобылу под уздцы, и смотрел на дорогу, убегавшую вперёд, к горизонту. Где-то там, за холмами и перелесками, скрывался Гиперион. До него оставалось меньше суток пути — если не жалеть коней, если не останавливаться на ночлег. Сандор готов был так и сделать. Ему не терпелось добраться до столицы, передать послание короля Мартина, доложить о том, что они видели в Талриане, и… увидеть её. Этого он не говорил вслух, но Даниэль всё понимал.

— Мы уже почти прибыли, — сказал Сандор. Его голос звучал напряжённо, и он сам это слышал. — Нужно поторопиться.

Даниэль, стоявший по другую сторону от своей лошади — стройной вороной кобылы с белой отметиной на лбу, — даже не поднял головы. Он методично протирал очки краем плаща, его лицо без них казалось более молодым, почти юношеским, несмотря на тёмные круги под глазами.

— Я понимаю, что ты больше переживаешь за эту свою Фию, чем за Талриан, — произнёс он лениво, растягивая слова, — но нужно дать лошадям хоть немного отдыха. В лучшем исходе мы прибудем в Гиперион завтра утром. А если сейчас загоним лошадей, то два-три дня будем идти пешком. И толку от нас тогда будет примерно столько же, сколько от лошади, которую мы загоним.

Сандор хотел возразить, но осёкся. Лошади и так выглядели измученными: бока их вздымались и опускались, как кузнечные меха, а с губ срывалась пена. Ещё несколько часов такой скачки — и они действительно падут. А пешком до Креатоса они будут идти не два дня, а все четыре.

— Ладно, — сказал он. — Ты прав. Дадим им отдохнуть.

Он отпустил уздечку и принялся проверять седло на своей кобыле — подтянул подпругу, поправил стремя, проверил крепление подседельных сумок. Его пальцы двигались неловко, это явно было ему в новинку.

Даниэль наблюдал за ним поверх только что надетых очков.

— Знаешь, — произнёс он, — ты и так постоянно проверяешь своё снаряжение. Копьё, кейс, броню. Теперь ещё и седло. Может, оставишь хотя бы бедную лошадь в покое? Она не виновата в том, что ты нервничаешь.

Сандор раздражённо цыкнул.

— Да, я нервничаю, — сказал он. — А это помогает успокоиться. Если тебе не нравится — не смотри.

— Я просто констатирую.

Некоторое время они стояли молча. Река журчала, лошади пили, где-то в ивах пела какая-то птица — тонкий, переливчатый свист, который казался странно неуместным после того, что они видели в Талриане. Сандор смотрел на воду и думал о том, что эта река, наверное, течёт уже сотни лет — точно так же, как текла до него, до Империи, до драконов. И будет течь после.

Даниэль нарушил тишину первым.

— Пожалуй, пора бы уже и спросить, — произнёс он. — Перед тем как примчаться к тебе в порту, я видел чёрное пламя. То самое, которое… — Он замялся, подбирая слова. — Насколько я знаю, власть над таким пламенем была лишь у одного человека. Но старик погиб в Истенхольме.

Сандор продолжал смотреть на реку. Лицо его оставалось неподвижным, но в уголках глаз что-то дрогнуло — то ли боль, то ли память о боли. Прошло уже порядочно времени с того дня, и рана, оставленная смертью Отто, начала понемногу затягиваться. Не зажила — такие раны не заживают. Но теперь он мог говорить об этом, не чувствуя, как внутри что-то ломается.

— Я сам не понимаю, как это возможно, — сказал он. — Что это был за маг — не знаю. На нём была маска. Серебряная, гладкая, без опознавательных знаков. Но я точно уверен, что это было пламя Отто. Я видел его слишком много раз, чтобы ошибиться. Как оно пожирает всё вокруг, не оставляя даже пепла. Это оно.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Отто рассказывал мне, как два столетия назад проводили эксперименты с вживлением кристаллов в людей, чтобы создать искусственных магов. Первородные кристаллы — сердечные, содержащие суть, магию и волю дракона. Детям вживляли их, и девятьсот девяносто девять из тысячи умирали. Выжившие обретали чудовищную силу. Их называли Косами Смерти. Отто был Третьей Косой. Той, что владела Драконьим Пламенем. И он рассказал мне, что это пламя — не просто магия. Это часть драконьей воли.

Даниэль поправил очки и кивнул.

— Я в курсе о так называемой «ереси», как её называют в Заратрасе, — сказал он. — И о создании Кос Смерти. Старейшина Рувольд, мой наставник, рассказывал мне об этом — правда, в своей собственной интерпретации. Но из того, что я слышал от тебя и от старика, я сделал вывод, что один из Кос был моим отцом. Джеймс Драгонхуд, Пятая Коса Смерти. И именно от него я получил власть над чёрным льдом. Это наследственная сила. Часть Первородного кристалла, которая передалась мне по крови.

— Я так и не понял всего до конца, — сказал Сандор. — Отто пытался объяснить, но в его объяснениях всегда было больше загадок, чем ответов. Я понял лишь, что для него эта сила стала проклятьем. Он нёс его на себе до самого конца. Но после смерти, его кристалл не умер вместе с ним. Рокбэлл забрал его.

— И теперь, — подхватил Даниэль, — появился кто-то ещё с таким же пламенем. Значит, кристалл Отто вживили кому-то другому. И судя по тому, что ты видел, этот кто-то — один из тех троих в масках, что атаковали Талриан.

— Похоже на то. — Сандор потёр лицо ладонью. — Этот ублюдок Рокбэлл создаёт новых Кос Смерти. Технология, которую считали утраченной, снова работает. И мы не знаем, сколько у него кристаллов. Сколько драконьих искр он уже использовал. И сколько полу-драконов сможет создать.

Даниэль молчал. Его лицо, обычно выражавшее скуку или презрение, теперь было серьёзным — почти мрачным. Он смотрел на реку, на золотистые блики, играющие на воде, и о чём-то думал.

— Если это так, то всё очень плохо, — произнёс он наконец. — Каждая Коса Смерти — это оружие массового поражения. Один Отто мог в одиночку сдерживать целую армию. Если у Рокбэлла их несколько — и если они лояльны ему так же, как тот парень в маске, — то у нас серьёзные проблемы.

— У нас всегда были серьёзные проблемы, — сказал Сандор. — Просто теперь мы опасно близко к дну.

Лошади закончили пить. Гнедая кобыла подняла голову, с её губ стекали капли воды, и она фыркнула — негромко, почти благодарно. Вороная последовала её примеру. Обе выглядели немного отдохнувшими, готовыми продолжать путь.

Сандор взялся за луку седла и запрыгнул на лошадь — на этот раз гораздо увереннее, чем в Талриане. Приземлился в седло с глухим стуком, но без прежней неуклюжести. Колени сжали бока лошади, поводья легли в ладонь привычной тяжестью. Рядом Даниэль взлетел в седло одним лёгким, текучим движением — словно его тело и лошадь были созданы друг для друга.

— Нужно донести эту информацию до Гипериона, — сказал Сандор. — И чем быстрее, тем лучше.

— Согласен, — ответил Даниэль. — В кои-то веки мы с тобой пришли к единому мнению. Это даже пугает.

— Заткнись.

— Не дождёшься.

Они одновременно пришпорили лошадей. Копыта ударили о землю, поднимая облака пыли, и обе лошади рванулись вперёд, набирая скорость. Дорога стелилась под ними, как бесконечная серая лента, и ветер свистел в ушах, заглушая все звуки, кроме стука копыт и тяжёлого дыхания животных. Впереди, за холмами, скрывался Гиперион. Впереди были ответы, решения и — возможно — надежда.