Я вернусь : обещание на ракушках.

Эмми сидела на подоконнике, подтянув ноги и уперевшись лбом в холодное стекло. В комнате было тихо — слишком тихо для Гриффиндора. Никто не подселился к ней на этот год, и Эмми была благодарна этой тишине. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел, как она ждёт полнолуния, как она боится, что в этот раз Марлен не придёт.

Луна сегодня была не серебряной, а золотистой, будто кто-то пролил на небо мёд. Эмми смотрела на неё и думала о самом простом: о том, как Дора ворчит, что яблочный пирог — это скучно, и требует шоколадного, а Чарли молча кивает, будто любой пирог — это лучшее, что случалось с миром.

Скрипнула дверь. Тихий, знакомый скрип, который Эмми узнала бы даже с закрытыми глазами.

Она не обернулась сразу. Сначала просто выдохнула. Потом медленно повернула голову.

Марлен стояла в проёме, чуть наклонив голову, будто проверяла: «Ты всё ещё здесь? Ты ждала?» Её короткие белые волосы с угольными кончиками мерцали в лунном свете. У неё не было веснушек — никогда не было. Её кожа была ровной, спокойной, как гладь озера перед рассветом.

А вот у Эмми… стоило ей увидеть Марлен, стоило только на секунду подумать о маме, о папе, о сестре, как по её носу и щекам будто пробежала тёплая искра. Веснушки вспыхнули, как крошечные фонарики. Не все сразу, а по одной, словно память осторожно касалась её кожи.

— Привет, — тихо сказала Марлен, закрывая за собой дверь. — Я знаю, что ты не любишь, когда я появляюсь резко. Прости, если напугала.

Эмми покачала головой и вдруг поняла, что на глаза наворачиваются слёзы. Но не от страха. От того, как сильно она скучала по этому голосу.

— Ты не напугала, — прошептала она. — Ты… ты принесла запах дома.

Марлен улыбнулась и подошла к подоконнику. Поставила корзинку рядом с гитарой Эмми. Коснулась деки — так, как касаются чего-то бесконечно родного.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я всегда думала, что гитара — это как голос, который не боится дрожать. Мой голос иногда боялся. А её — нет.

Эмми посмотрела на её пальцы, застывшие на дереве, и вдруг увидела: на безымянном пальце Марлен — тонкий мозоль от струн. Совсем как у неё самой.

— Я помню, ты любишь с корицей, — сказала Марлен, снимая полотенце с корзинки. — Тут два куска. Один для тебя. А второй… оставь для Доры, ладно? Она вечно говорит, что пироги — это слишком просто, но я видела, как она доедала крошки из твоей тарелки, когда думала, что никто не смотрит.

Эмми рассмеялась сквозь слёзы.

— Она скажет, что это был научный эксперимент.

— Конечно, — подмигнула Марлен. — Так ей проще.

Она присела рядом, не на подоконник — он был узким, — а прямо на пол, прислонившись спиной к стене. И вдруг достала из-за спины потрёпанный кожаный дневник. Обложка была поцарапана, уголки стёрты, а по краю шла тонкая строчка, будто кто-то пытался починить его своими руками.

— Это моё, — просто сказала Марлен, протягивая его Эмми. — Там всё. С семи лет. Про пирог, который я уронила на мамины туфли. Про Лили, которая сначала смотрела на меня, как на сумасшедшую, а потом мы не могли перестать болтать. Про Мародёров, которые вечно втягивали меня в неприятности. И про то, как я впервые взяла в руки гитару и поняла, что вот это — моё. Я тогда ещё не умела играть, пальцы были как деревянные, но звук… звук был такой, будто кто-то наконец-то меня услышал.

Эмми взяла дневник осторожно, будто он мог рассыпаться от одного слишком сильного прикосновения. Пальцы скользнули по шершавой коже.

— Зачем ты мне его даёшь? — тихо спросила она.

Марлен чуть наклонила голову, и её взгляд стал серьёзным. Не строгим, а таким, каким смотрят, когда говорят самое важное.

— Потому что я не всегда смогу приходить, Эмми. Ты знаешь это. И я не хочу, чтобы мои истории пропали. Пусть они будут здесь. Пусть ты их читаешь, когда тебе одиноко. Или когда страшно. Или даже когда просто хочется посмеяться над тем, какой я была неуклюжей. И… если хочешь, пиши туда тоже. Про Чарли, который боится петь, но стучит на кахоне так, будто весь мир должен ему подпевать. Про Дору, которая делает вид, что ей всё равно, а сама переживает сильнее всех. Пусть там будет не только моё прошлое. Пусть там будет и твоё настоящее.

Эмми прижала дневник к груди. Он был тёплым. Как будто Марлен держала его у себя под сердцем всю дорогу сюда.

— Спасибо, — прошептала Эмми. — Это… это самый лучший подарок.

Марлен кивнула и потянулась к корзинке.

— Тогда давай есть пирог. Пока он ещё пахнет яблоками, а не воспоминаниями.

Они ели в тишине, но это была хорошая тишина. Та, в которой не нужно ничего объяснять. Эмми откусила кусочек и закрыла глаза. Вкус был такой, будто в нём спряталось лето.

Когда она открыла глаза, Марлен смотрела на её лицо — не на глаза, не на губы, а прямо на эти вспыхнувшие веснушки. Смотрела спокойно, без жалости, без грусти. Просто как на что-то очень красивое.

— Они у тебя такие яркие, — тихо сказала Марлен. — Как будто каждый из них — это чьё-то имя. Мама. Папа. Сестра. И я… я рада, что я тоже теперь среди них. Не как тень. А как тот, кто помог тебе не забыть, как важно просто звучать.

Эмми коснулась пальцами носа, будто хотела убедиться, что веснушки настоящие.

— Они появляются, когда я о вас думаю, — прошептала она. — Как будто память хочет быть видимой.

— Пусть будет, — мягко сказала Марлен. — Пусть все видят, кого ты носишь в себе. Это не слабость, Эмми. Это твоя сила.

За окном луна медленно плыла по небу, и казалось, что она улыбается. А в комнате пахло яблочным пирогом, старой кожей дневника и тем самым особенным теплом, которое бывает только тогда, когда тебя по-настоящему слышат.