Я вернусь : обещание на ракушках.

Февраль 1986-го. Ночь после полнолуния. Воздух такой прозрачный и колкий, что каждый вдох царапает горло, будто ты глотаешь осколки льда. Эмми не могла уснуть. В башне было слишком шумно от чужого сна — кто-то ворочался, кто-то бормотал, кто-то всхлипывал во сне. А ей хотелось тишины. Настоящей, холодной, такой, в которой слышно, как падает снежинка.

Она накинула мантию, тихо, чтобы не скрипнула половица, выскользнула из гостиной и пошла по коридорам — не куда-то, а просто туда, где можно дышать. Мимо портретов, которые сегодня отчего-то молчали, мимо доспехов, которые не позвякивали, будто даже они затаили дыхание.

Эмми вышла за ворота замка. Холод ударил в лицо — резкий, честный, не прячущийся за уютными стенами. Она шла вдоль ограды, почти касаясь пальцами старого камня, чувствуя, как мороз забирается под рукава, и вдруг остановилась.

Поляна перед Запретным лесом была залита светом полной луны. Снег не просто блестел — он светился, как будто был сделан из стекла. И прямо на границе света и тьмы, там, где лес подступал к поляне, стояла Марлен.

Не полупрозрачная, не дрожащая, как бывает в обычные дни. Сейчас она была почти настоящей — будто полнолуние дало ей силы, вытянуло из теней, сделало видимой. Её волосы, всегда немного растрёпанные, сейчас лежали ровно, но в глазах было то самое, знакомое Эмми отчаяние.

— Беги, — прошептала Марлен, и голос её звучал не из воздуха, а прямо в голове Эмми, громче любого крика. — Он уже близко. Не смотри. Просто беги.

Эмми сделала шаг назад, собираясь сорваться с места, рвануть обратно к воротам, спрятаться в тепле коридоров… но не успела.

Из темноты, из той самой тени, которую Эмми не заметила, вышла фигура. Высокая, прямая, с этим особенным, надменным наклоном головы — Люциус Малфой. Его платиновые волосы отливали серебром в лунном свете, а глаза были холоднее этого снега. Он не произнёс ни слова. Не нужно было. Он просто сделал движение рукой — резкое, отточенное, будто рубил воздух.

Мир вокруг Эмми схлопнулся в одну точку. Её тело скрутило, как тряпичную куклу, мир превратился в серую пелену, в тошноту от трансгрессии, в ощущение, что её кости трещат от скорости.

А потом — тишина. Каменные стены. Запах сырости, воска и чего-то старого, затхлого. Дверь захлопнулась с глухим лязгом, который отозвался где-то в груди. Эмми упала на колени, её замутило, перед глазами плясали чёрные пятна.

Она подняла голову. Перед ней, в проёме, стоял Люциус. Его лицо было неподвижным, будто высеченным из мрамора.

— Когда-нибудь Тёмный Лорд возродится, — спокойно, почти буднично произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — И тогда ты ему понадобишься.

Замок щёлкнул. Шаги затихли.

В темнице стало темно. Только где-то далеко капала вода.

Эмми сидела на холодном полу, прижимая к себе мантию, и пыталась унять дрожь. Её пальцы нащупали в кармане что-то твёрдое и угловатое. Она вытащила это в темноте, провела пальцами. Картонный дракончик. Тот самый, разноцветный, с кривыми крыльями, который ей подарила Джинни.

— Прости, Джинни, — прошептала Эмми в темноту, прижимая дракончика к груди. — Я не успела убежать. Но я не дам им забрать меня. Я не стану тем, что им нужно.

Где-то совсем рядом, в этой густой, давящей тишине, тихо звякнул серебряный ободок на её запястье.

И голос Марлен прозвучал уже не криком, а шёпотом — прямо у неё в ухе:

— Ты не одна. Я здесь. И пока ты помнишь, кто ты, пока ты держишь этого дракончика, ты не их. Ты — наша.

Утро в Хогвартсе начиналось привычно. Коридоры просыпались первыми: половицы скрипели, будто ворчали на ранний час, доспехи позвякивали, портреты перешёптывались, обсуждая погоду и кто из учеников опять забыл мантию в гостиной. В Большом зале пахло поджаренным беконом, горячим какао и воском от сотен свечей, которые ещё не успели погасить.

Дора влетела в зал, как вихрь, растревоженный и бодрый, с таким видом, будто собиралась сегодня перевернуть весь замок — и начать с того, чтобы заставить Пивза петь гимны вместо того, чтобы кидаться пробками. Она плюхнулась на скамью рядом с Чарли, схватила тост и тут же начала отбивать ритм вилкой по столу.

— Ну где она? — спросила Дора, оглядываясь по сторонам. — Эмми всегда приходит первой. Говорит, что если сесть у окна, то первые лучи попадают прямо на гитару, и она звучит как-то иначе.

Чарли, который как раз намазывал джем на булочку, на секунду замер. Потом медленно положил нож.

— Наверное, задержалась, — спокойно сказал он, но в его голосе уже слышалось то самое напряжение, которое появляется, когда ты пытаешься звучать спокойно, а сам уже чувствуешь: что-то не так. — Может, в башне что-то забыла. Или Пивз опять устроил засаду с чернилами на лестнице.

Дора фыркнула, но её весёлость вдруг стала какой-то натянутой.

— Ага, — сказала она, но уже не так уверенно. — Или она решила, что сегодня будет есть в библиотеке. Хотя зачем? Там не дают какао.

Они доели завтрак, перекидываясь ничего не значащими фразами, но оба всё время поглядывали на вход, будто ждали, что вот-вот появится знакомая фигура в тёмно-зелёной мантии, с гитарой в чехле и улыбкой, от которой веснушки вспыхивают, как маленькие огоньки.

Но Эмми не пришла.

На первом уроке — трансфигурация у профессора МакГонагалл — стало ясно: это не случайность. Парта Эмми пустовала. Пустая тетрадь, пустой чернильный набор, и даже маленький картонный дракончик, который она иногда ставила на край стола, чтобы он «следил за порядком», исчез.

МакГонагалл, которая обычно замечала всё — от расстёгнутой пуговицы до попытки превратить перо в лягушку без заклинания — сегодня тоже заметила пустоту. Она на секунду задержала взгляд на пустой парте, потом перевела его на Дору и Чарли.

— Мистер Уизли, мисс Тонкс, — строго, но не сердито сказала она. — Если мисс Эмми появится, пожалуйста, напомните ей, что опаздывать на мои уроки — это всё равно что пытаться превратить камень в торт: возможно, но крайне неразумно.

Дора кивнула, но её пальцы, сжимавшие перо, побелели.

Когда урок закончился, Дора сорвалась с места раньше, чем прозвучал звонок.

— Чарли, — выдохнула она, хватая его за рукав. — Она не просто опоздала. Она не пришла. Эмми никогда не пропускает трансфигурацию. Она говорит, что если ты можешь превратить спичку в иголку, значит, ты можешь превратить любой страх в что-то маленькое и управляемое.

Чарли кивнул. Он не пытался её успокоить пустыми словами. Он просто сказал:

— Пойдём. Сначала в башню. Потом к Биллу. Если она не там, значит, надо искать.

Они взлетели по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, промчались мимо портрета старушки в высокой шляпе, которая возмущённо крикнула им вслед что-то про «неуважение к лестницам». В гриффиндорской башне они обшарили всё: её кровать, её шкаф, её любимое место у окна, где она любила сидеть с гитарой.

Мантия висела на крючке. Ботинки стояли у кровати. А вот гитара исчезла. И шарф, который она всегда накидывала, если собиралась выйти на улицу.

Дора села на край кровати, сжала кулаки и вдруг тихо, отчаянно прошептала:

— Она ушла ночью. Я знаю. Я слышала, как скрипнула половица. Но я подумала, что она просто пошла попить воды. Или подышать. А теперь… теперь я понимаю, что она ушла и не вернулась.

Чарли подошёл к окну. За стеклом двор был покрыт инеем, и на нём, у самых ворот, виднелись следы. Одни вели наружу. А других, тех, что должны были вести обратно, не было.

Он повернулся к Доре. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая решимость, которая появляется, когда понимаешь: ты не можешь просто стоять и ждать.

— Мы идём к Биллу, — твёрдо сказал он. — А потом к профессору Флитвику. Он знает про следы трансгрессии. Если кто-то забрал её, мы найдём, куда.

Дора вскочила, её глаза горели.

— Да, — выдохнула она. — Мы поставим этот замок на уши. Пусть Филч кричит, пусть Пивз кидается пробками, пусть портреты болтают сколько хотят. Мы найдём её. Потому что Эмми не из тех, кто просто исчезает. Она из тех, кто оставляет след. Даже если это след от подошвы на инее.

Они выбежали из башни, и в этот момент Большой зал, коридоры, лестницы — весь Хогвартс будто почувствовал: что-то случилось. И замок, который столько лет хранил тысячи тайн, вдруг стал на их сторону. Портреты, которые обычно любили поворчать, теперь молча провожали их взглядами, будто пытались запомнить каждую деталь, чтобы потом рассказать. Доспехи, которые вечно звенели не вовремя, вдруг замерли, прислушиваясь. Даже сквозняк, который вечно гулял по коридорам, будто притих, чтобы не мешать.

Билл нашёл их у входа в подземелья, где они, запыхавшиеся, пытались сообразить, к кому бежать дальше.

— Что случилось? — спросил он, сразу, без предисловий, потому что по их лицам было видно: это не шутка и не очередная проделка Пивза.

— Эмми пропала, — выдохнула Дора. — Её нет с ночи. И я чувствую… я чувствую, что это не просто «она заблудилась». Это что-то плохое.

Билл на секунду закрыл глаза. Потом кивнул, будто принял решение, которое давно ждал.

— Тогда мы не будем искать тихо, — сказал он. — Мы будем искать громко. Так, чтобы даже камни в стенах слышали и подсказывали.

И Хогвартс действительно начал помогать. Профессора, которым Билл и Чарли рассказали о пропаже, не стали отмахиваться. Профессор Флитвик, услышав про следы у ворот и про то, что Эмми исчезла после полнолуния, сразу помрачнел.

— Трансгрессия оставляет след, — тихо сказал он, глядя куда-то сквозь них, будто видел невидимые нити. — Особенно если её сделали силой. Особенно если тот, кто это сделал, не хотел, чтобы его заметили. Но я могу найти. Если только… если только её не укрыли очень сильной магией.

Дора сжала кулаки.

— Тогда найдите, — прошептала она. — Пожалуйста. Потому что если мы не найдём её, я не знаю, что будет с этим замком. Он перестанет быть домом.

Флитвик кивнул.

— Я попробую, — сказал он. — Но мне понадобится помощь. И время.

Пока Флитвик шептал заклинания, водя волшебной палочкой над картой Хогвартса, Дора и Чарли стояли рядом, не шевелясь, будто боялись спугнуть даже самый слабый след.

А в это время в тёмной темнице, где капала вода и пахло сыростью, Эмми сидела, прижимая к груди картонного дракончика. Она слушала тишину. И в этой тишине, сквозь капанье воды, сквозь холод камня, она вдруг услышала что-то ещё. Не голос Марлен. Не шёпот. А ритм. Тот самый, который всегда отбивала Дора. Тот самый, который держал Чарли.

Эмми закрыла глаза и начала отбивать этот ритм ладонью по холодному полу. Тихо, почти неслышно. Но достаточно, чтобы не сойти с ума. Достаточно, чтобы помнить: её ищут. Достаточно, чтобы верить: её найдут.