Этерион III

Запах гари сменился звуком предсмертного хрипа Винсента Лорена, который вырвался из его горла, когда воздушное лезвие разрубило его пополам в Истенхольме. Сандор снова стоял там, в двадцати шагах от распластанного тела, и не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу, а руки отказывались подниматься. Он видел, как Винсент падает — неестественно медленно, словно под водой. Видел, как его портфель с бумагами выскальзывает из ослабевших пальцев и шлёпается в лужу крови. Видел, как губы Винсента шевелятся, но не слышал слов — только хрип уходящий сквозь разорванную диафрагму.

Потом был пепел. Всегда, в каждом сне, в каждом кошмаре — пепел. Он кружился в воздухе, оседал на плечах, забивался в рот и нос. Это был пепел оставшийся от Отто.

Сандор бежал сквозь пепел, вытянув руки вперёд, пытаясь ухватиться за то, что уже нельзя было схватить. Пальцы смыкались на пустоте. Пепел скользил сквозь них, как вода, как всё, что он когда-либо любил. И где-то вдалеке, за пеленой серой взвеси, стояла Фия — невесомая, с раздробленными ногами и руками, с струйкой крови, стекающей изо рта. Её взгляд был пустым. Она смотрела сквозь Сандора. Казалось, ещё совсем немного и её глаза окончательно погаснут. От этого стеклянного взгляда Сандору становилось страшнее, чем от всего остального.

— Фия! — крикнул он, но голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Фия, очнись!

Глаза Фии закатились. Все суставы вывернулись под неестественным углом, как у куклы, которая побывала в руках у очень злого ребёнка.

— Почему ты не защитил нас, Сандор? — спросила Фия. Голос её был спокойным и ровным. — Тебя не было рядом.

Все стояли вокруг него: Родители, Винсент, Отто, Марта, Фия. И все, без конца, повторяли одно и то же.

— Почему ты не спас нас!?

Сандор закричал.

Он кричал так, что казалось его голосовые связки вот вот разорвутся.

А потом мир накренился.

В буквальном смысле. Пол трюма ушёл из-под ног, ящик, на котором Сандор лежал, накренился под углом в сорок пять градусов, и тело Сандора, всё ещё застрявшее между сном и явью, покатилось вниз. Он рухнул на жёсткие доски палубы плечом и боль пронзила его, как раскалённая спица, мгновенно выдёргивая из кошмара в реальность.

Сандор открыл глаза.

Трюм качался. Где-то наверху скрипели снасти, хлопали паруса, и слышался топот матросских ног. Сквозь щели в палубных досках пробивался тусклый серый свет — светало, но солнца видно не было. Шторм, о котором говорил капитан, догонял «Пошлячку Лиззи», и корабль боролся с волнами, как старый боец с молодым противником — упрямо, но с явным напряжением всех сил.

Напротив, привалившись плечом к опорной балке, стоял Даниэль. Он был бледен — ещё бледнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж бледнее. Прямоугольные очки сидели на переносице чуть криво, и Даниэль поправил их привычным жестом. В полумраке трюма его лицо казалось маской.

— Ты снова орал во сне, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём проскальзывало что-то новое. — Это уже не нормально. Даже для тебя.

Сандор ничего не ответил. Он сел на полу, упёршись спиной в ближайший ящик, и потёр лицо ладонью. Кожа была липкой от пота, несмотря на холод. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но он чувствовал эту дрожь, и она ему не нравилась. Он попытался унять её усилием воли, но дрожь не прошла. Тогда он просто сжал руку в кулак и прижал к колену.

— Я повторяю, — сказал Даниэль, — это уже не нормально. Ты понимаешь, что я говорю?

— Понимаю. — Голос Сандора прозвучал хрипло, как несмазанная петля. — И что ты предлагаешь? Выписать мне больничный?

— Я предлагаю тебе взять себя в руки. Потому что когда мы сойдём на берег, мне понадобится напарник, а не поехавшая головой обезьяна.

Сандор поднялся на ноги. Тело слушалось плохо, мышцы ныли после двух дней, проведённых на жёстких ящиках, но он заставил себя стоять прямо. Трюм качнуло снова — на этот раз сильнее, — и ему пришлось ухватиться за ту же опорную балку, у которой стоял Даниэль.

— Зачем ты меня скинул? — спросил он.

Даниэль приподнял бровь.

— Скинул?

— С ящика. Я упал.

— А, это. — Даниэль поправил очки снова, хотя они уже сидели ровно. — Я уже готов был это сделать, но не успел. Ты упал сам. Начинается шторм, и корабль кидает из стороны в сторону. Но капитан сказал, что мы успеем зайти в бухту до того, как начнётся основное веселье. Так что поднимайся на палубу, если хочешь проветриться. Или оставайся здесь и продолжай пугать крыс своими криками. Мне всё равно.

Сандор встряхнул головой. Остатки сна ещё цеплялись за края сознания, но он заставил их отступить. Сейчас не время. Кошмары подождут.

Он двинулся к трапу. Ступеньки были скользкими от влаги, просочившейся сквозь люк, и подниматься приходилось осторожно, цепляясь за поручни. Даниэль последовал за ним — Сандор слышал его шаги за спиной.

На палубе было ветрено. Ветер дул с юго-востока — влажный, солёный, пахнущий водорослями и надвигающимся дождём. Небо над головой было серым, низким, с тяжёлыми тучами, которые клубились, как грязная вата в ране. Волны били в левый борт, и «Пошлячка Лиззи» кренилась, зарываясь носом в воду, а потом выпрямляясь с упрямством старой клячи, не желающей признавать свою немощьность.

Капитан стоял на мостике — тощий, сухой, с неправдоподобно пышными усами, которые ветер трепал, как два седых вымпела. Он заметил Сандора и махнул рукой — не то приветствуя, не то подзывая.

— Эй, пассажиры! — проорал он сквозь ветер. Голос его, прокуренный и хриплый, каким-то чудом перекрывал шум волн. — Почти прибыли! Повезло нам, что успели за два дня добраться, а то шторм уже вовсю расходится! Видите эти тучи?

Сандор подошёл ближе, придерживаясь за леер. Палуба под ногами ходила ходуном, и ему приходилось напрягать мышцы ног, чтобы удерживать равновесие. Даниэль остался у трапа — он стоял, вцепившись в поручень обеими руками, и его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Маг Льда, способный заморозить целое озеро, страдал морской болезнью. В этом было что-то почти забавное.

— Вижу, — сказал он, останавливаясь у мостика.

— Шторма здесь — обычное дело, — продолжил капитан, доставая из-за пазухи самодельную папиросу. Она была скручена из какой-то жёлтой бумаги, похожей на промасленный пергамент, и набита табаком столь густо, что из кончика торчали волокна. — Из-за них добраться до островов сложнее, чем найти трезвого матроса в портовом кабаке. Два дня — это ещё хороший результат. Бывало, что мы неделями кружили вокруг, не в силах зайти в бухту.

Он закурил, прикрывая огниво от ветра сложенной лодочкой ладонью. Табак задымился, и ветер понёс дым в сторону кормы — густой, сизый, с запахом, в котором смешивались ноты сушёных трав, патоки и чего-то лекарственного.

— Я уважаю королевский знак, — сказал капитан, выдохнув облако дыма. — Без него я бы вас на борт не взял, хоть бы вы мне мешок золота предложили. Но я понятия не имею, что вам понадобилось на островах и как быстро вы закончите свои дела. А ждать вас слишком долго я не могу.

— Мы поняли, — сказал Сандор.

— Вот и славно. Тогда слушайте правила. — Капитан затянулся ещё раз, и кончик папиросы вспыхнул оранжевым. — Когда корабль зайдёт в бухту, мои парни сразу начнут выгружаться. Разгрузят товар с материка, потом загрузят бартерные товары с островов — травы, минералы, всё такое. После этого вся команда вернётся на корабль. Дальше причала мы не ходим. И вам не советую.

— Почему?

— Потому что сразу за береговой линией начинается лес. — Капитан ткнул папиросой в сторону горизонта, где уже можно было различить тёмную полосу суши. — Густой, древний, как будто живой. В нём не теряются только местные. Из приезжих, вошедших туда, не вернулся ни один. Это не байки для доверчивых пассажиров, парень. Это статистика. За сорок лет, что я хожу к островам, я видел дюжину таких, как вы, — они не возвращались. А ждать тех, кто уже помер, мне не хочется. У меня груз, команда и расписание.

Сандор выслушал это молча. Лицо его осталось неподвижным.

— Сколько у нас времени?

— До конца шторма. — Капитан указал папиросой на небо. — Дня три, может, чуть больше. Как только ветер уляжется и волны перестанут бить в мол, «Лиззи» сразу покинет бухту и вернётся на материк. Если вы не вернётесь к тому времени, вам придётся ждать следующий корабль. А когда он придёт — неизвестно. Может, через неделю. Может, через месяц. Может, никогда. — Он усмехнулся, обнажив жёлтые от табака зубы. — Так что советую уложиться.

— Три дня, значит. — Сандор кивнул. — Постараемся.

— Постарайтесь, — капитан затянулся в последний раз и бросил окурок за борт. Маленький огонёк прочертил дугу в сером воздухе и исчез в волнах. — А пока любуйтесь видом. Сейчас будет бухта.

И словно в ответ на его слова сверху, из «вороньего гнезда» на грот-мачте, донёсся пронзительный крик вперёдсмотрящего:

— ЗЕМЛЯЯЯ!

Капитан мгновенно преобразился. Исчез расслабленный, чуть насмешливый старик, и появился морской волк — собранный, жёсткий, с цепким взглядом и голосом, который перекрывал рёв стихии. Он начал выкрикивать команды — короткие, резкие, понятные только его матросам. Те забегали по палубе, карабкаясь по вантам с ловкостью обезьян, подтягивая паруса, переставляя реи, готовя корабль к заходу в бухту.

Даниэль наконец отпустил поручень и подошёл к Сандору. Его лицо всё ещё отливало зеленью, но в глазах горел интерес — холодный, изучающий интерес, с которым он смотрел на всё новое.

— Значит, вот они, — сказал он. — Южные Острова. А я уж думал, мы никогда не доберёмся.

Сандор посмотрел на приближающийся берег. И зрелище стоило двух дней качки.

Острова вырастали из моря, как спина дремлющего дракона. Это были не песчаные пляжи и не пологие холмы — это были скалы. Древние, чёрные, изъеденные ветром и солью, они вздымались над водой на добрых полсотни метров, и волны разбивались об их подножия с глухим, утробным рёвом. На вершинах скал рос лес — густой, тёмно-зелёный, почти чёрный в этом сером свете. Кроны деревьев сплетались так плотно, что образовывали сплошной полог, под которым, казалось, никогда не бывает солнечного света.

На самой высокой точке ближайшего острова стоял маяк. Старая каменная башня, сложенная из грубо отёсанных блоков, почерневших от времени и непогоды. На вершине её горел огонь — не обычный жёлтый или оранжевый, а голубоватый, холодный, какой бывает у эфирных кристаллов при перегрузке. Сандор невольно подумал, что этот маяк наверняка работает на эфирной энергии, и удивился: во всех упоминаниях об островах, которые он когда либо слышал полагалось, что островитяне не используют магию.

Бухта открывалась постепенно — узкая расщелина между двумя скалистыми мысами, за которыми пряталась спокойная вода. Капитан вёл «Лиззи» умело, почти играючи, используя боковой ветер и приливное течение. Корабль скользнул между скалами, и грохот волн сразу стих, сменившись мягким плеском. В бухте было тихо, как в храме. Вода здесь была не серо-зелёной, как в открытом море, а тёмно-синей, почти чёрной — такой глубокой, что дна не было видно даже у самого берега.

На берегу виднелся причал — длинный, добротно сколоченный из тёмного дерева, потемневшего от влаги. За причалом начиналась полоса гальки, а за ней — сразу лес. Он подступал к самой воде, словно стремился поглотить всё, что построили люди. Ни дороги, ни тропинки видно не было — только сплошная стена стволов и подлеска.

Даниэль присвистнул — негромко, почти беззвучно.

— Выглядит… негостеприимно.

— Похоже на то, — согласился Сандор.

Они стояли у борта и смотрели, как «Пошлячка Лиззи» медленно, осторожно подходит к причалу. Матросы уже приготовили швартовы — толстые пеньковые канаты, пахнущие смолой и морской водой. На причале появились люди — островитяне, которые, очевидно, заметили корабль и вышли встречать. Они просто стояли и ждали.

Корабль мягко ткнулся бортом в причальные кранцы — плетёные корзины, набитые водорослями и тряпьём. Матросы спрыгнули на доски причала, закрепили швартовы, накинули сходни. Капитан, всё ещё стоявший на мостике, повернулся к Сандору и Даниэлю.

— Добро пожаловать на Южные Острова, парни! — проорал он. — Три дня! Не забудьте!

Сандор кивнул и первым шагнул на сходни. Доски под ногами были скользкими, но он удержал равновесие. Даниэль последовал за ним — уже не зелёный, но всё ещё бледный, с поджатыми губами.

На причале их никто не встречал. Островитяне, стоявшие поодаль, были заняты подготовкой товаров к обмену. Они перетаскивали ящики, мешки, тюки — всё то, что «Пошлячка Лиззи» должна была забрать на материк. Сандор разглядывал их, пока спускался по сходням на твёрдую землю.

Они выглядели как обычные люди. Не высокие и не низкие, не толстые и не худые — среднего роста, среднего телосложения, с обветренными лицами и руками, привыкшими к работе. Но было в них что-то неуловимо иное, что-то, что заставило Сандора насторожиться. Может быть, полное отсутствие любопытства. Они не смотрели на пришельцев. Не перешёптывались. Не задавали вопросов. Они просто делали свою работу — методично, слаженно, как муравьи, перетаскивающие груз в муравейник.

Одежда на них была простая, но добротная. Мужчины носили дублеты из грубой шерсти и штаны из плотной ткани, заправленные в высокие сапоги. Женщины — такие же дублеты и длинные юбки, подолы которых были подоткнуты, чтобы не мешали при ходьбе. Сапоги были почти у всех — видимо, дожди здесь действительно шли часто. Цвета одежды были неяркими, природными: серый, коричневый, тёмно-зелёный. Никаких украшений, никаких эмблем, никаких знаков различия. Только функциональность.

— С ума сойти, — пробормотал Даниэль, останавливаясь рядом с Сандором. — Они даже не смотрят на нас. Как будто мы пустое место.

— Может, так и есть для них.

— Или они уже знают, что мы пойдём в лес и надеются, что не вернёмся. Зачем тратить внимание на мертвецов?

Сандор не ответил. Он оглянулся на корабль. Капитан уже сошёл на причал и теперь руководил разгрузкой, размахивая своими усами и выкрикивая команды. Матросы вытаскивали ящики из трюма и складывали их на причале, где островитяне забирали их и уносили куда-то за деревья — видимо, в невидимые отсюда склады. Встречный поток составляли мешки и тюки с товарами островитян, которые матросы грузили на борт.

— Пошли, — сказал Сандор. — Посмотрим, что там за лес.

Они двинулись вдоль причала к берегу. Галька хрустела под ногами, и звук этот казался неестественно громким в тишине бухты. Островитяне по-прежнему не обращали на них внимания. Только один — пожилой мужчина с седыми висками и шрамом через всю левую щёку — бросил на них короткий взгляд, но тут же отвёл глаза, как будто увиденное его не касалось.

Сандор и Даниэль прошли мимо штабелей ящиков, мимо молчаливых островитян, мимо матросов, которые косились на них с любопытством, но ничего не говорили. Чем дальше они отходили от причала, тем ближе подступал лес — сначала редкий подлесок, потом отдельные деревья, потом сплошная стена зелени.

— Что дальше? — спросил Даниэль, останавливаясь у кромки леса. Он оглянулся через плечо, потом посмотрел на Сандора. В его голосе не было страха — только деловитость.

— Понятия не имею, — ответил Сандор. — Но похоже, в любом случае придётся идти через лес. Если артефакт существует, то он там.

— Согласен. Но есть кое-что странное. — Даниэль снова поправил очки. — Нам говорили, что островитяне никого не пускают дальше причала. Что они закрыты и аскетичны. Однако мы уже прошли почти до самого леса, и нас никто не остановил. Никто даже не окликнул. По-моему, это подозрительно.

Сандор нахмурился. Даниэль был прав. Он настолько привык к тому, что в каждом порту, в каждом городе их встречают либо стражники, либо трактирщики, либо нищие, либо торговцы, — что отсутствие какого-либо внимания казалось не просто странным, а неправильным. Так не бывает. Люди всегда реагируют на чужаков. Даже если они не враждебны — они реагируют. А эти просто игнорировали.

— Может, у них такой способ проявлять гостеприимство, — сказал Сандор без особой уверенности.

— Или такой способ хоронить незваных гостей.

Они замолчали. И в этой тишине, нарушаемой только плеском волн о гальку и далёкими криками матросов, Сандор вдруг уловил обрывок разговора. Он доносился слева, со стороны двух островитян, которые тащили к причалу длинный ящик.

— …смотри, неужели опять? — говорил один. Голос его был низким, с каким-то гортанным акцентом, который Сандор не мог определить. — Уже лет десять трупы из леса не вытаскивали. Последний дурак с материка всего пять часов продержался.

Второй — тот самый, со шрамом на щеке — ответил ему, не сбавляя шага:

— Прикуси язык. Пускай идут. Закончат так же, как и все. Мы не раз предупреждали, что нечего соваться на наши земли. Раз сами лезут куда не просят, то пусть и пеняют на свою глупость.

Они прошли мимо, даже не взглянув на Сандора и Даниэля, и их голоса растворились в плеске волн.

Сандор и Даниэль переглянулись.

— Слышал? — спросил Сандор.

— Слышал. Похоже, нас там действительно не ждут.

— Но и не останавливают. — Даниэль вздохнул — всё с той же ленивой, почти скучающей интонацией. — Я не вижу поводов для беспокойства. Что там может быть такого, чего нам стоит бояться? Дикие животные? Это не проблема. Местные? Они не маги, и в бою на порядок слабее тебя и уж тем более меня. Даже если они выставят заслон, мы пробьёмся.

— Ты забываешь о том, что из рассказа Капитана, никто из вошедших в лес не вернулся. Никто. За сорок лет. — Сандор посмотрел на тёмную стену деревьев. — Это не могут быть просто дикие звери. Здесь что-то другое.

— Что-то другое, — повторил Даниэль. — Возможно. Но выбора у нас всё равно нет. Либо в этот лес, либо вернуться ни с чем. А ни с чем возвращаться я не собираюсь. У меня есть свои причины быть здесь, солдат. И я не отступлю только потому, что какие-то аскеты не советуют соваться в их драгоценные заросли.

Сандор помолчал. Потом кивнул — коротко, по-солдатски.

— Ладно. Идём.

Он машинально поправил снаряжение. Ладонь скользнула по древку эфирного копья, закреплённого за спиной, — кристалл на его навершии слабо пульсировал синим с голубыми искрами. Потом проверил кейс с «рукавами», закреплённый через плечо, — стальные сегменты, пока ещё сложенные в транспортное положение, едва слышно звякнули. Пальцы пробежались по застёжкам лёгкого кителя, по металлическим вставкам, прикрывающим жизненно важные органы. Всё было на месте.

Даниэль наблюдал за ним с лёгкой усмешкой.

— Перед смертью не надышишься, — сказал он.

— Заткнись.

— Сам заткнись, обезьяна.

Они шагнули в лес, и мир начал меняться.

Сначала это было почти незаметно. Просто лес — густой, влажный, пахнущий прелыми листьями и мхом. Под ногами пружинила подстилка из опавшей хвои, заглушавшая шаги. Над головой сплетались ветви, заслоняя небо, — и свет, пробивавшийся сквозь них, становился зеленоватым, призрачным, как на дне моря. Воздух был тяжёлым, насыщенным испарениями, и каждый вдох давался с небольшим усилием.

Потом появился туман.

Он не наползал постепенно, как это бывает на болотах или в горах. Он просто возник — сначала тонкая дымка у корней деревьев, потом более плотная пелена, поднимающаяся до колен, до пояса, до груди. Сандор не заметил момента, когда видимость упала до нескольких шагов. Ещё минуту назад он различал стволы на расстоянии десяти метров — и вот уже не видит ничего дальше вытянутой руки.

— Что-то не так, — сказал Даниэль. Голос его прозвучал глухо, словно обернутый ватой. — Я не понимаю, что именно, но здесь что-то очень сильно не так.

— Заметил, — отозвался Сандор. — Туман неестественный. Слишком быстро сгущается.

— Дело не только в тумане. — Даниэль говорил медленнее обычного, тщательно подбирая слова. — Я чувствую… нас будто куда то затягивает. Все ощущения — будто притуплены. Как будто что-то глушит всё вокруг.

Он не договорил. Его голос стал тише — не потому, что он понизил тон, а потому, что звук действительно начал глохнуть. Сандор услышал это отчётливо: каждое следующее слово Даниэля было тише предыдущего, хотя расстояние между ними не менялось.

— Мы должны держаться ближе друг к другу, — сказал Сандор, повышая голос. Ему казалось, что он кричит, но звук выходил не громче шёпота.

— Согласен. — Голос Даниэля теперь доносился как будто издалека, хотя он стоял всего в паре метров. — Не отставай.

Они пошли дальше. Сандор старался не терять Даниэля из виду, но туман сгущался с каждой секундой. Он был не просто плотным — он был каким-то липким, осязаемым, как мокрая вата. Сандор чувствовал его на коже — холодный, влажный, вызывающий неприятное покалывание. Очертания деревьев расплывались, теряли чёткость, превращались в смутные тени. Ветки цеплялись за одежду, и Сандор несколько раз натыкался на них лицом, раздирая кожу на щеках.

— Даниэль! — позвал он. — Ты меня слышишь?

Ответа не было.

Сандор остановился. Сердце в груди бухнуло и зачастило, отсчитывая ритм, который он слишком хорошо знал, — ритм опасности, ритм боя. Он повернулся на месте, вглядываясь в туман. Ничего. Только серые клубы, только тени деревьев, только безмолвие.

— Даниэль! — Он закричал в полный голос, но звук вышел сдавленным, как будто ему заткнули рот. — ДАНИЭЛЬ МАТЬ ТВОЮ! ГДЕ ТЫ? ДАНИЭЛЬ!

Тишина.

Сандор выругался сквозь зубы — коротко, зло, вкладывая в это слово всю ярость и всё отчаяние, которые накопились в нём за последние недели.

— Твою мать!

Он двинулся дальше. Теперь он шёл один, окружённый туманом, который поглощал всё — свет, звук, чувство направления. Левая рука его постоянно натыкалась на стволы деревьев, правая сжимала копьё, снятое с крепления. Кристалл на навершии горел тусклым синим светом — единственный ориентир в этом сером мареве. Но даже этот свет казался приглушённым, словно туман высасывал из него энергию.

Сандор не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. В этом месте время текло иначе — он чувствовал это кожей, как чувствуют перемену давления перед грозой. Пространство здесь было не просто трёхмерным лабиринтом из деревьев и кустарника. Оно было искривлённым, неправильным, как отражение в мутном зеркале. Ему казалось, что он идёт по прямой, но несколько раз он натыкался на одно и то же дерево — корявую сосну с раздвоенным стволом, — которое явно должно было остаться позади.

Он снова позвал Даниэля. И снова — тишина.

Он продолжал идти. Ноги сами несли его вперёд — механически, упрямо. Туман обступал его со всех сторон, и в этом тумане ему чудились тени. Они двигались на периферии зрения — смутные силуэты, которые исчезали, стоило ему повернуть голову. Он знал, что это, скорее всего, игра воображения — его собственный разум, пытающийся заполнить пустоту зрительными образами. Но от этого знания было не легче.

Из тумана выступила фигура.

Сандор замер. Рука сама собой сжала копьё. Кристалл вспыхнул ярче.

Фигура приближалась. Медленно, неторопливо, как человек, который никуда не спешит. Она была ниже Сандора ростом, тоньше, и в её очертаниях было что-то знакомое. Что-то, что заставило сердце Сандора сжаться в ледяной комок.

Фигура вышла из тумана.

Это был Отто.

Сто пятидесятилетний, худой, в военной одежде "Серых плащей". Его лицо было точно таким, каким Сандор запомнил его в последний раз, — до нападения, до битвы, до Виктора Рокбэлла. Всё тот же циничный старик, который смотрел на нерадивого ученика с выражением, которого Сандор не видел уже много месяцев, — с пьяной ухмылкой.

— Отто? — выдохнул Сандор.

Старик улыбнулся и протянул руку.

— Я знал, что ты придёшь, сержантик. А чего без выпивки, решил священный уговор нарушить?

Сандор сделал шаг вперёд. Копьё дрогнуло в его руке.

Он остановился. Что-то было не так. Что-то на грани изможденного сознания, на уровне инстинктов, которые выработались за годы службы и месяцы боёв. Запах. У Отто не было запаха. Никакого. Ни пота, ни перегара, ни эфира.

— Ты не Отто, — сказал Сандор.

Фигура наклонила голову. Улыбка на её лице стала шире — слишком широкой, слишком неподвижной, как у куклы.

— Ты уверен? — спросил Отто. Голос его был точной копией голоса старика, но в нём звучали чужие интонации — древние, насмешливые, совершенно нечеловеческие. — Ты не помог мне в тот раз. Так проклинаешь себя. И вот я здесь. Протягиваю тебе руку. Неужели ты откажешься от неё и останешься в стороне? Снова?

Сандор вскинул копьё. Кристалл на навершии полыхнул синим, разогнав туман на пару метров вокруг. Фигура отступила на шаг, но не исчезла. Она всё ещё была там — теперь уже не совсем Отто, а нечто, принявшее его облик.

— Что ты такое? — спросил Сандор.

— Я — лес, — ответила фигура. — Я — то, что хранит острова от таких, как ты. Я — то, что видит тебя насквозь. Хочешь увидеть ещё кого-нибудь? Твоего отца с тростью? Девушку в кресле? Клерка с кожаным портфелем? Они все здесь, Сандор. Все, кого ты подвёл. Все, кто умер из-за тебя. Хочешь с ними поговорить? Попросить прощения? Я могу это устроить.

Сандор не нашел сил ответить. Он смотрел на существо, которое больше не притворялось Отто, — оно менялось, перетекало, как дым. Его очертания плыли, и в них проступали лица — Винсент, Отто, мать, отец, незнакомые люди, которых он когда-то убил в бою. Они сменяли друг друга, как картинки в волшебном фонаре, и каждый смотрел на Сандора с немым укором.

Потом туман сгустился снова — и всё исчезло. Фигуры, лица, и их укоряющие взгляды. Остался только лес и тишина. Сандор, стоял в одиночестве среди деревьев, сжимающий в руке копьё, окутанный непроглядным туманом.

...

Солнце Креатоса стояло высоко, но в комнате Фии Блэкторн царил полумрак. Тяжёлые шторы из тёмно-синего бархата были задёрнуты так плотно, что сквозь них не пробивался ни единый луч. Только узкая полоска света просачивалась в щель между шторами и стеной, рассекая комнату, как лезвие ножа.

Фия сидела в инвалидном кресле у окна. Её глаза были устремлены в пустоту, и в них не отражалось ничего, кроме тусклого света. Руки лежали на подлокотниках, всё ещё тонкие после недель в гипсе, но уже без бинтов. Пальцы время от времени вздрагивали — то ли от нервного тика, то ли от попытки что-то сделать, немедленно задавленной апатией.

Она сидела и ждала неизвестно чего. Может быть, того момента, когда боль внутри станет настолько привычной, что перестанет ощущаться. Может быть, того, что кто-нибудь войдёт и скажет, что всё это было ошибкой, что она снова может ходить, что Истенхольм не случился. А может быть, она просто разучилась двигаться — и теперь её тело, сломанное и заново собранное хирургами, отказывалось подчиняться даже в тех редких случаях, когда разум пытался отдать ему приказ.

Дверь открылась мягко, почти беззвучно, ведомая заботливой рукой. В комнату вошла Мириэль. Старушка двигалась осторожно. В руках она держала серебряный поднос, с фамильным гербом Блэкторнов на бортике. На подносе стояли склянки с лекарствами: одна с тёмно-коричневой жидкостью, пахнущей травами и спиртом, другая с белым порошком, разведённым в воде, третья с какой-то мазью. Рядом лежала чистая льняная салфетка и стакан воды.

Мириэль поставила поднос на столик рядом с креслом. Руки её дрожали — возраст брал своё, и удержать поднос ровно становилось всё труднее. Но она никогда не жаловалась. Она служила в доме Блэкторнов почти полвека — сначала горничной, потом личной служанкой госпожи, матери Фии, а теперь и самой Фии. Она помнила Фию младенцем, помнила её первые шаги, первые слова, первые слёзы. И сейчас, глядя на свою госпожу, она чувствовала, как сердце сжимается от боли, которая приходит, когда видишь страдания тех, кого любишь как родных.

— Моя леди, — произнесла она дрожащим голосом, — нужно выпить лекарства.

Фия не шелохнулась.

— Моя леди, — повторила Мириэль чуть громче. — Пожалуйста. Вам станет легче.

— Легче? — Голос Фии был тихим, лишённым всякого выражения. — В этом нет смысла, Мириэль. От этих лекарств нет смысла. От всего этого нет смысла.

— Не говорите так, госпожа. С ваших рук уже сняли гипс. Вы идёте на поправку. Доктор сказал, что кости срастаются хорошо, что у вас отличное здоровье, что со временем…

— Со временем — что? — Фия наконец повернула голову. Её глаза встретились с глазами Мириэль, и в них было столько боли, что старушка невольно отшатнулась. — Со временем я снова смогу ходить? Танцевать? Подниматься по лестнице? Заниматься исследованиями? Ты это хочешь сказать, Мириэль? Ты хочешь сказать, что всё будет хорошо?

— Я…

— Не лги мне. — Голос Фии задрожал. — Я знаю, что сказал доктор. Я подслушала. Он сказал отцу, что позвоночник повреждён необратимо. Что я никогда не встану с этого кресла. В гипсе я или без гипса — разницы нет. Ходить я не смогу. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Никогда.

Мириэль стояла, опустив руки. Поднос на столике дрожал — теперь уже не от её дрожи, а оттого, что она сама дрожала всем телом.

— Моя леди, — сказала она, и её голос сорвался, — я всегда любила вашу мать. Покойную госпожу. Я служила ей двадцать три года — до самого последнего дня. Когда она умирала, она взяла с меня слово, что я позабочусь о вас. Что я не оставлю вас, что бы ни случилось. — Слезы текли по её морщинистым щекам, она не вытирала их. — Я не позволю вам отказаться от жизни. Я не позволю вам зачахнуть в этой комнате. Вы — дочь герцога Блэкторна. Вы — Фиомела Блэкторн.

Фия смотрела на неё, и что-то в её глазах менялось. Медленно, неохотно, как лёд, который начинает таять не потому, что стало теплее, а потому, что кто-то упрямо дышит на него.

— Сильнее? — переспросила она. — Ты думаешь, я сильная? Посмотри на меня, Мириэль. Я не могу даже сама одеться. Я не могу сама умыться. Я не могу дотянуться до книжной полки. Я — ничтожество, прикованное к креслу. Бесполезный кусок плоти, который всем только мешает. Отец не говорит этого, но я вижу по его глазам — он не знает, что со мной делать. Он не знает, как смотреть на меня. А я не знаю, как смотреть на него. Потому что каждый раз, когда я вижу его лицо, я вспоминаю, что он потерял мать, а теперь почти потерял и меня.

— НЕТ! — крик Мириэль разорвал тишину комнаты, как удар хлыста. Старушка сжала кулаки, и её голос, обычно тихий и почтительный, зазвенел от ярости. — Не смейте так говорить, леди Фиомелла! Не смейте!

Она тут же осеклась, осознав, что только что накричала на свою хозяйку. Щёки её вспыхнули, и она опустила глаза.

— Простите меня, госпожа, — прошептала она. — Простите старую дуру. Я не должна была повышать голос. Но я не могу слушать, как вы говорите о себе такое. Это неправда. Это всё неправда.

Фия всхлипнула. Одна слеза скатилась по её щеке, за ней вторая.

— Тогда что же мне делать? — спросила она. Голос её дрожал, ломался, как голос ребёнка, который потерялся в темноте. — Скажи мне, Мириэль. Что мне делать? Я не знаю. Я больше ничего не знаю.

Мириэль вытерла слезы рукавом и глубоко вздохнула. Потом она подошла ближе и опустилась на колени рядом с креслом — так, чтобы её лицо было на одном уровне с лицом Фии.

— Госпожа, — сказала она, — я не могу вам сказать, что делать. Я всего лишь старая служанка. Я не знаю, как жить, когда сломано тело. Но я знаю, что сидеть в темноте и жалеть себя — это не выход. У вас есть то, ради чего стоит жить. Вы просто ещё не поняли этого.

Фия молчала. Слезы всё ещё текли по её щекам, но теперь в её взгляде что-то изменилось. Крошечная трещина в стене апатии.

— Давайте хотя бы выйдем на прогулку, — продолжила Мириэль. — Это полезно для организма. Свежий воздух, солнце. Вы не обязаны ни с кем говорить. Просто посмотрите на город. На небо. На что угодно, кроме этих штор.

Фия опустила голову. Плечи её дрогнули.

— Делай что хочешь, — прошептала она. — Мне всё равно.

Это было согласие. Слабое, вымученное, вырванное скорее от усталости, чем от убеждения. Но Мириэль приняла его. Она поднялась с колен, отёрла лицо и улыбнулась, как улыбалась когда-то матери Фии, когда та капризничала и отказывалась принимать лекарства.

— Вот и славно, госпожа.
Она подошла к креслу сзади и, мягко, но уверенно взявшись за ручки, покатила его к платяному шкафу. Шкаф был старым, дубовым, с резными дверцами, на которых были изображены сцены из какой-то древней легенды — рыцарь, убивающий дракона. В детстве Фия любила рассматривать эти картинки.

Мириэль открыла дверцы и достала платье — простое, дневное, из мягкой шерсти цвета морской волны. Оно было достаточно тёплым для осенней погоды, но не слишком тяжёлым. Старушка разложила его на кровати, потом вернулась к креслу.

— Позвольте помочь вам одеться, госпожа.

Фия не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, пока Мириэль осторожно, с бесконечной нежностью снимала с неё домашнее платье и облачала в прогулочное. Каждое движение старушки было выверенным, привычным — она одевала Фию уже несколько недель, с того самого дня, как та вернулась из лечебницы. Она знала, как приподнять её, чтобы не потревожить спину, как просунуть руки в рукава, как застегнуть пуговицы, не задев чувствительную кожу на запястьях.

Когда платье было надето, Мириэль укутала плечи Фии тёплым пледом — серым, с вышитым серебряной нитью гербом Блэкторнов.

— Вот так, — сказала Мириэль, отступая на шаг и оглядывая результат. — Теперь можно ехать.

Она выкатила кресло из комнаты в коридор. Здесь было светлее — окна выходили во внутренний двор, и солнце заливало каменные плиты пола тёплым золотом. Фия зажмурилась. Очень ярко. Слишком много света после недель полумрака.

В коридоре им встретился молодой слуга — один из лакеев, мальчишка лет семнадцати с вечно испуганным выражением лица. Мириэль остановила его властным жестом.

— Снарядите карету, — приказала она. — Госпожа отправляется на прогулку. Если герцог вернётся, пусть ему сообщат, что леди Фиомела на прогулке. Ты понял?

— Да, миссис Мириэль! — выпалил слуга и бросился исполнять приказ, даже забыв поклониться.

Мириэль покачала головой — молодёжь нынче совсем не знает этикета, — и покатила кресло дальше, к выходу.

Карета ждала их у парадного крыльца. Это был экипаж Блэкторнов — чёрный, лакированный, с серебряными вензелями на дверцах и кучером в ливрее, который при виде Фии приподнял цилиндр и склонил голову в почтительном поклоне. Мириэль с помощью кучера подняла кресло с Фией в карету, закрепила его специальными ремнями, чтобы не качалось на ходу, и села напротив.

Карета тронулась. За окном поплыли улицы Креатоса — чистые, широкие, мощённые светлым камнем. Дома аристократов тянулись по обе стороны — особняки с колоннами, садами, фонтанами. Кристаллы уличного освещения мерцали в специальных нишах, настроенные на дневной режим, — эфирная энергия питала их, и они испускали мягкий, рассеянный свет, который не слепил глаза.

Фия смотрела на всё это и ничего не чувствовала. Когда-то она любила Креатос — его строгую красоту, его порядок и уверенность в собственном превосходстве. Теперь город казался ей чужим. Все эти люди, идущие по улицам, все эти кареты, все эти статуи и фонтаны — они существовали в каком-то другом мире, параллельном тому, в котором жила она. В её мире, казалось, остались только кресло, боль и темнота.

Карета свернула на Королевскую площадь. Здесь было оживлённее — торговцы, разносчики газет, дамы в шляпках, господа в цилиндрах. Мириэль постучала кучеру, и карета остановилась у края площади.

— Мы здесь выйдем, — сказала она. — Прогуляемся немного. Тут хорошая мостовая, ровная. Кресло легко покатится.

Кучер помог спустить кресло. Фия оказалась на площади — впервые за долгое время. Она зажмурилась от яркого солнца, а когда открыла глаза, ей показалось, что все вокруг смотрят на неё.

Это было глупо. Никто на неё не смотрел — точнее, смотрели не больше, чем обычно смотрят на дочь герцога, выезжающую на прогулку. Но Фие казалось, что каждый прохожий пялится именно на неё. Что каждая дама, поправляющая шляпку, бросает на неё взгляд, полный жалости. Что каждый господин, проходящий мимо, думает: «Вот идёт калека Блэкторнов. Бедная девочка. Как она жалка».

Мириэль катила кресло медленно, не торопясь. Они двигались вдоль края площади, мимо цветочных клумб, мимо фонтана с бронзовыми дельфинами, мимо уличного музыканта, игравшего на флейте что-то грустное. Фия смотрела в землю. Брусчатка под колёсами была серой, с вкраплениями слюды, и на солнце эти вкрапления сверкали, как звёзды. Когда-то ей это нравилось. Теперь — нет.

— Леди!

Голос раздался откуда-то сбоку. Не громкий — скорее осторожный, с ноткой неуверенности. Фия подняла глаза.

Перед ней стояла Марта.

Она стояла в нескольких шагах, сжимая в руках небольшую корзинку с покупками. Половина её лица всё ещё была скрыта бинтами, но бинты были чистыми, аккуратными, и из-под них виднелась здоровая кожа. Второй, уцелевший глаз смотрел на Фию с тревогой и теплотой одновременно. Одежда на ней была простая — платье из серой ткани, платок на голове, — но чистая и опрятная. Она выглядела лучше, чем в последнюю их встречу.

— Марта, — выдохнула Фия. Имя прозвучало как-то сдавленно, неестественно.

Повисла неловкая тишина. Марта переминалась с ноги на ногу, не зная, что сказать. Фия смотрела на неё и не знала, что ответить. Мириэль, стоявшая за спинкой кресла, деликатно кашлянула.

— Как вы, леди? — спросила Марта наконец. Голос её был тихим, почти робким.

— Как видишь, — ответила Фия. Слова вышли резче, чем она хотела, но она не стала извиняться. Она вообще не понимала, что сейчас чувствует. Радость от встречи? Обиду из-за того, что Марта не пришла раньше? Стыд за то, что Марта видит её такой?

Марта опустила глаза.

— Простите, — сказала она. — Я не должна была…

— Подожди. — Фия повернулась к Мириэль. — Оставь нас. Я хочу поговорить с Мартой наедине.

Мириэль поклонилась и отошла на почтительное расстояние — достаточно далеко, чтобы не слышать разговора, но достаточно близко, чтобы видеть госпожу. Она остановилась у фонарного столбу и стала ждать, сложив руки на животе.

Фия перевела взгляд на Марту.

— Говори.

Марта тяжело выдохнула. Она переложила корзинку из одной руки в другую, потом поставила её на землю, как будто та мешала ей собраться с мыслями.

— Леди Фия, я должна попросить у вас прощения. За то, что оставила вас. После стольких лет. После всего, что произошло. — Она дотронулась до бинтов на лице — непроизвольный жест, который она, видимо, повторяла сотни раз. — Я не могу… в таком виде… продолжать быть рядом с вами. Я бы только позорила вас. Дочь герцога — и фрейлина с обожжённым лицом, без глаза. Это немыслимо. Это… неправильно.

— Идиотка, — сказала Фия.

Марта вздрогнула. Её единственный глаз расширился.

— Простите?

— Ты идиотка, Марта. — Фия смотрела на неё в упор, и в голосе её не было злобы. — Ты правда думаешь, что мне есть дело до твоего лица? Ты правда думаешь, что для меня имеет значение, как ты выглядишь? Ты была со мной с самого детства. Ты была там, в Истенхольме. Ты пострадала вместе со мной. И теперь ты просишь прощения за то, что у тебя шрамы?

— Я не могу…

— Можешь. Ты всегда могла. Просто ты слишком упряма, чтобы это признать.

Марта опустила голову. Плечи её задрожали.

— Простите, — прошептала она. — Я не хотела вас расстраивать. Я думала, что так будет лучше. Что я не должна показываться вам на глаза. Что вы забудете меня и найдёте кого-то другого, кого-то… целого.

Фия вздохнула. Она хотела сказать что-то ещё — много чего хотела, — но слова застревали в горле. Вместо этого она спросила:

— Где ты теперь живёшь? Я знаю, что ты не вернулась в семью.

Марта помедлила.

— Нет. Не вернулась. Я… — Она снова дотронулась до бинтов. — Я служу экономкой в поместье Лэнгли. У барона Лэнгли. У Сандора. По рекомендации герцога Лангра.

Имя Сандора повисло в воздухе. Фия почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — то ли сердце, то ли желудок. Она закусила губу и ничего не сказала.

Марта заметила это. Она знала Фию слишком хорошо.

— Простите, госпожа. Вам больно говорить об этом? — спросила она тихо.

— Проблема не в этом, — быстро ответила Фия. — Я просто…

— Вы всё таки любите его?

Вопрос ударил, как пощёчина. Фия замерла. Её руки, лежащие на подлокотниках, сжались в кулаки. Она открыла рот, чтобы сказать «нет», чтобы возразить, чтобы высмеять саму идею, — но слова не шли. Вместо них пришли слёзы.

Она заплакала. Беззвучно, почти без всхлипов — просто слёзы потекли по щекам, и она опустила голову, пряча их от Марты, от площади, от всего мира.

— Я не знаю, — прошептала она сквозь слёзы. — Я не знаю, Марта. Когда он пришёл ко мне — в первый раз, в поместье, — я не смогла выдавить ни слова. Я сидела как кукла и смотрела в стену. Я хотела сказать ему… что-то… я не знаю что. Но я не смогла. А потом я узнала, что герцог Лангр отправляет его на какое-то задание. Я хотела проводить его. Хотела хотя бы увидеть перед отъездом. Но я не нашла в себе сил даже показаться ему. — Она всхлипнула. — Я трусиха, Марта. Я жалкая трусиха. Я боялась, что он посмотрит на меня и увидит не Фию, а это… это кресло. Эти ноги, которые никогда не будут ходить. Эту спину, которая никогда не разогнётся. Я боялась, что он отвернётся.

Марта присела на корточки перед креслом. Она не спрашивала разрешения — просто опустилась, так что её лицо оказалось на одном уровне с лицом Фии. Потом она протянула руку и вытерла слёзы с её щёк. Ладонь у неё была тёплой и сухой.

— Он кричит во сне, — сказала Марта.

Фия замерла.

— Что?

— Каждую ночь. Почти каждую ночь, когда он спит. Он кричит. И всегда — только два слова. «Прости». И ваше имя. — Марта сделала паузу. — Я не рассказывала ему об этом. Я думаю, он сам не знает. Но очевидно, что он во всём винит себя. За то, что случилось в Истенхольме. За ваши раны. За смерть Винсента. За гибель Отто. За всё. Он думает, что это его вина. И он не может себе этого простить.

Фия смотрела на Марту, и в её глазах медленно, очень медленно загорался свет. Не яркий, не ослепительный — слабый огонёк, как пламя свечи на сквозняке.

— Ты права, — прошептала она. — Я боюсь его потерять.

— Тогда скажите ему об этом, — сказала Марта. — Когда он вернётся. Скажите ему то, что только что сказали мне. Он должен знать. Он должен услышать это от вас. А сейчас… сейчас нам всем нужно быть сильными.

Фия всхлипнула и вытерла слезы рукавом — жестом, которого никогда не позволила бы себе в прежней жизни. Но прежняя жизнь кончилась. Начиналась новая.

— Спасибо, Марта, — сказала она. — Спасибо тебе.

Марта поднялась с корточек и улыбнулась — одними губами, потому что на большее её лицо было не способно. Но в этой улыбке было столько тепла, что Фия почувствовала его кожей.

— Это мой долг, госпожа. Как вашей фрейлины. И как вашей подруги. — Она помолчала. — Если вы захотите, вы всегда можете приехать в поместье Лэнгли. Пока Сандора нет. Мы сможем попить чаю и посплетничать, как в старые добрые времена. — В её голосе прорезалась тень прежней меланхоличной иронии. — Это будет наш женский секретик.

— Приеду, — сказала Фия. — Обязательно приеду.

Марта кивнула. Потом она подняла с земли свою корзинку и поправила платок на голове.

— Мне пора, госпожа. Благодарю вас за этот разговор. — Она помедлила, потом помахала рукой — сдержанно, почти застенчиво, — и пошла прочь, растворяясь в толпе.

Фия смотрела ей вслед, пока серая фигура в сером платье не исчезла за фонтаном с бьющими вверх струями. А потом она вдруг поняла, что улыбается, впервые за долгое время.

— Мириэль! — позвала она.

Старушка тут же отделилась от фонарного столба и засеменила к креслу.

— Да, госпожа?

— Мы возвращаемся в поместье. Немедленно.

— Что-то случилось?

— Случилось то, что мне нужно поговорить с отцом. — Фия посмотрела на Мириэль, и в её глазах блеснула искра, которую старушка не видела уже много недель. — Нужно поговорить с отцом. И многое обсудить.

Мириэль не стала задавать вопросов. Она просто кивнула, взялась за ручки кресла и покатила его обратно к карете. На её морщинистом лице играла улыбка.

Солнце клонилось за полдень, и свет его становился ярким, золотистым. В этом свете Фия Блэкторн, сидящая в инвалидном кресле, казалось нашла необходимую опору, чтоб оттолкнуться и двигаться дальше.