Я вернусь : обещание на ракушках.

Они не просто прибежали — они влетели в гостиную Пуффендуя, как два вихря, и чуть не снесли по пути вазу с сухоцветами, которую староста факультета берегла как зеницу ока.

— Дора! — выкрикнула Эмми, задыхаясь от бега и счастья. — Открой! Мы в команде!

Дверь распахнулась, и на пороге стояла Дора. Её волосы сегодня были цвета закатного неба — розово‑оранжевые, будто она специально подгадала под настроение дня. Она только успела открыть рот, чтобы что‑то сказать, как Чарли пронёсся мимо неё, размахивая руками, будто всё ещё держал в них снитч.

— Ловец! — выдохнул он, врезаясь в косяк и даже не замечая этого. — Меня взяли ловцом! Билл сказал, что я «чувствую воздух»!

Дора перевела взгляд на Эмми, которая стояла, прижимая к груди перчатки вратаря, будто они были самым ценным сокровищем на свете.

— А я… — Эмми сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрожал от восторга. — Я вратарь. Билл сказал, что я не сдаюсь, даже когда падаю. И я не сдамся!

Дора секунду смотрела на них, а потом её лицо расплылось в широкой улыбке. Она шагнула вперёд, обняла их обоих сразу — так крепко, что Эмми чуть не выронила перчатки, а Чарли тихо ойкнул.

— Мои герои, — прошептала она, отстраняясь и глядя на них сияющими глазами. — Вы заслужили. Я знала, что так будет.

И тут она вдруг хитро прищурилась:

— А знаете, у меня тоже есть новость. Меня тоже взяли. В команду Пуффендуя. Я теперь тоже вратарь.

Эмми замерла. А потом взвизгнула так, что портреты по соседству дружно зажали уши, а один старый рыцарь даже пробормотал: «Ну вот, опять Гриффиндор в Пуффендуе бушует».

— Ты?! — выдохнула Эмми. — Правда?! Но это же… это же идеально! Мы обе будем держать ворота! И если кто‑то пропустит мяч, мы просто скажем друг другу: «Ничего, в следующий раз поймаем!»

Чарли хохотал, запрокинув голову, и хлопал обеих по плечам:

— Теперь у нас целая вратарская коалиция! А я буду летать между башнями и кричать: «Держи центр!» или «Осторожно, бладжер!» или «Это не мяч, это просто тень!»

Дора рассмеялась, качая головой, но в её глазах светилось такое счастье, что становилось ясно: она рада не меньше их.

— Тише, тише, — шепнула она, оглядываясь на любопытные взгляды пуффендуйцев, которые выглядывали из‑за кресел, пытаясь понять, что за праздник случился прямо у входа. — Пойдёмте туда, где нас никто не услышит. Ну, почти никто.

Она повела их по узкому коридору, мимо полок с книгами, мимо витража, который отбрасывал на пол разноцветные пятна, и остановилась у неприметной двери. Та была не такой, как все остальные: на ней висели флажки, потрёпанные, будто их брали с собой на все школьные концерты, а рядом кто‑то приколол постер с группой, о которой, кажется, уже все забыли, но Дора явно помнила.

— Сюда, — тихо сказала она, поворачивая ручку.

И стоило двери открыться, как Эмми и Чарли замерли на пороге.

Помещение было похоже на класс, но совсем не на тот, где сидят за партами и пишут конспекты. Здесь не было парт. Вместо них на полу лежали мягкие пледы, сваленные в уютные кучи, будто кто‑то специально складывал их так, чтобы на них хотелось упасть и никуда не уходить. По стенам висели постеры — яркие, пёстрые, с названиями групп и концертов восьмидесятых, будто кто‑то собирал кусочки музыки, которые не хотели исчезать. Флажки свисали с потолка, создавая ощущение маленького праздника, который длится вечно.

В углу стоял кахон — потрёпанный, с царапинами и наклейками, но такой родной, будто он знал все секреты этого места. Рядом примостились барабаны — не парадные, а простые, рабочие, с чуть потускневшими тарелками. А у окна, залитого косым солнечным светом, лежала гитара — старая, с поцарапанным корпусом, но с такими тёплыми струнами, что казалось, она сама хочет, чтобы её взяли в руки.

— Это… — прошептал Чарли, оглядываясь, — это как свой собственный мир.

Дора улыбнулась, проходя внутрь и скидывая туфли, чтобы ступать по полу босиком.

— Это наш мир, — тихо сказала она. — Тут можно быть не только игроком, не только учеником, не только кем‑то, кто должен всё делать правильно. Тут можно ошибаться. Тут можно кричать. Тут можно просто сидеть и слушать, как звук живёт в этих стенах.

Эмми осторожно подошла к гитаре, провела пальцами по деке, будто проверяя, настоящая ли она, и улыбнулась:

— Она будто ждала нас.

Чарли плюхнулся на плед, вытянул ноги и тут же начал отбивать ритм ладонью по колену — простой, неровный, но живой.

— Вот, — сказал он. — Это как полёт. Не идеально, но… честно.

Дора взяла кахон, села на него, закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к тишине, которая здесь была не пустой, а наполненной ожиданием. А потом мягко ударила по поверхности.

Звук прокатился по комнате, отразился от стен и вернулся к ним — не как эхо, а как согласие.

— Да, — прошептала Дора. — Вот так.

Эмми села рядом, подтянув колени к груди, и тихо запела, не открывая глаз:

«Мы держим щит, мы ловим сны,

Пусть мир летит, но мы — сильны.

И если ветер сбивает с ног,

Мы встанем снова — в тот же миг, в тот же срок…»

Чарли подхватил ритм, делая его чуть быстрее, чуть смелее, а Дора добавляла к нему свои удары — не чтобы перекрыть, а чтобы поддержать, как будто говорила: «Я тут. Ты не одна».

Они не знали, получится ли из этого настоящая песня. Не знали, будут ли её когда‑нибудь петь другие. Но в этот момент, в комнате, пахнущей лаком, деревом и счастьем, они были не просто игроками, не просто учениками, не просто друзьями.

Они были командой. Той, что держит щит. Той, что ловит снитчи. Той, что поёт, когда мир становится слишком тихим.

Когда они наконец вышли из комнаты, солнце уже садилось, окрашивая коридоры в розовые и золотые тона. Эмми сжимала в кармане листок с набросанными строчками, Чарли шагал, будто всё ещё чувствовал ритм под ногами, а Дора шла рядом, улыбаясь так, что казалось, в её волосах всё ещё отражается свет того уютного уголка.

— Завтра снова сюда? — спросил Чарли, когда они остановились у развилки, где их пути расходились по разным лестницам.

— Обязательно, — кивнула Дора.

— И после тренировки по квиддичу, — добавила Эмми. — Пусть щит будет крепким, а песни — громкими.

Чарли фыркнул, но тут же серьёзно кивнул:

— Договорились. Щит и песни. Всё вместе.

И они разошлись по коридорам, унося с собой не только усталость дня, но и тот тёплый, живой звук, который теперь стал их секретом. Секретом, который жил в этой комнате с флажками, постерами и инструментами — и ждал, когда они вернутся.