Я вернусь : обещание на ракушках.

Первая неделя в Хогвартсе крутилась вокруг Эмми, как карусель, на которую она запрыгнула, не успев толком затормозить. Всё было слишком громким, слишком быстрым, слишком чужим. И каждый раз, когда мир становился слишком резким — слишком много голосов, слишком яркий свет, слишком чужой смех — в голове у неё вдруг всплывало что-то своё. Тихий голос мамы: «Не торопись, солнышко, чай остынет». Смех Марлен, такой громкий, что даже папа закатывал глаза, но улыбался. И в ту же секунду кожу начинало покалывать.

Веснушки вспыхивали. Не все сразу, а как будто кто-то рассыпал по её коже золотую пыль. Сначала на щеках, потом на шее, потом ползли по рукам. Это не было красиво. Это было больно — кожа становилась чувствительной, будто после долгого солнца. И Эмми хотелось спрятаться. Натянуть рукав, опустить голову, стать маленькой и незаметной.

А рядом был Чарли. Первокурсник, такой же потерянный, только он терялся по-своему. Он всё время шептал себе под нос что-то про Билла: «Билл бы сейчас не уронил расписание. Билл бы сразу понял, куда идти. Билл бы…»

В понедельник они столкнулись у лестницы, которая решила, что ей срочно нужно переехать. Эмми вцепилась в перила, а Чарли в панике схватил её за рукав.

— Прости! Прости! — тут же отдёрнул руку он, краснея до ушей. — Я не хотел тебя оторвать! Просто… я читал, что в чрезвычайных ситуациях надо действовать решительно. А потом я вспомнил, что я не читал. Я просто Билл рассказывал, как он однажды спас кота из камина. Но я же не могу спасать тебя как кота из камина, это звучит странно…

Эмми хотела спрятаться, опустить голову. Но вместо этого вдруг хихикнула — потому что Чарли был таким нелепым, таким отчаянно старающимся, что её страх на секунду съёжился, стал меньше.

— Знаешь, если ты будешь продолжать в том же духе, я просто умру от смеха, и лестница уже ничего не сделает.

— Это… плохой план, — честно признался Чарли, поправляя мантию, которая никак не хотела сидеть ровно. — Но зато честный.

И в этот момент, пока она смеялась над его неловкостью, покалывание на коже чуть-чуть отступило. Не исчезло, но стало тише. Как будто её воспоминания на секунду перестали кричать и просто тихо сидели рядом.

На зельях всё пошло не так с самого начала. Снейп скользнул взглядом по классу, и когда он дошёл до Эмми — его лицо будто окаменело. Он не знал про Мародёров. Он не помнил Марлен как часть какой-то легенды. Для него она была просто новенькой с фамилией, которая почему-то заставляла его зубы сжиматься.

— Маккинон, — произнёс он так, будто это было ругательство. — Надеюсь, вы не планируете сегодня устроить взрыв. В прошлом году один мальчик из Хаффлпаффа попытался сделать зелье для роста волос и отрастил бороду до колен. Не повторяйте его ошибок.

Класс захихикал. Эмми почувствовала, как покалывание ползёт по шее. Слишком много чужих взглядов. Слишком много воспоминаний о Марлен, которые вдруг навалились тяжёлым грузом. Она хотела стать маленькой. Хотела исчезнуть.

Но потом вспомнила, как Марлен однажды сказала: «Если на тебя рычат, не обязательно рычать в ответ. Но и не обязательно прятаться. Иногда достаточно просто спокойно сказать: „Я не она“».

— Профессор, — чётко сказала Эмми, глядя прямо перед собой, — я не собираюсь ничего взрывать. Честно. Максимум — случайно пересолю. Но это уже не преступление, а бытовая трагедия.

Снейп прищурился.

— Посмотрим, — процедил он. — У некоторых терпение заканчивается раньше, чем ингредиенты.

Чарли, стоявший рядом, наклонился к ней и прошептал так тихо, что слышала только она:

— Он ко всем так. Ну, почти. Просто… он сегодня выглядит так, будто кто-то съел его завтрак. Или он сам его сварил.

— А если я не хочу быть его плохим завтраком? — так же тихо ответила Эмми.

— Тогда не будь, — пожал плечами Чарли. — Просто делай своё дело. Тихо. Аккуратно. Пусть он злится на завтрак, а ты злись на недосоленный бульон. Это полезнее.

Она кивнула. И вдруг, чтобы прогнать это колючее чувство, сказала чуть громче, так, чтобы Снейп точно услышал:

— Знаете, профессор, я читала, что зелье должно чувствовать, что ты его уважаешь. А я его очень уважаю. Я даже мысленно извинилась перед луковицей, которую резала. Так что, надеюсь, оно не обидится, если выйдет не идеальным.

Снейп замер. Его бровь дёрнулась — то ли от раздражения, то ли от того, что он пытался не рассмеяться. Что было страшнее, Эмми не знала.

К концу урока её зелье было… странным. Оно было бледно-зелёным, пузырилось не в такт учебнику и время от времени издавало тихий, обиженный звук. Но оно не взорвалось. И не почернело. И не попыталось сбежать из котла.

Снейп постучал палочкой по краю котла и процедил:

— Не блестяще. Но хотя бы не катастрофа. Минус пять баллов Гриффиндору за излишнюю самоуверенность.

Он отошёл, а Эмми выдохнула. Покалывание на коже всё ещё было, но оно уже не жгло. Оно просто напоминало: «Ты здесь. Ты стараешься».

Чарли незаметно толкнул её плечом.

— Видишь? Не катастрофа. Это у нас с тобой теперь будет девиз.

— «Не катастрофа» — звучит как название нашей будущей рок-группы, — пробормотала Эмми. — Или как эпитафия на моей могиле.

Во вторник в их жизнь ворвалась Дора. Она появилась в коридоре, где Эмми и Чарли пытались разобраться в расписании, которое, казалось, менялось каждый час. Волосы у Доры были ярко-фиолетовыми — не потому что она хотела, а потому что, как она потом призналась, «я подумала про баклажан, и всё пошло не по плану».

— Эй! — крикнула она, подлетая к ним. — Вы тоже не понимаете, где кабинет заклинаний? Я уже третий раз прохожу мимо портрета с дядей в парике, и он каждый раз мне подмигивает! Это нормально?

Чарли нервно поправил мантию.

— Наверное, он просто рад тебя видеть, — пробормотал он.

— Или он знает что-то, чего не знаем мы, — заявила Дора, хватая Эмми за руку. — Но ты не переживай! Ты тут не одна. И вообще, ты смешная. Ты так смотришь на всё, будто пытаешься разгадать секрет мира. Это круто.

Эмми хотела сказать, что она не смешная, что она просто боится сделать что-то не так. Но вместо этого вдруг сказала:

— Я пытаюсь разгадать, почему портрет подмигивает. Может, это тайный сигнал? Типа: «Кабинет заклинаний за третьей дверью слева, но только если ты не носишь жёлтые носки».

Дора захохотала. Громко, заразительно, так, что даже строгий призрак Миртл, выглянувшая из туалета, на секунду перестала хныкать.

— Ты гений! — завопила Дора. — Мы будем искать тайные сигналы! А потом составим карту! И назовём её… «Карта подмигивающих портретов»!

Чарли закатил глаза, но улыбался.

— Звучит как план, который обязательно приведёт нас в неприятности, — пробормотал он. — Но… зато весело.

И пока они смеялись над подмигивающим портретом, пока Дора придумывала названия для своих будущих карт, покалывание на коже Эмми становилось всё тише. Потому что эти воспоминания — о Марлен, о маме, о папе — они не должны были быть только грустными. Они могли быть тёплыми. Могли быть смешными. Могли быть просто… своими.

В среду на трансфигурации профессор Макгонагалл смотрела на них так, будто пыталась понять, как они вообще смогли добраться до класса без происшествий.

— Мисс Маккинон, — сказала она, глядя на её работу (чашка, которая наполовину стала блюдцем, а наполовину — подозрительно похожей на морскую свинку), — вы… очень наблюдательны. Вы подметили деталь, которую упустили все остальные: как тень от чашки влияет на форму блюдца. Это… очень в духе вашей семьи.

У Эмми внутри всё сжалось. Веснушки обожгли щёки. Она хотела сказать: «Я не Марлен», но вместо этого вдруг вырвалось:

— Но я не пытаюсь её копировать. Просто… я тоже люблю замечать мелочи. И если мелочь спасает чашку от превращения в лягушку — тем лучше.

Макгонагалл чуть улыбнулась — так, как улыбаются, когда видят, что ученик наконец-то перестал бояться собственной тени.

— Именно так, мисс Маккинон. Наблюдательность — это тоже форма храбрости. Иногда заметить что-то важное труднее, чем броситься вперёд.

Когда они вышли из класса, Чарли всё ещё выглядел так, будто ожидал, что стены вот-вот начнут петь.

— Знаешь, — сказал он, — Билл говорил, что в первый месяц в Хогвартсе главное — не дать замку тебя запугать. А я думаю, что главное — не дать себе поверить, что ты тут лишний.

— Спасибо, — тихо сказала Эмми. — Это… почти как комплимент.

— Ну, я стараюсь, — серьёзно кивнул Чарли. — Правда, у меня пока выходит как у того зелья: не идеально, но хотя бы не взорвалось.

К четвергу Эмми уже не прижималась к стенам. Она всё ещё не бегала по коридорам, как Дора, и не размахивала руками, как будто пыталась поймать ветер. Но она начала… подмечать.

Например, она заметила, что у привидения Почти Безголового Ника есть привычка вздыхать каждый раз, когда кто-то роняет книгу. Или что в библиотеке мадам Пинс прячет за пазухой крошечного пушистого книжного червя, который грызёт только старые любовные романы.

Однажды, проходя мимо кабинета профессора Флитвика, она услышала, как он бормочет: «Нет, нет, палочка должна чувствовать, что ты ей доверяешь, а не пытаешься её задушить…» — и Эмми тихо сказала, глядя на Чарли и Дору:

— Знаете, мне кажется, Флитвик разговаривает с палочками. Как с кошками. Типа: «Ну, ну, не злись, ты у меня хорошая, просто сегодня тяжёлый день».

Дора прыснула. Чарли фыркнул, прикрывая рот рукой, но глаза у него смеялись.

— Ты это вслух сказала? — прошептал он. — Эмми, ты официально самая смешная на курсе.

— Я не хотела быть смешной, — смутилась Эмми.

— И именно поэтому это смешно, — подмигнула Дора. — Ты видишь мир так, будто он написан мелким шрифтом, а все остальные читают только заголовки.

Пятница стала днём, когда Эмми впервые не испугалась своих веснушек.

Они сидели в общей гостиной Гриффиндора. Чарли пытался научить Эмми играть в волшебные шахматы, а Дора пыталась научить их обоих делать из конфетных обёрток крошечных драконов.

— Смотри, — Чарли показал на доску. — Эта пешка выглядит безобидной, но она может съесть слона, если ты её правильно подтолкнёшь. Иногда самое тихое — самое сильное.

Эмми посмотрела на доску, потом на свои руки, на россыпь веснушек, которые сегодня были особенно яркими — потому что она смеялась, потому что ей было хорошо. И она вдруг поняла: эти веснушки — это не проклятие. Это память. Это след того, что она чувствует.

— Знаешь, — вдруг сказала она, глядя прямо на Чарли, — мои веснушки сегодня как эти пешки. Тихо сидят, никого не трогают. Но если кто-то решит, что они некрасивые… я им покажу, как они умеют кусаться.

Чарли замер. Потом медленно, очень серьёзно кивнул.

— Правильно, — сказал он. — Пусть знают, что с гриффиндорскими веснушками шутки плохи.

Дора тут же схватила обёртку и начала складывать её быстрее.

— Сделаем им доспехи! — заявила она. — Из фольги! Тогда они будут не просто веснушки, а боевые веснушки!

Эмми расхохоталась. И этот смех был уже не робким, не испуганным, а настоящим — громким, немного нелепым, но своим.

В субботу утром, когда они шли на завтрак, какой-то старшекурсник из Слизерина, проходя мимо, хмыкнул:

— Что, Маккинон, опять прячешься? Или ждёшь, пока твои веснушки сами кого-нибудь съедят?

Эмми замерла. Внутри всё сжалось, как в первый день. Веснушки обожгли кожу. Она уже хотела опустить голову, спрятаться… но тут Дора шагнула вперёд, а Чарли встал рядом, заслоняя её плечом.

Но Эмми не дала им заступиться. Она подняла голову. И сказала, глядя прямо в глаза этому парню:

— Мои веснушки не прячутся. Они просто выбирают момент. И знаешь, что? Сейчас он настал. Они говорят: «Свали, ты портишь нам завтрак».

Парень моргнул. Потом фыркнул — не зло, а скорее удивлённо. И пошёл дальше, качая головой.

Дора завизжала от восторга. Чарли посмотрел на Эмми так, будто увидел что-то невероятное.

— Ты… ты только что дала отпор, — прошептал он.

— Ну, — пожала плечами Эмми, чувствуя, как внутри что-то щёлкнуло, встало на место, — Марлен бы не стала прятаться. А я… я просто вспомнила, как она это делала. Она не кричала. Она просто смотрела так, будто знала: мир может быть большим, но её правда — больше.

— И твоя правда — это веснушки, — кивнула Дора.

— И яблоки, — добавила Эмми.

— И облака, — подхватил Чарли.

— И драконы из фольги, — закончила Дора.

И они пошли дальше, смеясь, задевая плечами друг друга, и Эмми вдруг поняла: она больше не та девочка, которая стояла в прихожей и плакала, потому что земля ушла из-под ног. Она всё ещё помнила Марлен. Всё ещё скучала. Но теперь она знала: память о сестре — это не тяжесть, которую нужно прятать. Это свет, который можно носить с собой. И делиться им.

А когда позже в тот же день профессор Спраут, глядя на неё, тихо сказала: «Вы очень похожи на свою сестру, мисс Маккинон», Эмми не сжалась. Она просто улыбнулась — чуть криво, чуть неловко, но искренне — и ответила:

— Спасибо. Это лучший комплимент, который я могла услышать.

И веснушки на её щеках в этот момент не горели. Они сияли.