Этерион III

Время начинало терять смысл.

Сандор не мог сказать, сколько минут или часов прошло с того момента, как туман поглотил Даниэля. Возможно, минуло всего четверть часа — но в этом лесу четверть часа ощущались как вечность, спрессованная в тугой комок забивший уши, нос и рот. Возможно, прошли сутки. А возможно — и эта мысль пугала больше всего, — возможно, время здесь действительно текло иначе, подчиняясь не законам физики, а чему-то иному, более древнему и менее понятному.

Туман не просто окутывал тело — он проникал внутрь. Сандор чувствовал его в лёгких: каждый вдох был влажным, тяжёлым, словно он вдыхал не воздух, а взвесь мельчайших капель, насыщенных чем-то горьковатым, отдающим прелой листвой и незнакомыми пряностями. Холод пробирался под плащ, лип к коже, заставляя мышцы мелко дрожать даже в те моменты, когда Сандор пытался убедить себя, что ему не холодно. Холод шёл изнутри, из той точки под сердцем, где последние недели поселилась пустота, и теперь эта пустота разрасталась, заполняя всё тело ледяной изморозью отчаяния.

Он шёл уже неизвестно сколько. Ноги двигались механически, переступая через невидимые корни, оступаясь на скользкой хвое, натыкаясь на стволы, возникающие из тумана так внезапно, словно деревья сами перемещались, играя с ним в жестокую игру. Несколько раз он падал — колени ударялись о скрытые туманом камни, ладони скребли по влажной земле, — и каждый раз поднимался, потому что останавливаться было нельзя. Если остановиться, туман сожрёт его окончательно. Сандор начинал осознавать это с той же абсолютной уверенностью, с какой знал, что вода мокрая, а огонь горячий. Остановка означала смерть. Или, что хуже, безумие.

Кричать было бесполезно. Он пробовал — в первые минуты, когда ещё теплилась надежда докричаться до Даниэля. Открывал рот, напрягал связки, выталкивал воздух — и звук умирал, не долетев и до ближайшего дерева. Туман пожирал голос так же жадно, как пожирал свет. Сандор слышал собственный крик как будто из-под толщи воды — глухой, искажённый, лишённый всякой силы. И в ответ ему приходила тишина, агрессивная тишина, которая давила на барабанные перепонки, вызывая ощущение, будто уши залиты воском.

Но тишина не была полной.

Потому что из тумана доносились голоса.

Сначала Сандор подумал, что это вернулся Даниэль. Он остановился, прислушался, и сердце пропустило удар, когда он различил знакомые интонации. Только это был не Даниэль. Это был Отто.

— Сержантик, — донеслось слева, хрипло, с той особенной издёвкой, которую Отто оттачивал десятилетиями. — Ты куда запропастился, засранец? Думаешь, я тут один с этими ублюдками разберусь?

Сандор рванулся на голос, забыв об осторожности. Ветки хлестнули его по лицу, оставив на щеке кровоточащую царапину. Он вытянул руки вперёд, пытаясь нащупать Отто в серой мгле, но пальцы сомкнулись только на пустоте.

— Отто! — заорал он, но крик снова утонул в ватной тишине. — Отто, где ты?

Голос Отто зазвучал снова — теперь справа, потом сзади, потом отовсюду сразу:

— Ты опоздал, сержантик. Как всегда опоздал. Я же просил тебя — прикрывай спину. А ты что? Стоял и смотрел. Стоял и смотрел, как я превращаюсь в пыль. Хорош телохранитель, ничего не скажешь.

— Я не мог… — начал Сандор, но слова застряли в горле.

— Не мог? — Голос Отто стал жёстче, злее, утратил издёвку и наполнился такой болью, что у Сандора подогнулись колени. — Ты всё мог! Ты просто стоял! Ты смотрел, как этот ублюдок произносит слова, и ничего не сделал! Ни-че-го!

— Я НЕ ЗНАЛ! — закричал Сандор, и на этот раз его голос пробился сквозь туман — тонкий, срывающийся, полный отчаяния. — Я не знал, что он может такое! Я не знал!

Тишина. А потом из тумана заговорил другой голос — мягкий, интеллигентный.

— Знание — это ответственность, Сандор. Я пытался тебе объяснить. Помнишь? Ещё в карете, по пути в Талриан. Я говорил тебе, что мир сложнее, чем ты думаешь. Что в нём есть вещи, которые не укладываются в твою солдатскую картину. Ты не слушал. Тебе было скучно. Тебе всегда было скучно, когда я говорил.

— Винсент… — прошептал Сандор.

— Ты мог бы спасти меня. — Голос Винсента стал тише, печальнее. — Если бы ты был чуть быстрее. Если бы ты вернулся раньше. Если бы ты не оставил нас. Я бы сейчас сидел в своей библиотеке, пил чай с бергамотом и перебирал бумаги. А вместо этого моё тело похоронено в мёрзлой земле, и мои бумаги гниют где-то под руинами Истенхольма. Ты мог бы спасти меня, Сандор. Но ты не сделал этого.

— Я пытался…

— Недостаточно.

Голоса начали наслаиваться. Отто и Винсент говорили одновременно, их слова смешивались в неразборчивый гул, из которого вырывались отдельные фразы — «подвёл», «не успел», «смотрел и ничего не делал», — и каждая фраза была как удар ножом. Сандор зажал уши ладонями, но голоса проникали сквозь пальцы, сквозь кости черепа, звучали прямо внутри головы.

А потом к ним присоединились другие.

— Сандор, сынок, помоги нам! — Голос матери, который он помнил с детства, — тёплый, чуть хрипловатый от постоянного кашля, вызванного заводской пылью. — Здесь так жарко! Балка придавила мне ноги! Я не могу выбраться! Сандор, где ты? Почему ты не идёшь?!

Отец не говорил ничего — только хрипел. Этот хрип Сандор помнил слишком хорошо: он слышал его в тот день, когда видел его последний раз. Хрип медленно умирающего. Все это, было начато в попытке заработать денег на лечение отца.

— Папа… — выдохнул он. — Мама…

— Ты бросил нас! — Голос матери стал визгливым, надрывным. — Ты был рядом, ты мог помочь! Но ты просто стоял и смотрел! Прихвостень "Серых плащей!" Ты позволил нам сгореть!

— Я бежал как мог! — закричал Сандор, и слёзы брызнули из глаз. — Я не мог ничего исправить! Когда я прибежал дом уже рухнул! Вы были уже мертвы!

— Оправдания! — рявкнул Отто.

— Всегда одни оправдания! — вторил ему Винсент.

— Ты всех нас подвёл! — закричала мать. — Всех! Ты должен был умереть, а не мы! Ты! Ты!

Сандор бежал. Он не помнил, когда начал бежать, — просто в какой-то момент ноги сами понесли его прочь от голосов, прочь от обвинений, прочь от всего этого кошмара. Он нёсся сквозь туман, не разбирая дороги, врезаясь в деревья, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь и снова падая. Ветки хлестали его по лицу, раздирая кожу на щеках и лбу. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но он продолжал бежать, потому что остановиться означало снова услышать их. А он больше не мог. Не мог выносить этот хор мёртвых голосов, эту симфонию вины, которая звучала у него в голове непрерывно, днём и ночью, во сне и наяву.

Он не знал, сколько длился этот бег. Минуты, часы, дни — понятия не имели значения. Туман оставался всё таким же густым, и голоса не отставали. Они преследовали его, как свора гончих, идущих по кровавому следу.

— Сандор! Помоги нам! Сандор! Спаси нас!

— Ты трус!

— Ты ничтожество!

— Ты должен был умереть!

В какой-то момент силы кончились. Не постепенно — разом, как будто кто-то перерезал нить, удерживающую его тело в вертикальном положении. Ноги подогнулись, и Сандор рухнул на колени прямо в мокрую хвою. Руки сами собой потянулись к ушам, ладони прижались к вискам с такой силой, что в глазах заплясали красные круги. Он зажмурился, сжался в комок, пытаясь сделаться как можно меньше, пытаясь исчезнуть, раствориться, перестать быть.

Но голоса не умолкали.

— Смотрите на него! — смеялся Отто. — Храбрый сержант! Гроза Айронфорджа! На коленях, трясётся, как портовая шлюха!

— Я всегда знал, что ты сломаешься, — печально говорил Винсент. — Такие, как ты, всегда ломаются. Слишком много чувств, слишком мало дисциплины ума.

— Сынок… — плакала мать. — Почему ты не спас нас, сынок? Почему?

Сандор закричал. Это был вой, звериный, утробный, вырывающийся из самой глубины существа. Он кричал, пока не сорвал голос, пока из горла не начал вырываться только сип. А потом наступила тишина.

Он открыл глаза.

Перед ним стояла фигура.

Сначала она была бесформенной — просто сгусток тумана, более плотный, чем окружающая мгла. Но этот сгусток двигался, перетекал, менял очертания. Лицо Отто — морщинистое, с крючковатым носом и вечной циничной усмешкой. Затем лицо Винсента — тонкое, интеллигентное. Затем лицо матери — измученное, со следами ожогов на щеках. Затем лицо отца — суровое, с седыми висками и глазами, полными немого упрёка. Лица сменяли друг друга всё быстрее, сливаясь в мельтешение, пока наконец фигура не замерла, приняв окончательную форму.

Сандор смотрел на самого себя.

Двойник стоял в двух шагах — точная копия, до мельчайших деталей. Тот же лёгкий плащ с металлическими вставками. То же эфирное копьё за спиной. Тот же шрам на подбородке, оставшийся после драки в казармах много месяцев назад. Даже выражение лица было таким же — усталым, мрачным, с тёмными кругами под глазами, которые не исчезали уже несколько недель.

Но в этом лице была одна деталь, которой у самого Сандора никогда не было. Двойник улыбался. Нехорошей, неестественной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Улыбкой куклы, вырезанной из дерева неумелым резчиком.

— Ну что, Сандор? — спросил двойник голосом Сандора. Тембр, интонации, даже лёгкая хрипотца — всё было абсолютно идентично. — Узнаёшь?

Сандор не ответил. Он не мог. Голосовые связки всё ещё болели после крика, а разум отказывался принимать происходящее. Он просто стоял на коленях, опустив руки, и смотрел на своё собственное лицо, искажённое чужой усмешкой.

— Ты никогда не отмоешься от этого, — произнёс двойник, начиная медленно обходить Сандора по кругу. Его шаги не производили ни звука, ноги не оставляли следов на влажной земле. — Ты всех подвёл. Ты во всём виноват. Ты должен был умереть, а не они. Разве это не правда? Разве не об этом ты думаешь каждый день? Каждую ночь? Каждую минуту, когда остаёшься наедине с собой?

— Заткнись, — просипел Сандор.

— Заткнуться? — Двойник остановился прямо перед ним и наклонился, приблизив лицо почти вплотную. Сандора обдало запахом — странным, неживым, каким-то стерильным, как от старого пергамента. — Я не могу заткнуться, Сандор. Потому что я — это ты. Я — та часть тебя, которую ты пытаешься похоронить. Та часть, которая знает правду. А правда в том, что ты — ошибка. Ты должен был умереть ещё тогда, в Айронфордже, вместе с семьёй. Ты должен был умереть в Истенхольме, вместе с Отто и Винсентом. Ты должен был пострадать вместо Фии. Но ты живёшь. Почему? По какому праву ты живёшь, когда они мертвы?

Каждое слово било, как кувалдой по наковальне. Сандор чувствовал, как внутри что-то ломается — что-то, что удерживало его рассудок на месте. Он снова зажал уши, но голос двойника звучал прямо в голове, и никакие ладони не могли его заглушить.

— Ты знаешь, что Фия никогда не встанет? — продолжал двойник, и теперь его улыбка стала шире, обнажив зубы. — Ты знаешь, что её позвоночник повреждён необратимо? Она не говорила об этом, но ты-то знаешь. Ты знаешь, что каждый раз, когда она смотрит на тебя, она видит человека, который не смог её защитить. И она права. Ты не смог. Ты никогда ничего не мог.

— Хватит… — Голос Сандора сорвался на шёпот.

— А Лиам? Твой брат, которого ты так долго искал? Где он, ты знаешь? Успеешь ли ты спасти, хотя бы, его? Ты не можешь спасти Лиама. Ты не можешь воскресить Отто. Ты не можешь исцелить Фию. Ты не можешь вообще ничего.

Сандор почувствовал, как из носа потекло что-то тёплое. Он машинально поднёс руку к лицу и отдёрнул её — пальцы были в крови. Тёмно-красной, почти чёрной в сером свете тумана. Кровь капала на колени, на землю. Он смотрел на неё и не мог понять, почему это происходит. Может быть, лопнул сосуд от напряжения. Может быть, туман воздействовал на него не только психологически, но и физически. А может быть, его тело просто решило сдаться.

— Вот видишь? — Двойник выпрямился и скрестил руки на груди. — Даже твоё тело больше не хочет с тобой сотрудничать. Ты разваливаешься, Сандор. На куски. На осколки.

Сандор поднял голову. В глазах его стояли слёзы — не от жалости к себе, а от боли, которая стала невыносимой. Двойник смотрел на него сверху вниз с выражением, которое трудно было описать. Не торжество. Скорее — удовлетворение. Как у учёного, который довёл эксперимент до логического завершения.

— Ты сломался, — констатировал двойник. — Я знал, что так будет. Вы все ломаетесь. Рано или поздно.

И мир провалился в темноту.

Кошмары, пришедшие на этот раз, были хуже всего, что Сандор видел раньше. Они не были похожи на обычные сны — путанные, обрывочные, размытые по краям. Нет. Эти видения были острыми, как бритва, и детализированными до мельчайших подробностей. Он чувствовал запахи — запах горелого мяса, запах свежей крови, запах эфира, похожий на озон после грозы. Он слышал звуки — треск пламени, хруст костей, предсмертные хрипы. Он ощущал текстуры — шершавую поверхность обломков, липкую влагу крови на ладонях, горячий воздух, обжигающий лёгкие.

Винсент Лорен стоял перед ним — целый, невредимый, в своём безупречном костюме, с портфелем в руке. А потом его тело — без предупреждения, без видимой причины — разорвалось с влажным, чавкающим звуком, от которого желудок Сандора сжался в тугой комок. Левая половина барона начала заваливаться вперёд, правая — оседать назад, а между ними, в разрыве, было видно всё — внутренности, позвоночник, перерезанные артерии, из которых фонтаном била кровь. Глаза Винсента остались открытыми. Они смотрели на Сандора с выражением вежливого недоумения — как будто даже после смерти дипломат хотел задать вопрос, но не решался нарушить этикет.

— Почему? — спросили его мёртвые губы. — Почему ты не спас меня, Сандор? Я думал, мы друзья.

Родители были следующими. Они лежали под обломками горящего дома, в Айронфордже. Балка, придавившая мать, всё ещё горела, и пламя лизало её ноги, превращая плоть в обугленные головешки. Запах был невыносимым — сладковатым, тошнотворным, каким всегда пахнет горящая человеческая плоть. Отец был придавлен той же балкой, но он ещё жил — его грудь судорожно вздымалась, а изо рта вырывались булькающие звуки, в которых с трудом угадывались слова.

— Сы… нок… по… моги…

Мать повернула голову — шевелюра её уже занялась, и волосы горели, как факел, — и посмотрела на Сандора. Глаза её были полны не боли, а удивления. Детского, наивного удивления.

— Ты же здесь, — сказала она. — Ты можешь помочь. Просто подними балку. Это же так просто.

Сандор попытался шагнуть вперёд, но ноги не слушались. Он попытался протянуть руки, но они налились свинцом. Он попытался закричать, но голос пропал.

— Ты не хочешь нам помочь, — констатировала мать, и её удивление сменилось горечью. — Ты никогда не хотел. Ты всегда думал только о себе.

Отец издал последний хрип и затих. Его глаза остекленели, уставившись в небо, которого не было видно из-за дыма.

А потом появился Отто.

Он стоял посреди улиц Истенхольма — там же, где умер. Только теперь он был один, без врагов, без Рокбэлла, без всего. Просто старик в потёртом плаще, с бутылкой в руке. Он смотрел на Сандора — и в его глазах, всегда циничных, всегда насмешливых, теперь была только боль.

— Сержантик, — сказал он. Голос его был тихим, почти ласковым. — Ты же знал, что так будет.

— Отто… — прошептал Сандор. — Прости меня. Прости, что не смог…

— Не надо. — Отто покачал головой. — Ты сделал всё, что мог. Ты всегда делаешь всё, что можешь. Проблема в том, что этого недостаточно. Этого никогда не было достаточно. — Он поднёс бутылку к губам, сделал глоток, поморщился. — Дрянной самогон. Почти как тот, что ты приносил мне в форте "Серых плащей", помнишь?

Он усмехнулся — коротко, безрадостно, — и вдруг начал рассыпаться. Не как живой человек превращается в труп, а как статуя, вырезанная из песка и пепла. Сначала исчезли пальцы — они обратились в серую пыль, которую подхватил и унёс невидимый ветер. Потом руки, ноги, торс. Отто не кричал. Он просто смотрел на Сандора — и улыбался. Улыбался до самого конца, пока его лицо не осыпалось последним.

— Не привязывайся, сержантик, — донёсся его шёпот из пустоты. — Это дурная привычка.

Потом была Фия.

Она лежала у ног Сандора — изломанная, искалеченная, какой он запомнил её в тот момент, когда он вбежал в поместье Лангра в Истенхольме. Руки её были вывернуты под неестественными углами. Ноги волочились по земле, не способные удержать вес тела. Спина была согнута так, что позвоночник, казалось, вот-вот прорвёт кожу. Но глаза были открыты. И эти глаза смотрели на Сандора.

— Сандор, — произнесла она. Голос её был тихим, спокойным, почти безэмоциональным — таким, каким он стал после ранения. — Почему ты не пришёл? Я ждала тебя. Я ждала, что ты ворвёшься в комнату, защитишь нас.

— Я не смог, — выдавил Сандор.

Её тело начало биться в конвульсиях. Спина выгнулась дугой, руки задёргались, из горла вырвался хрип. Сандор бросился к ней, упал на колени, попытался удержать, но пальцы проходили сквозь неё, как сквозь дым. Он пытался обнять её, пытался прижать к себе, но не мог. Она ускользала, таяла, исчезала, оставляя после себя только эхо собственного голоса:

— Ты бросил меня. Ты всех нас бросил. Ты…

В этот момент — когда отчаяние достигло пика, когда Сандор уже готов был сдаться, позволить тьме поглотить себя окончательно, — он увидел свет.

Он был не ярким. Скорее — мягкое, тёплое свечение, похожее на огонёк свечи в тёмной комнате. Оно исходило откуда-то сбоку, из-за пелены кошмара, и пульсировало — медленно, ритмично, как биение сердца. Сандор сначала не обратил на него внимания — он всё ещё был погружён в ужас происходящего. Но свет не гас. Он становился ярче, настойчивее, и в его лучах кошмары начинали блёкнуть, терять чёткость, как рисунки мелом под дождём.

Сандор заставил себя подняться. Тело было тяжёлым, словно налитым свинцом, а голова кружилась так, что приходилось прилагать усилия, чтобы не упасть снова. Но он встал. И медленно, шаг за шагом, побрёл в сторону света.

Сначала были обрывки.

Фраза Отто, брошенная во время одной из тренировок в Айронфордже — тогда Сандор ещё не знал, кто такой Отто на самом деле, и думал, что это просто старый пьяница, который удивительно хорошо умеет драться. «У воина нет врагов...».

Смех в казармах. Торн, Виллам и Элиас — три сослуживца, с которыми Сандор делил паёк и крышу над головой в первые месяцы службы. Торн рассказывал какую-то похабную историю про дочку трактирщика, и все смеялись, запрокинув головы, и даже Сандор — тогда ещё молодой, не обременённый потерями, — смеялся вместе с ними. Это был хороший вечер. Один из последних хороших вечеров перед тем, как всё пошло под откос.

Танец у костра. Фия — в простом дорожном платье, без своих обычных драгоценностей, с распущенными волосами, которые огонь окрашивал в золото и медь. Она танцевала с ним забыв обо всём. Он тогда ещё подумал: «Запомни этот момент. Что бы ни случилось дальше — запомни, как она улыбается, когда счастлива».

И наконец — крик Отто в поместье Лангра, в Истенхольме, когда Сандор, сломленный болью и увиденным ужасом, сидел на полу и не мог заставить себя двигаться. «Приди в себя! Подбери сопли и вставай!»

Сандор открыл глаза.

Туман всё ещё был здесь — такой же густой, такой же непроглядный. Но теперь он казался другим. Менее враждебным. Или, может быть, сам Сандор изменился.

Он лежал на земле, на боку, подогнув ноги к груди. Во рту стоял металлический привкус крови. Голова раскалывалась, а в ушах звенело так, будто рядом только что взорвался эфирный кристалл. Но он был жив. И он был в сознании. И он помнил.

Он помнил всё, что говорил двойник. Всё, что показывали кошмары. И всё, что он увидел в конце — те обрывки воспоминаний, которые вытащили его из бездны.

Сандор упёрся ладонями в землю и заставил себя подняться. Мышцы протестовали, суставы скрипели, перед глазами плыли тёмные пятна. Но он встал. Покачнулся, ухватился за ближайшее дерево, переждал приступ головокружения — и встал твёрдо. Потом вытер кровь под носом тыльной стороной ладони, размазав её по щеке, и посмотрел вперёд.

Туман перед ним начал сгущаться, перетекать, менять форму. И через несколько секунд напротив снова стоял двойник — всё с той же кукольной улыбкой на лице.

— Тебе всё ещё есть за что держаться? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее, почти человеческое удивление. — Удивительно. Обычно после такого никто не встаёт.

Сандор не ответил. Вместо этого он снял с крепления копьё. Кристалл на навершии вспыхнул синим с голубыми искрами — тускло, едва заметно, но этого было достаточно. Сандор перехватил древко обеими руками и занял боевую стойку — левая нога вперёд, колени согнуты, корпус развёрнут вполоборота. Классическая позиция для боя копьём в ограниченном пространстве.

— Надеешься пронзить туман? — Двойник склонил голову набок, и это движение было слишком неестественным — под углом, невозможным для человеческой шеи. — Ты ещё глупее, чем кажешься. Решил воевать с воздухом?

— Может быть, — сказал Сандор. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Но я всё равно попробую.

Двойник несколько секунд смотрел на него, не мигая. Потом улыбка его стала чуть менее кукольной, чуть более… заинтересованной.

— Что тебе нужно на островах? — спросил он. Тон его изменился — исчезла издёвка, появилось холодное, оценивающее любопытство.

— Меня послали добыть артефакт.

— Какой артефакт?

— Я не знаю.

Двойник моргнул — впервые за всё время их общения. Это было настолько неожиданно, что Сандор чуть не опустил копьё.

— Ты не знаешь? — переспросил двойник. — Тебя отправили на край света, на остров, где ненавидят чужаков, — и ты даже не знаешь, что ищешь?

— Мне сказали только, что артефакт нужен для выживания. Для защиты от общего врага.

— Кто тебя послал?

— Альберт Лангр.

В тумане что-то изменилось. Сандор не мог сказать, что именно, — воздух не стал теплее, свет не стал ярче, — но атмосфера вокруг неуловимо переменилась. Двойник выпрямил голову — теперь она держалась под нормальным углом, — и на его лице проступило выражение, которое меньше всего ожидал увидеть Сандор. Узнавание.

— Альберт? — повторил двойник, и в его голосе прозвучала странная смесь эмоций — удивление, уважение, даже какая-то ностальгия. — Тогда я понимаю, зачем он тебя послал. Но почему он не явился сам?

— Он занят, — ответил Сандор. — На материке назревает война. Человек по имени Виктор Рокбэлл хочет убить всех магов и уничтожить все эфирные кристаллы. У него уже есть армия. И он владеет Вербальной магией — силой Короля Драконов.

Двойник нахмурился.

— Виктор Рокбэлл, — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус. — Это имя мне незнакомо. Но Вербальная магия… — Он помолчал. — Это тревожный знак. Очень тревожный.

— Тебе-то какое дело? — не удержался Сандор. — Ты же говорил, что тебе плевать на магов, на жителей материка и на мёртвые тела драконов.

— Плевать, — подтвердил двойник. — Мне плевать на всех вас. Но если Вербальная магия используется для массового уничтожения эфирных источников, это содрогнёт весь эфир на планете. А этого нельзя допустить. Равновесие должно быть сохранено. — Он снова склонил голову, на этот раз более естественным движением. — Единственный из посторонних, кто знает тайну так называемого артефакта, — это Альберт Лангр. Двадцать лет назад он дал смертельную клятву, что обратится к островитянам лишь в час великой нужды. Похоже, этот час настал.

Сандор переваривал услышанное. Смертельная клятва. Лангр знает об артефакте уже двадцать лет. И не говорил ни слова. Впрочем, это было вполне в духе Альберта.

— Но это ещё не всё, — продолжил двойник. — Ты честно ответил на мои вопросы. Теперь ответь ещё на один. Как ты смог очнуться? После того, что ты видел, после того, что ты пережил, — как? Большинство людей после такого остаются лежать и умирают. Или сходят с ума, что, по сути, одно и то же. Но ты встал. Ты занял боевую стойку. Ты был готов сражаться, даже зная, что не можешь победить. Почему?

Сандор опустил копьё. Не потому, что расслабился, — просто понял, что этот бой не будет решаться оружием.

— Из-за своего горя, — сказал он, — и из-за своей слабости я забыл, за что решил сражаться. Забыл, ради чего всё это. Забыл, почему я до сих пор жив. Но в самый последний момент я вспомнил.

— И что же это? — Двойник подался вперёд, и его глаза — глаза самого Сандора — блеснули чем-то, похожим на настоящий интерес. — За что ты хочешь сражаться?

Сандор встретил его взгляд. Не отвёл глаза, не опустил голову. Просто смотрел — прямо, спокойно, как смотрят на равного.

— За тех, кого люблю, — сказал он.

Повисла тишина. Двойник не двигался, не моргал, не дышал. А потом — медленно, очень медленно — он улыбнулся. Но это была другая улыбка. Не кукольная, не насмешливая, не жестокая. В ней было что-то, чего Сандор не ожидал увидеть. Удовлетворение? Нет, не совсем. Скорее — одобрение. Как у учителя, который дождался правильного ответа от самого безнадёжного ученика.

— Хорошо, — произнёс двойник и закрыл глаза.

И туман начал рассеиваться.

Это происходило не мгновенно — скорее, как отлив, когда вода медленно, но неумолимо отступает от берега, обнажая скрытое под ней дно. Серые клубы редели, становились прозрачнее, сквозь них начинали проступать очертания деревьев, кустов, камней. Звуки возвращались — сначала отдалённый шум ветра в кронах, потом щебет какой-то птицы, потом шорох листьев под ногами. А потом, в течение нескольких ударов сердца, туман исчез полностью, оставив после себя только лёгкую дымку у корней деревьев — обычную, природную, безвредную.

Сандор огляделся. Он стоял посреди густого смешанного леса — высокие сосны чередовались с широколиственными деревьями, названий которых он не знал. Земля под ногами была покрыта толстым слоем хвои и опавших листьев, кое-где пробивался мох — ярко-зелёный, светящийся в лучах солнца. Солнца. Настоящего, живого солнца, которое пробивалось сквозь кроны и рисовало на земле золотые узоры. После долгих часов в сером мареве этот свет казался почти невыносимым — Сандор зажмурился, прикрывая глаза ладонью.

А когда открыл их снова, то увидел женщину.

Она стояла в десяти шагах от него — старая, сухая, но статная, с прямой спиной, которой позавидовал бы гвардейский офицер. Роста она была среднего, и её лицо, изрезанное глубокими морщинами, несло на себе отпечаток времени — но не того времени, что разрушает, а того, что закаляет. Длинные седые волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок, а два локона спереди, оставленные свободными, спадали вдоль щёк, обрамляя лицо. Одежда на ней была простая — дублет из грубой шерсти, длинная юбка тёмно-зелёного цвета, высокие сапоги на шнуровке. Никаких украшений, никаких знаков отличия.

Но больше всего поражали её глаза. Они были затянуты бельмом — плотной, молочно-белой плёнкой, полностью скрывавшей радужку и зрачок. Старуха была слепа. И при этом она смотрела прямо на Сандора. Не в его сторону, а именно на него, прямо в глаза, с точностью, которая была невозможна для человека, лишённого зрения. Её взгляд — если можно назвать взглядом то, что исходило из слепых глаз, — пронизывал насквозь, добираясь до чего-то более глубокого, чем тело. До того самого, что двойник пытался сломать несколько минут назад.

— Хороший ответ, — произнесла старуха. Голос её был сухим, как осенние листья, но в нём звучала сила — не физическая, а какая-то иная, древняя, как сам этот лес. — Вижу, ты уже заглядывал в глаза смерти. Ты можешь пройти.

Сандор хотел спросить, кто она и что здесь происходит, но не успел. Потому что в этот самый момент где-то вдалеке — но не слишком далеко — раздался оглушительный треск. Такой звук бывает, когда падает подрубленное дерево — только здесь трещало сразу несколько стволов, и к треску примешивался звон, похожий на звон разбивающегося стекла, и чей-то крик.

— ДОЛБАНЫЕ ОБЕЗЬЯНЫ! — Голос Даниэля, искажённый яростью, но узнаваемый безошибочно, прорвался сквозь лесной шум. — ВСЁ-ТАКИ НАБРАЛИСЬ СМЕЛОСТИ ДРАТЬСЯ СО МНОЙ? ХВАТИТ ПРЯТАТЬСЯ В ТУМАНЕ! ВЫХОДИТЕ!

Последовал новый треск, затем глухой удар — кажется, ледяное копьё вонзилось в ствол дерева, — и новый крик, теперь уже неразборчивый, полный злобы и отчаяния.

Старуха покачала головой. Движение было медленным, почти скорбным.

— Твой друг так и не смог найти в себе сил, — сказала она. — Он всё ещё там. Всё ещё сражается с призраками.

Она развернулась — легко, плавно, как будто её тело было на несколько десятилетий моложе, чем выглядело лицо, — и пошла в сторону звуков, жестом позвав Сандора за собой. Её походка была поразительной: она двигалась по лесу абсолютно уверенно, переступая через корни, огибая кусты, пригибаясь под низкими ветвями, — и всё это с точностью зрячего человека, который знает здесь каждую кочку. Сандор заложил копьё за спину и последовал за ней, всё ещё пытаясь переварить происходящее.

Они прошли несколько десятков метров, и картина, открывшаяся перед ними, заставила Сандора остановиться.

Даниэль стоял на небольшой поляне, окружённый поваленными деревьями. Вокруг него воздух был усеян ледяными осколками — они висели в воздухе, как застывшая взрывная волна, и медленно вращались, поблёскивая в солнечном свете. Сам Даниэль выглядел ужасно. Очки его сбились набок, волосы растрепались, на щеке алела свежая царапина. Он тяжело дышал, грудь его вздымалась и опускалась с частотой кузнечных мехов, а правая рука была вытянута вперёд — с ладони срывались всё новые и новые ледяные копья, которые он швырял в пустоту.

— Выходите! — орал он. — Я знаю, вы здесь! Я чувствую вас! Чёртов туман! Если бы не он, вы были бы уже мертвы! Все! До единого!

Он сделал резкий выпад в сторону, метнул копьё в куст — куст взорвался фонтаном ледяных игл, — и тут же развернулся на пятках, занимая оборонительную позицию, словно ожидая атаки сзади. Его движения были рваными, нескоординированными — он сражался не с реальным противником, а с собственной галлюцинацией, и это было очевидно.

— Чертов туман! — снова закричал он. — Чертовы твари! Я заморожу вас всех! Всех до единой обезьяны!

Сандор огляделся. Вокруг Даниэля не было никакого тумана. Вообще. Лес был чистым, солнечным, мирным. Птицы, потревоженные криками, попрятались, но уже начинали возвращаться — вон синица села на ветку в двадцати шагах от поляны и с любопытством разглядывала беснующегося мага. Никаких врагов, никаких «тварей», никакой опасности. Всё это происходило исключительно в голове Даниэля.

Сандор повернулся к старухе.

— Со мной было то же самое? — спросил он.

Старуха обернулась к нему, и на её лице расцвела улыбка — лукавая, хитрая, как у кошки, которая только что съела хозяйскую канарейку.

— Растения в этом лесу выделяют особое вещество, — сказала она таким тоном, каким опытный аптекарь объясняет студенту состав микстуры. — Оно воздействует на разум. Усиливает страхи. Ослабляет волю. А я при помощи эфира управляю этим веществом и свожу с ума чужаков, которые пренебрегают законами островитян. — Она сделала паузу, и улыбка её стала ещё шире. — Как нынешняя хранительница островов, я обязана защищать наш народ от незваных гостей.

Сандор обречённо выдохнул.

— Значит, вы маг.

Лицо старухи мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, сменившись выражением гнева — не притворного, а самого настоящего, холодного, как зимний ветер. Брови её сошлись на переносице, а пальцы, сжимавшие посох, побелели от напряжения. Но уже через секунду она взяла себя в руки. Гнев исчез так же быстро, как появился, и на его место вернулась лукавая усмешка.

— Не смей сравнивать меня с магами, — сказала она, и голос её был мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Я всего лишь старая женщина. Я не колдую. Я не черпаю эфир. Я просто… общаюсь с ним. А он общается со мной. Это не магия, которая пытается подчинить себе природу.

Сандор не стал спорить. Он уже понял, что спорить с этой старухой — всё равно что спорить с ураганом. Можно выжить, но победить невозможно.

Старуха снова повернулась к Даниэлю. Тот всё ещё метался по поляне, выкрикивая проклятия и швыряя ледяные копья в воображаемых противников. Старуха подняла руку и сделала несколько плавных, текучих движений — словно разглаживала невидимую ткань. И в то же мгновение Даниэль замер.

Он застыл с поднятой рукой, в которой уже начал формироваться новый ледяной снаряд. Его лицо, искажённое яростью, медленно разгладилось, принимая выражение растерянности. А потом он покачнулся и рухнул на колени, тяжело дыша, как человек, пробежавший марафон.

Сандор подошёл к нему. Даниэль поднял голову — его глаза, всё ещё затуманенные, смотрели сквозь Сандора, не узнавая. Затем его взгляд сфокусировался, и в ту же секунду он вскинул правую руку, в которой уже сформировалось копьё из чёрного льда. Матовое, поглощающее свет, смертоносное.

Сандор перехватил его запястье — быстро, но без агрессии — и отвёл руку в сторону. Чёрное копьё вонзилось в ствол ближайшего дерева, пробив его насквозь и застряв в древесине.

— Успокойся, идиот, — сказал Сандор. — Это я.

Даниэль моргнул. Один раз. Другой. Его взгляд скользнул по лицу Сандора, по его окровавленной щеке, по копью за спиной, по кителю с металлическими вставками. Потом он перевёл взгляд на дерево с торчащим из него ледяным копьём, на поваленные стволы вокруг, на отсутствующих врагов.

— Какого… — прохрипел он. — Что здесь происходит?

— Потом объясню. — Сандор протянул ему руку. — Вставай.

Даниэль секунду колебался, потом ухватился за его ладонь и поднялся на ноги. Его всё ещё трясло — то ли от перенапряжения, то ли от остаточного воздействия тумана, то ли оттого, что он только что осознал, сколько сил потратил впустую.

— Что с нами вообще было? — спросил он, поправляя очки и безуспешно пытаясь привести в порядок растрёпанные волосы.

— Злые духи, — ответил Сандор.

В этот момент из-за его спины вышла старуха. Даниэль заметил её и напрягся, но, видя, что Сандор спокоен, не стал атаковать. Только взгляд его стал более цепким, изучающим.

— Это ещё кто?

— Тот самый «злой дух», — ответил Сандор.

Старуха подошла ближе, и на её лице снова заиграла та самая лукавая улыбка. Она посмотрела на Даниэля — сквозь свои бельма, но при этом каким-то образом оценивая его, — и перевела взгляд на Сандора.

— Если ты ещё раз назовёшь меня злым духом, — произнесла она одновременно ласковым и ехидным голосом, от которого у обоих мужчин по спине пробежал холодок, — то пожалеешь об этом. И поверь мне, молодой человек, я умею делать так, чтобы люди сожалели.

Сандор благоразумно промолчал.

Старуха кивнула — то ли удовлетворившись его молчанием, то ли просто давая понять, что разговор окончен, — и жестом показала следовать за ней. Потом развернулась и углубилась в лес, всё так же легко и уверенно, несмотря на свою кажущуюся хрупкость.

— Идём, — сказал Сандор Даниэлю. — Похоже, у нас появился проводник.

— Ты уверен, что ей можно доверять? — тихо спросил Даниэль, нагоняя его.

— Нет. Но выбора у нас всё равно нет.

Они двинулись за старухой, пробираясь через подлесок, переступая через замшелые валуны, уклоняясь от низких ветвей. Лес здесь был старым, очень старым — стволы деревьев достигали такой толщины, что их не смогли бы обхватить и три человека, взявшиеся за руки. Кроны смыкались высоко над головой, образуя зелёный свод, сквозь который пробивались косые лучи солнца. Воздух был влажным, но свежим, пахнущим хвоей, сырой землёй и чем-то сладковатым — возможно, теми самыми растениями, о которых говорила старуха.

— Сколько времени мы блуждали в твоём тумане? — спросил Сандор, обращаясь к спине старухи.

Она не обернулась.

— Почти двое суток.

Сандор споткнулся. Даниэль издал звук, похожий на сдавленное ругательство.

— Двое суток? — переспросил Даниэль. — Вы хотите сказать, что мы двое суток бродили в этом тумане?

— Ты — да. — Старуха говорила, не сбавляя шага. — Твой друг вышел раньше. Немного. Но всё равно поздно.

— Корабль, — произнёс Сандор. — Он отплывает через день.

— Значит, у вас чуть больше суток. — Старуха наконец обернулась и окинула их слепым, но пронзительным взглядом. — Советую поторопиться.

Они ускорили шаг. Лес постепенно редел, и вскоре между стволами начали проглядывать просветы. А ещё через несколько минут они вышли на край леса, и перед ними открылось поселение.

Это было не то, что Сандор ожидал увидеть. Никаких крепостных стен, никаких сторожевых башен, никаких храмов или дворцов. Просто большая поляна, на которой стояли дома — несколько десятков добротных строений, сложенных из тёмного, почти чёрного бруса. Брёвна были подогнаны настолько плотно, что между ними не оставалось зазоров, а крыши, крытые чем-то похожим на дранку из коры, были крутыми, рассчитанными на обильные дожди. Из труб поднимался дым — белый, пахнущий горящей древесиной и травами, — и ветер разносил его над поляной, смешивая с запахами готовящейся еды и мокрой земли.

Дома стояли не ровными рядами, а как будто вросшие в ландшафт — одни жались к подножию огромных валунов, другие прятались под кронами деревьев, третьи выстроились вдоль неширокого ручья, звенящего по камням. Между домами вились тропинки, вымощенные плоскими камнями, на которых блестела влага — видимо, недавно прошёл дождь. Никаких заборов, никаких ворот. Поселение было открытым, и эта открытость казалась почти вызывающей, учитывая всё, что Сандор и Даниэль пережили в лесу.

Когда они вошли между домами, на них начали обращать внимание. Островитяне — те самые, что встречали корабль на причале, и другие, которых Сандор ещё не видел, — замирали на месте, прерывая свои занятия. Женщина, развешивавшая бельё на верёвке между двумя домами, замерла с мокрой рубахой в руках. Двое мужчин, кативших тележку с какими-то мешками, остановились и уставились на пришельцев. Дети, игравшие на краю поляны с деревянными фигурками, затихли и прижались к земле, как зайчата, почуявшие лису. Взгляды были тяжёлыми, недружелюбными — никакой открытой агрессии, но и никакого радушия. Так смотрят на чужаков, которые уже доказали, что им здесь не рады, и которые всё равно пришли.

Но потом они заметили старуху, шагавшую впереди Сандора и Даниэля. И атмосфера изменилась. Не стала дружелюбной — островитяне явно не собирались приглашать гостей на обед, — но угроза исчезла. Люди отводили глаза, возвращались к своим делам, хотя и продолжали бросать косые взгляды исподлобья.

— Бабушка Анна! — раздался звонкий голосок, и откуда-то из-за поленницы выбежала маленькая девочка лет семи. У неё были светлые волосы, заплетённые в две тугие косички, и веснушчатое лицо, сияющее детским любопытством. — Бабушка Анна, кто эти дяди?

Старуха — Анна, как назвала её девочка, — остановилась и посмотрела на ребёнка. Её лицо смягчилось, и улыбка, которой она одарила девочку, была совсем не похожа на те лукавые усмешки, которые доставались Сандору и Даниэлю. Это была тёплая, почти нежная улыбка — улыбка бабушки, увидевшей любимую внучку.

— Не переживай, Венди, — сказала она. — Дяди скоро уйдут. Они мои гости.

— Гости? — Девочка с сомнением посмотрела на Сандора и Даниэля. — А почему они такие страшные?

— Потому что они очень устали и давно не спали, — ответила Анна. — Беги, поиграй. Я скоро вернусь.

Венди кивнула, улыбнулась — обнажив дырку на месте выпавшего молочного зуба, — и убежала обратно за поленницу, где её уже ждали другие дети.

Анна проводила её взглядом, потом обернулась к Сандору и Даниэлю. Улыбка исчезла, сменившись деловитым выражением.

— Идёмте, — сказала она. — Нам на другую сторону леса.

И она двинулась дальше, мимо домов, мимо ручья, мимо настороженных взглядов островитян, — туда, где за поселением снова начинался лес, такой же густой и тёмный, как тот, из которого они вышли.

Сандор и Даниэль переглянулись и последовали за ней.

...

Лагерь Виктора Рокбэлла раскинулся в долине между двумя вольными городами — Ривергардом и Волантаром, — укрытый от посторонних глаз густыми лесами и скалистыми холмами. Со стороны это место казалось необитаемым: дикая природа, никаких дорог, никаких признаков цивилизации. Но те, кто знал, куда смотреть, могли бы заметить дымы костров, поднимающиеся над кронами, или услышать отдалённый звон металла, доносящийся с тренировочных площадок. Лагерь был большим — несколько сотен человек, разбивших полевые палатки и соорудивших временные укрытия из бруса и брезента. Повстанцы, ренегаты, бывшие рабочие и крестьяне, маги-отступники — все, кого Виктор Рокбэлл сумел убедить, завербовать или запугать.

Лиам сидел в одной из больших палаток, служивших казармами для ближайшего окружения Рокбэлла. Палатка была просторной — в ней могло разместиться человек десять, — но сейчас здесь находился только он. Сидел на деревянном ящике, служившем одновременно и стулом, и столом, и кроватью, и смотрел на пламя свечи. Чёрное пламя.

Оно танцевало на его ладони — небольшой язычок абсолютной тьмы, который не грел, а высасывал тепло из воздуха. Лиам играл с ним, заставляя его перетекать с пальца на палец, скручиваться в спираль, распускаться цветком. Он учился контролировать Драконье Пламя уже несколько недель, и успехи были очевидны. Ещё месяц назад он не мог удержать даже искры. Теперь же чёрный огонь подчинялся ему почти инстинктивно, как продолжение собственного тела.

Иногда Лиам задумывался о том, кому этот кристалл принадлежал раньше. Господин Рокбэлл сказал, что это был дар от павшего воина — одного из Кос Смерти, последнего выжившего из Ордена. Лиам не знал его имени. Он вообще мало что знал о Косах Смерти — только то, что господин рассказывал на общих собраниях. Что они были оружием, созданным для защиты, но использованным для угнетения. Что их время прошло, и новое время будет временем равенства.

Лиам верил в это. Верил всем сердцем — сердцем, в котором теперь бился чужой кристалл, пульсируя в такт с его собственным пульсом. Господин Рокбэлл был прав. Мир прогнил. Аристократы, маги, торговцы эфирными кристаллами — все они наживались на страданиях простых людей. Рабочие в Айронфордже гнили заживо, вдыхая кристальную пыль. Крестьяне в провинциях умирали от голода, пока знать пировала во дворцах. А маги Заратраса считали себя высшей расой и смотрели на обычных людей как на скот. Это должно было закончиться. И Виктор Рокбэлл был тем, кто мог это закончить.

Лиам сжал кулак, и чёрное пламя погасло, впитавшись обратно в кожу. Он чувствовал, как эфир течёт по его венам — холодный, чужой, но уже почти привычный. Господин сказал, что со временем кристалл приживётся полностью и перестанет ощущаться как нечто инородное. «Ты станешь единым целым с силой, Лиам. Ты станешь новым человеком. Лучшим человеком».

Лиам хотел этого. Хотел стать лучше. Хотел быть полезным. Хотел, чтобы господин гордился им.

Полог палатки отдёрнулся, и внутрь вошла девушка.

Она была примерно его возраста — шестнадцать, может, семнадцать лет. Светлые волосы, заплетённые в простую косу, переброшенную через плечо. Зелёные глаза — большие, ясные, с длинными ресницами. Лицо миловидное, с мягкими чертами, чуть тронутыми румянцем — то ли от смущения, то ли от ветра. Она была среднего роста, худощавая, одетая в простую одежду повстанцев: дублет из грубой кожи поверх льняной рубахи, штаны, заправленные в сапоги. На поясе висел небольшой кинжал в ножнах — скорее инструмент, чем оружие.

Лиам сразу узнал её. Он видел эту девушку несколько раз — в лагере, на общих собраниях, на тренировках. Она всегда держалась особняком, почти ни с кем не разговаривала, и её лицо постоянно горело этим самым румянцем, как будто она всё время смущалась. Лиам тогда ещё подумал, что она, наверное, из тех, кто попал в лагерь случайно — беженка из разорённой деревни, или сирота, подобранная патрулями, — и теперь чувствует себя не в своей тарелке.

— Ты же Хейли, да? — спросил он, поднимаясь с ящика.

Девушка вздрогнула, словно не ожидала, что он заговорит первым. Румянец на её щеках стал заметнее.

— Да, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Я Хейли.

— Ты тоже получила в дар от господина великую силу? — Глаза Лиама загорелись особенным светом, который появлялся в них всегда, когда речь заходила о Викторе Рокбэлле и его миссии. Фанатичный, горячий, искренний.

Хейли застенчиво кивнула и отвела взгляд. Её пальцы теребили край дублета.

— Это здорово! — Лиам шагнул к ней, жестикулируя с энтузиазмом, который совершенно не вязался с мрачной обстановкой лагеря. — Это просто здорово! Теперь мы стали ещё полезнее для господина Рокбэлла! Ещё сильнее! Скоро вся эта зазнавшаяся знать получит своё — и маги, и аристократы, и все, кто угнетал нас веками! Господин говорит, что момент почти настал. Ещё немного — и мы выступим. И тогда мир изменится. Навсегда.

Хейли слушала его, не поднимая глаз. Половина его слов пролетала мимо её ушей — она смотрела на то, как он говорит, как двигаются его губы, как блестят его глаза. В этом было что-то завораживающее. И что-то пугающее.

— Расскажи, — продолжал Лиам, не замечая её смущения, — какая сила была дарована тебе? Что ты можешь?

Хейли заколебалась. Потом, словно приняв решение, она потянулась к поясу и вытащила кинжал из ножен. Лезвие было простым, без украшений, но острым — свет свечи заиграл на его кромке. Девушка закатала рукав левой рубахи, обнажив предплечье, и быстрым, отработанным движением сделала надрез. Кровь выступила почти мгновенно — ярко-алая, густая.

Лиам наблюдал, затаив дыхание.

Хейли закрыла глаза и сосредоточилась. Её лицо напряглось, губы беззвучно зашевелились — она не произносила заклинаний, но что-то происходило внутри неё. И рана начала затягиваться.

Это было похоже на ускоренную съёмку заживления, которую Лиам видел однажды в учебном пособии по полевой медицине. Края пореза сомкнулись, плоть срослась, кожа натянулась, становясь гладкой и чистой. Через несколько секунд от раны не осталось и следа — только тонкая полоска засохшей крови на коже, доказывавшая, что надрез действительно был.

— Ого, — выдохнул Лиам. — Это… это невероятно!

Хейли открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде читалась смесь гордости и смущения — она явно не привыкла к похвале, но комплимент Лиама ей польстил.

— Господин сказал, что это редкий дар, — тихо произнесла она. — Регенерация. Я могу залечивать раны. Свои и чужие. Пока не очень хорошо, но господин говорит, что я буду становиться сильнее.

— Конечно, будешь! — горячо заверил Лиам. — Господин никогда не ошибается. Если он сказал, что ты станешь сильнее, — значит, так и будет. Представляешь, как мы будем полезны? Я — с Чёрным Пламенем, ты — с даром исцеления. Мы будем непобедимы! Мы…

Он осёкся, потому что Хейли смотрела на него как-то странно. Не так, как смотрели другие повстанцы, — не с завистью, не с уважением, не с опаской. Её взгляд был мягким, тёплым и немного грустным.

— Что? — спросил Лиам.

— Ничего, — быстро ответила она и опустила глаза. — Просто… ты так говоришь об этом. Как будто это самое главное в жизни. Быть полезным господину.

— А разве нет? — искренне удивился Лиам. — Он спас нас. Он дал нам силу. Он показал нам правду. Что может быть важнее, чем служить ему?

Хейли хотела что-то ответить, но в этот момент полог палатки отдёрнулся снова, и на пороге возник Виктор Рокбэлл.

Он вошёл бесшумно, как всегда — двигаясь с той особенной, почти неестественной плавностью, которая была свойственна ему одному. Его плащ, тёмный и потёртый, слегка колыхался, хотя сквозняка в палатке не было. Лицо было спокойным, но в глубине глаз горел тот самый огонь, который Лиам видел всегда, — огонь убеждённости, веры и огромной, почти нечеловеческой воли.

За Виктором следовал ещё один подросток — высокий, широкоплечий парень, на голову выше Лиама и выглядящий на год-два старше. У него были коротко стриженные тёмные волосы, тяжёлая челюсть и глаза, смотревшие на мир с угрюмой решимостью. Одет он был в кожаную броню, усиленную металлическими вставками на плечах и груди, а на поясе висел широкий тесак, больше похожий на укороченный меч.

Виктор обвёл взглядом палатку, задержавшись на мгновение на Хейли и Лиаме, стоявших рядом. Лёгкая тень улыбки скользнула по его губам.

— Рад вас видеть, — сказал он. Голос его, как всегда, был тихим, но наполненным такой внутренней силой, что каждое слово резонировало в воздухе. — И рад, что вы уже познакомились. Это хорошо. Потому что с сегодняшнего дня вы будете работать вместе.

Он прошёл вглубь палатки, обогнув Лиама и Хейли, и встал так, чтобы все трое оказались перед ним. Высокий парень занял место слева от Лиама, скрестив руки на груди и глядя на Виктора с выражением почтительного внимания.

— Если у кого-то из вас ещё остались сомнения, — продолжил Виктор, и его голос стал твёрже, — или страх, — он посмотрел на Хейли, и девушка невольно поёжилась, — то необходимо отринуть их. Прямо сейчас. Момент почти настал.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. В палатке стало тихо — только свеча потрескивала на ящике, да где-то снаружи доносились отдалённые звуки лагеря: звон металла, окрики командиров, потрескивание костров.

— Совсем скоро, — произнёс Виктор, — мы изменим этот сбившийся с пути мир. Совсем скоро мы отправимся в мир — не прячась, не скрываясь, — чтобы рассказать людям правду. Чтобы показать им, что перемены уже грядут. Что старый порядок рухнет, и на его руинах мы построим новый. Мир, где нет магов и простолюдинов. Где нет аристократов и рабов. Где все равны перед лицом истины.

Он сунул руку под плащ и извлёк три предмета. Они тускло блеснули в свете свечи.

Это были маски. Серебряные, гладкие, без всяких украшений — просто овальные пластины с прорезями для глаз. Они были сделаны с таким мастерством, что казались жидким металлом, застывшим в идеальной форме. Ни эмблем, ни узоров, ни знаков различия. Только серебро. Только пустота.

Виктор протянул маски подросткам — по одной каждому.

— С этого дня, — сказал он, — вы трое становитесь моими Предвестниками. Вы будете нести людям моё слово и мою волю. Вы будете моими голосами в тех местах, куда я не приду лично. Вы будете моими руками, которые карают. И моими глазами, которые видят правду. Принимаете ли вы эту ношу?

— Да, господин, — произнёс Лиам, и его голос не дрогнул.

— Да, господин, — эхом отозвалась Хейли, и в её голосе было меньше уверенности, но не меньше решимости.

— Да, господин, — пробасил высокий парень.

Все трое одновременно поднесли маски к лицам. Холодный металл коснулся кожи, и Лиам почувствовал, как по телу пробегает дрожь — не от холода, а от осознания важности момента. Он больше не просто последователь. Не просто ученик. Он — Предвестник. Голос господина. Его воля, воплощённая в действии.

Маски сели плотно, как влитые, — очевидно, Виктор позаботился о том, чтобы они подходили каждому индивидуально. Лиам посмотрел на Хейли — её лицо скрылось за серебром, и только голубые глаза горели в прорезях. Высокий парень выглядел ещё более внушительно с закрытым лицом — его массивная фигура в сочетании с безликой серебряной маской производила впечатление некой древней статуи, ожившей и вставшей на сторону Рокбэлла.

— Да, господин, — произнесли они втроём, и голоса их слились в один — негромкий, но полный той самой фанатичной убеждённости, которая была единственной религией в этом лагере.

Виктор смотрел на них, и на его лице — впервые за долгое время — проступило выражение, близкое к удовлетворению. Он кивнул — медленно, торжественно, — и развернулся к выходу из палатки.

— Скоро вы получите первые задания. А сейчас — отдыхайте. Грядущие дни изменят всё.

Он вышел, и полог палатки опустился за ним, отрезая троих Предвестников от остального мира.

Лиам повернулся к Хейли и высокому парню. Даже сквозь маску было видно, что он улыбается.

— Ну что, — сказал он, — теперь мы команда.

Хейли ничего не ответила, но в её глазах — единственном, что было видно из-под маски, — промелькнуло что-то похожее на надежду. А высокий парень коротко хмыкнул и протянул Лиаму руку.

— Джек, — представился он.

Лиам пожал его ладонь. Рукопожатие было крепким, почти болезненным — Джек явно не привык рассчитывать силу.

— Лиам, — ответил он. — А это Хейли.

— Я знаю, — сказал Джек, бросив короткий взгляд на девушку. — Мы тренировались вместе на прошлой неделе. Она хорошо двигается. Но слишком рассеяна.

— Я не целитель, — тихо возразила Хейли. — Я просто… могу залечивать раны.

— Целитель, — безапелляционно заявил Джек. — У нас в Волантаре таких называли целителями.

Лиам рассмеялся — впервые за долгое время. Смех прозвучал странно в тишине палатки, но никто его не одёрнул.

Снаружи, за брезентовыми стенами, лагерь продолжал жить своей жизнью. Где-то в центре Виктор Рокбэлл, вернувшись в свою палатку, склонился над картой континента, расстеленной на грубо сколоченном столе. Его палец скользил по линиям дорог, по значкам городов, по границам государств, которые скоро перестанут существовать.

План вступал в завершающую фазу. Предвестники были готовы. Армия была готова. Скоро мир узнает, что такое настоящие перемены.