Я вернусь : обещание на ракушках.

Платформа 9¾ в январе пахла не летом и приключениями, а мокрым снегом, углём и горячим шоколадом из тележки. Воздух был колючим, он тут же забирался под воротник, но как-то по-доброму — будто замок шептал: «Ну, давай, привыкай. Скоро будешь мчаться по коридорам и не замечать холода».

Меда и Тед стояли чуть в стороне от главного потока, там, где было тише. Меда в своём тёплом пальто, с шарфом, который она всегда завязывала так, чтобы он прикрывал горло, и Тед — спокойный, надёжный, он просто держал чемодан и смотрел на Эмми так, будто хотел запомнить её именно такой: в мантии, с гитарой в чехле, с этим чуть тревожным, но упрямым взглядом.

А рядом, прижимая к себе потрёпанного плюшевого кролика, стояла Джинни. Ей было всего ничего, кудряшки выбивались из-под шапки и торчали во все стороны, как маленькие рыжие антенны, ловящие каждое слово. Она то и дело подпрыгивала на месте, потому что стоять спокойно было выше её сил, но каждый раз заставляла себя замирать, чтобы не пропустить ни секунды.

— Ты точно вернёшься? — в пятый раз спросила Джинни, хватая Эмми за рукав. — На Рождество? Или даже раньше? Или… ну, если просто захочешь приехать на выходные?

Эмми присела на корточки — прямо тут, на платформе, не обращая внимания на то, что мантия может испачкаться. Она опустилась до уровня глаз Джинни, чтобы видеть каждую ресничку, каждую искорку в её взгляде.

— Точно вернусь, — твёрдо сказала Эмми. — И знаешь, что я сделаю первым делом? Сразу побегу к тебе, даже не заходя в гостиную. Скажу: «Джинни, я дома!» — и мы будем есть пирог. Или мандарины. Или вообще ничего, просто посидим и будем болтать про всё на свете.

Джинни кивнула так энергично, что одна кудряшка упала ей на нос. Она сдула её, не убирая рук от кролика, и серьёзно сказала:

— Я буду писать тебе письма. Каждый день. Ну, может, не каждый… но часто. Я уже выучила, как пишется «Эмми». Смотри! — она вытащила из кармана маленький клочок бумаги, на котором кривыми буквами было выведено: «Э-м-м-и». — Мама помогала.

У Эмми в груди стало тепло и тесно одновременно. Она осторожно взяла бумажку, бережно сложила и спрятала во внутренний карман, прямо у сердца.

— Это самое важное письмо, — тихо сказала она. — Я буду носить его с собой. И я буду отвечать. На каждое слово. Даже если ты напишешь просто: «Сегодня я нашла пуговицу». Я всё равно отвечу: «Это очень важная пуговица».

Джинни снова подпрыгнула, но тут же замерла, будто вспомнила что-то ужасно серьёзное. Она порывисто сунула руку в карман, вытащила маленький свёрток, перевязанный красной ниткой, и протянула его Эмми.

— Это тебе, — прошептала она. — Чтобы ты не скучала.

Эмми развернула бумагу. Внутри лежал крошечный дракончик, вырезанный из картона и раскрашенный всеми цветами, какие нашлись у Джинни. Крылья у него были чуть помяты, а на боку старательно выведено: «Для Эмми».

— Он будет меня охранять, — сказала Эмми, прижимая дракончика к груди. — Спасибо, Джинни. Он самый лучший.

Дора, которая всё это время стояла рядом и изо всех сил старалась не шмыгать носом (потому что она терпеть не могла прощаний), громко хлопнула в ладоши, будто хотела спугнуть подступающие слёзы.

— Ну всё! — заявила она. — Если мы сейчас не сядем в поезд, он уедет без нас, и тогда придётся лететь на мётлах, а у меня нет метлы, и я боюсь высоты, но ради Эмми полечу, только не заставляйте!

Чарли тихо подошёл, положил руку Эмми на плечо — не сильно, просто чтобы напомнить: «Я тут. Мы вместе».

— Пора, — мягко сказал он. — Но мы вернёмся. И Джинни будет первой, кто нас встретит.

Джинни тут же вскинула голову, будто проверяя, правда ли это.

— Первой! — твёрдо сказала она. — Я встану прямо тут, у выхода из тоннеля. И я принесу пирог. Или печенье. Или… ну, что-нибудь вкусное!

Эмми снова присела, обняла её — крепко, но бережно, как обнимают что-то очень хрупкое и бесконечно дорогое.

— Договорились, — прошептала она. — Ты будешь ждать, а я буду спешить домой.

Поезд загудел, давая последний сигнал. Дора схватила Эмми за руку, Чарли подхватил чемодан, и они шагнули в вагон. Эмми обернулась только один раз.

В окне она увидела Джинни — та всё ещё стояла, прижимая кролика, и махала обеими руками так сильно, будто хотела передать Эмми весь свой заряд тепла через этот взмах. Рядом стояли Меда и Тед. Меда улыбалась — спокойно, уверенно, так, что сразу становилось ясно: «С ней всё будет хорошо. Мы здесь».

Двери закрылись. Колёса скрипнули, дёрнулись и покатились. Платформа поплыла назад, унося с собой Меду, Теда, маленькую Джинни с её разноцветным дракончиком… и тот самый запах дома.

Но Эмми не чувствовала пустоты. Она чувствовала, как в кармане мантии уютно лежит бумажка с кривыми буквами «Э-м-м-и», как в другом кармане — картонный дракон, как на запястье тихо звенит серебряный ободок, и как где-то совсем рядом, в ритме стука колёс, звучит тихий голос Марлен: «Смотри, сестрёнка. Видишь, как она тебя любит? Это и есть дом. Тот, что едет с тобой».

Дора плюхнулась на сиденье, вытянула ноги и тут же начала отбивать ритм подошвами по полу вагона — тук-тук, тук-тук — в такт колёсам.

— Знаешь, — сказала она, глядя в окно, где за стеклом уже мелькали первые деревья, — я думала, что уезжать — это значит оставлять что-то позади. А оказывается, ты просто берёшь это с собой. Джинни, её дракона, пирог, который она обещала… даже её кудряшки, которые торчали во все стороны. Всё это теперь едет с нами.

Чарли сел у окна, прислонился лбом к стеклу и тихо сказал:

— Да. И знаешь, что самое хорошее? Нам не нужно быть героями, чтобы всё это удержать. Нам просто нужно быть рядом. И играть наши глупые песни. И есть мандарины. И помнить, что нас ждут.

Эмми достала дракончика, провела пальцем по его разноцветным крыльям и улыбнулась.

— И писать письма, — добавила она. — Обязательно писать письма.

А за окном летел снег, стучали колёса, и Хогвартс, огромный и молчаливый, уже ждал их где-то впереди. Но теперь Эмми знала: дом не остался позади. Дом ехал с ней — в маленьком картонном дракончике, в смехе Доры, в спокойствии Чарли, в обещании маленькой девочки стоять у выхода и ждать.